|
|
Х У Д О Ж Е С Т В Е Н Н Ы Й С М Ы С Л
ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ
Соломона Воложина
|
31.12.2016 |
Некоторые картины Вадима Киреева.
|
|||
|
23.12.2016 |
|
|||
|
21.12.2016 |
|
|||
|
21.12.2016 |
Я живу жизнь или жизнь живёт меня?
|
|||
|
16.12.2016 |
|
|||
|
14.12.2016 |
|
|||
|
13.12.2016 |
Вдруг Михалков зря нападал на Ельцин-центр. Провери.
|
|||
|
11.12.2016 |
Дуракам полработы не показывают?
|
|||
|
06.12.2016 |
|
|||
|
02.12.2016 |
|
|||
|
02.12.2016 |
|
|||
|
25.11.2016 |
|
|||
|
24.11.2016 |
Три статьи о Тургеневе.
Попытка и пытка. Берусь проверить своё предположение, что роман “Отцы и дети” (1862) Тургенева не является произведением художественным, а является иллюстрацией ранее (см. тут и тут) открытого им типа ницшеанца. (Считая, что ницшеанство – это идеал, который лишь оформлен чётко в мысли философом Ницше, а существовал всегда, и задолго до рождения самого Ницше.) Как я буду проверять? Я буду исходить из того, что идеал ницшеанства оказался для русского общества, - занятого народолюбием из-за запоздавшего (лишь в 1961 году наставшего) освобождения крестьян от крепостного права, - настолько нов, что в романах, до романа “Отцы и дети” написанных, никто из читателей этого ницшеанства в своё время не осознал. Сам же Тургенев, наконец, осознал и стал писать “Отцы и дети” так, чтоб и до читателей дошло это новшество. Начнём. Зачем в первом же предложении есть слова: "в запыленном пальто” и "с беловатым пухом на подбородке и маленькими тусклыми глазенками”? Затем, чтоб издеваться от имени автора над обыденностью. А это – признак ницшеанства. "-- Что, Петр, не видать еще? -- спрашивал 20-го мая 1859 года, выходя без шапки на низкое крылечко постоялого двора на *** шоссе, барин лет сорока с небольшим, в запыленном пальто и клетчатых панталонах, у своего слуги, молодого и щекастого малого с беловатым пухом на подбородке и маленькими тусклыми глазенками”. А зачем автор появляется собственной персоной на 11-й строке романа? "Барин вздохнул и присел на скамеечку. Познакомим с ним читателя, пока он сидит, подогнувши под себя ножки и задумчиво поглядывая кругом”. Затем, чтоб ещё сильнее поиздеваться над обыденностью. Уровень этого барина-замухрышки таков (с подачи автора): "…Николай Петрович поник головой и начал глядеть на ветхие ступеньки крылечка: крупный пестрый цыпленок степенно расхаживал по ним, крепко стуча своими большими желтыми ногами; запачканная кошка недружелюбно посматривала на него, жеманно прикорнув на перила”. Себя он не ставит высоко, раз за 15 вёрст от своей усадьбы приехал на постоялый двор, чтоб встретить сына, выпускника университета, из столицы. – Вот ему достанется, наверно, от молодёжи. "Николай Петрович казался гораздо встревоженнее своего сына; он словно потерялся немного, словно робел”. “…крепко стиснул его [Базарова] обнаженную красную руку, которую тот не сразу ему подал". А приори презирает его Базаров. А рука его… красная. Что отвратительно для обычных людей. Базарова автор рисует какими-то медицинскими словами: "волосы, длинные и густые, не скрывали крупных выпуклостей просторного черепа”. – Какой-то и на вид необычный человек. Сверхчеловек – идеал ницшеанца… А вот образ вселенской скуки, столь необходимой ницшеанцу, чтоб всё-всё-всё отрицать: "Места, по которым они проезжали, не могли назваться живописными. Поля, все поля, тянулись вплоть до самого небосклона, то слегка вздымаясь, то опускаясь снова; кое-где виднелись небольшие леса, и, усеянные редким и низким кустарником, вились овраги, напоминая глазу их собственное изображение на старинных планах екатерининского времени. Попадались и речки с обрытыми берегами, и крошечные пруды с худыми плотинами, и деревеньки с низкими избенками под темными, часто до половины разметанными крышами, и покривившиеся молотильные сарайчики с плетенными из хвороста стенами и зевающими воротищами возле опустелых гумен, и церкви, то кирпичные с отвалившеюся кое-где штукатуркой, то деревянные с наклонившимися крестами и разоренными кладбищами. Сердце Аркадия понемногу сжималось. Как нарочно, мужички встречались все обтерханные, на плохих клячонках; как нищие в лохмотьях, стояли придорожные ракиты с ободранною корой и обломанными ветвями; исхудалые, шершавые, словно обглоданные, коровы жадно щипали траву по канавам. Казалось, они только что вырвались из чьих-то грозных, смертоносных когтей -- и, вызванный жалким видом обессиленных животных, среди весеннего красного дня вставал белый призрак безотрадной, бесконечной зимы с ее метелями, морозами и снегами...”. Переход к благому всё же описанию весны вокруг оказался грубо оборван криком Базарова, вонью его табака… В жизни царствует Зло. Три главы миновало. Уже по ним видно, что Тургеневу всё ясно насчёт ницшеанства, раз он так настойчиво его перед нами проводит. Даже пока ни на чём, собственно. Продолжим. Одежда Базарова "балахон” – это выражение какого-то пренебрежения к общепринятому: "- Прокофьич, возьми же их шинель. (Прокофьич, как бы с недоумением, взял обеими руками базаровскую "одеженку" и, высоко подняв ее над головою, удалился на цыпочках)”. А вот – слова Базарова о тех, из которых исторически произошёл его тип, о романтиках, тоже считающих мир отчаянно плохим, но не победительных, как их боевые наследники ницшеанцы: "-- Удивительное дело, -- продолжал Базаров, -- эти старенькие романтики! Разовьют в себе нервную систему до раздражения... ну, равновесие и нарушено”. Можно сразу задать себе вопрос на засыпку: а отчего Тургенев Базарова убил? Неужели для того, чтоб в выгодном свете подать этого мироненавистника? – Хм. Но тогда это – художественно, ибо подано через наоборот… - Вот те на. А я собрался Тургенева опустить… Я извиняюсь за свою фразеологию. Но я нарочно иду на обострение. Надо отрешиться от пиетета к великому писателю, если собираешься отнестись непредвзято. (Если это непредвзятость – попытка проверить, верно ли, что долго нельзя быть сознанию в неведении относительно сокровенного мироотношения своего хозяина.) "…но звук собственных речей сильно действует на человека, и Аркадий произнес последние слова твердо, даже с эффектом”. Насмехаться над Аркадием (я аж со школы помню это сакраментальное: "не говори красиво”) впредь будут двое: и Базаров и автор. Над братом Аркашиного папаши авторские издевательства, правда, очень и очень скрытые: щёголь… в деревне… Я не уверен, что стоит продолжать вот этак по ходу чтения романа цитировать и комментировать. Мне становится скучно. Всё тайнопружинное наперёд известно. – Вот она, эта ориентировка на открытие идеала, двигавшего автором. Заподозрил, подтверждается – не интересно. Вот и слово произнесено – нигилист. Теперь уж публика заметит такой род мироотношения. "-- Скажи: который ничего не уважает, -- подхватил Павел Петрович…”. Неужели надо самому впасть в экстремизм какой-нибудь, чтоб понимать ницшеанца? Если да, то большинству его не понять. И автору надо его убить, чтоб хоть невольно как-то приняли. Для интересности автор сделает ложный ход – дуэль. Карикатурную. Для интересности автор продемонстрирует неколебимость Базарова и перед любовью. Или что там было? Почитаем… О. Тут можно меня пнуть. За такие слова Базарова: "Исправьте общество, и болезней не будет”. Это у него светская беседа? Для ницшеанца ж мир – плох, и это неизбывно. Хм. Эта Одинцова, оказывается, ницшеанка! "Бывало, выйдя из благовонной ванны, вся теплая и разнеженная, она замечтается о ничтожности жизни, об ее горе, труде и зле...”. А Базаров в критический миг оказался в роли объекта чужой воли, а не субъектом своей воли. Смотрите на этот непереходный глагол "глянула”: “…притом его руки дрожали. Темная мягкая ночь глянула в комнату с своим почти черным небом, слабо шумевшими деревьями и свежим запахом вольного, чистого воздуха”. Одинцова большая ницшеанка, чем Базаров: "…впереди передо мной -- длинная, длинная дорога, а цели нет... Мне и не хочется идти”. Жизнь слишком скучна. Счастье невозможно. И они разошлись. "- …отчего, даже когда мы наслаждаемся, например, музыкой, хорошим вечером, разговором с симпатическими людьми, отчего все это кажется скорее намеком на какое-то безмерное, где-то существующее счастие, чем действительным счастьем, то есть таким, которым мы сами обладаем? Отчего это? Или вы, может быть, ничего подобного не ощущаете? -- Вы знаете поговорку: "Там хорошо, где нас нет"”. Невольное его признание… невольный её испуг… Каждый – не в себе… И они разошлись навсегда. "Под влиянием различных смутных чувств, сознания уходящей жизни, желания новизны она заставила себя дойти до известной черты, заставила себя заглянуть за нее -- и увидала за ней даже не бездну, а пустоту... или безобразие”. "Нет счастья в Этой жизни!” - как бы говорит этим Тургенев. И – дальше спасительная пошлость. "Появление пошлости бывает часто полезно в жизни: оно ослабляет слишком высоко настроенные струны, отрезвляет самоуверенные или самозабывчивые чувства, напоминая им свое близкое родство с ними. С прибытием Ситникова все стало как-то тупее -- и проще; все даже поужинали плотней и разошлись спать получасом раньше обыкновенного”. Это потрясающе. Так возвеличить то, что ненавистно ницшеанцу… Всё через наоборот делает артист. (Навязло уже это “ницшеанец”?) Странно, что роман только чуть за середину перешёл… Впрочем, что странного, раз Базарова ещё и убить надо. Гм. Какой же Тургенев беспощадный. Однако и мастер же изображать тонкости. Как он многократно унизил отца и мать Базарова. Мне аж жалко их стало. От себя я это переживаю. Тургенев, наверно, чтоб быть выше этой мелкости чувств, такого сопереживания от читателя если и хотел, то свысока и над читателем. Правда, помню, помню, как меня душили слёзы в конце, когда стоят эти старики у сыновней могилы, и никаким сверхчеловеком мне автор не представлялся. Тенденциозный я… Вообще, ужасаюсь. Как я могу – в угоду своим приобретённым принципам – даже сметь подозревать Тургенева в нехудожественности, раз я утирал слёзы в конце романа? Или всё же… Вон, на индийских фильмах – ого, как плачут зрители… Усиление знаемых переживаний… От плакальщиц, наверно, тоже здорово плакалось во время оно. А тут – ницшеанство… Смотрите, какая величественная жуть: " -- Я думаю: хорошо моим родителям жить на свете! Отец в шестьдесят лет хлопочет, толкует о "паллиативных" средствах, лечит людей, великодушничает с крестьянами -- кутит, одним словом; и матери моей хорошо: день ее до того напичкан всякими занятиями, ахами да охами, что ей и опомниться некогда; а я... -- А ты? -- А я думаю: я вот лежу здесь под стогом... Узенькое местечко, которое я занимаю, до того крохотно в сравнении с остальным пространством, где меня нет и где дела до меня нет; и часть времени, которую мне удастся прожить, так ничтожна перед вечностию, где меня не было и не будет... А в этом атоме, в этой математической точке кровь обращается, мозг работает, чего-то хочет тоже... Что за безобразие! Что за пустяки!” Как ни злобно это мироотношение, но… Какая красота!.. И как неуютно себя чувствуешь, если ловишь себя на холодной мысли, что этот замечательный образ принципиально недостижимого иномирия, приводящий тебя, красно говоря, чуть не в содрогание, - есть всего-навсего порождение сознания, старающегося усилить знаемое переживание, то есть что перед тобою не порождение вдохновения с обязательной подсознательной составляющей, а перед тобою простая, пусть и мастерская, иллюстрация, вторичность. – Бр. И, соответственно “бр”, - не формальному, как у меня, а содержательному (чуждости земному), - Тургенев совершенно логично заканчивает задушевную беседу товарищей ссорой. Большой он мастер. Вот, прочёл я про то, как досадовали родители на внезапный отъезд Базарова через три дня после приезда… Даже и прислуживающий Тимофеич… "…когда лошади тронулись, и колокольчик зазвенел, и колеса завертелись, -- и вот уже глядеть вслед было незачем, и пыль улеглась, и Тимофеич, весь сгорбленный и шатаясь на ходу, поплелся назад в свою каморку…”. Какая страшная жизнь, - говорит автор… Чего я не понимаю, это того, зачем Тургеневу понадобился этот пафос неумирающей любви Павла Петровича к какой-то Нелли, на которую похожа Фенечка, на которую покусился походя Базаров. Пафос, перетёкший в требование брата к брату жениться на Фенечке. И все эти политические восторги Равенства в крепостнической стране. – Неужели это такая тонкая насмешка Тургенева над старыми, беспомощными идеалистами, каким был и он когда-то? Да! Это насмешка. (Я ж пишу – почти стенографирую: прерываю чтение и записываю. Недоумение возникло – записал, и читаю дальше. Вот и дочитал до явной насмешки.) "…А я, как только он женится, уеду куда-нибудь подальше, в Дрезден или во Флоренцию, и буду там жить, пока околею". Павел Петрович помочил себе лоб одеколоном и закрыл глаза. Освещенная ярким дневным светом, его красивая, исхудалая голова лежала на белой подушке, как голова мертвеца... Да он и был мертвец”. Какая-то особая жестокость у ницшеанца Тургенева – она какая-то мягкая жестокость. Вообще, как здорово книгу читать, а не, скажем, смотреть экранизацию. – Можно в любом месте прекратить чтение и подумать. А подумать есть о чём. В братьях Николае и Павле Кирсановых Тургенев осмеял тип идеала, соответствовавшего так называемому гражданскому романтизму. Его исповедовавшие люди участвовали в многочисленных европейских революциях XIX века. Николай предал свой идеал, не женившись на крепостной Фенечке, а всего лишь переведя её жить в свой дом. А Павел послужил живым примером перерастания гражданского романтизма во что-то маньеристского типа – в веру в благое сверхбудущее, во имя которого и делаются поступки в настоящем: хранить верность любви к какой-то Нелли и быть живым, пусть и непонятным, укором предателю-брату. Базарову же отводится (в сюжетном ходе неудачной любви к Одинцовой) роль временного предателя ницшеанства в пользу романтизму. Этим двум романтизмам уготовано презираемое автором мироотношение. А вот второе внедрение автором себя-натурального – в текст: "- …Одно слово: будемте приятелями по-прежнему. То был сон, не правда ли? А кто же сны помнит? -- Кто их помнит? Да притом любовь... ведь это чувство напускное. -- В самом деле? Мне очень приятно это слышать. Так выражалась Анна Серге |