TopList Яндекс цитирования
Русский переплет
Портал | Содержание | О нас | Авторам | Новости | Первая десятка | Дискуссионный клуб | Научный форум
-->
Первая десятка "Русского переплета"
Темы дня:

Ещё многих дураков радует бравое слово: революция!

| Обращение к Дмитрию Олеговичу Рогозину по теме "космические угрозы": как сделать систему предупреждения? | Кому давать гранты или сколько в России молодых ученых?
Rambler's Top100
Rambler's Top100

Золотые прииски Юлия Андреева  Обозрение Алексея Шорохова  Книга Писем Владимира Хлумова  Классики и современники  Критические заметки Андрея Журкина 
Дискуссия

ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ
Соломона Воложина

Х У Д О Ж Е С Т В Е Н Н Ы Й      С М Ы С Л


26.12.2017
14:59

Хорошо о Серебренникове.

    Задумываясь о своей жизни в целом, я прихожу к выводу, что наиболее на неё повлиял учитель физики Вадим Фёдорович Цыбуляк. Природа оказалась с тайной. С тайной . . .

25.12.2017
16:57

Правота и неправота Шкловского.

    Вы знаете, что такое перфекционизм? – Это убеждение, что наилучшего результата можно (или нужно) достичь. В патологической форме — это убеждение, что . . .

24.12.2017
22:01

Трубецкой и Ковальчук.

    Хорошо было мне с Берксом, шершаво изобразившим в 1979 году Эйнштейна, наплевательски относившегося к своему внешнему виду ради, получалось у меня, спасения людей . . .

22.12.2017
19:37

Нне зннаю.

    Смею ли я пытаться приближаться к толкованию рассказа Бунина “Чистый понедельник” (1944)… со своими сомнительными методами. Должен сказать, что надо мной довлеет . . .

20.12.2017
16:00

Совпало.

    Кто меня знает, знает, что я люблю, чтоб в произведении искусства было ЧТО-ТО, чему не находится слов, по крайней мере, поначалу. Я сидел, читал книгу маленьких эссе . . .

19.12.2017
20:07

Почему так мягко отвергнута советская власть.

    Продолжая название: в фильме Мельникова “Здравствуй и прощай” (1972). Написанию этой статьи я обязан злости. На низкий культурный уровень центрального . . .

16.12.2017
12:24

Свиридов.

    Есть такой термин – разорванное сознание. Оно часто случается в переходные эпохи. И я страннейшим образом являюсь его представителем. Потому страннейшим образом, . . .

12.12.2017
18:41

Смута.

    Смута в душе моей, читатели. Не ошибся ли я с Прилепиным? И вообще, не предвзят ли я по отношению к ницшеанскому идеалу? И ещё более, не оторвался ли я уж слишком от . . .

06.12.2017
14:54

Отчего бывает не сразу понятно.

    Хорошо, знаете ли, посмотреть кино, как-то не понять его, пойти гулять и начать пробовать найти то, что объяснит всё-всё-всё непонятое, и… найти то, единственное . . .

05.12.2017
12:33

Вот это да!

    Столетию Великой Октябрьской Революции посвящается. И “Время, вперед!” Швейцера с гениальной музыкой Свиридова было не пропагандой социалистической . . .

04.12.2017
21:07

Мгновенье, ты прекрасно.

    Я стал слишком опытным. Это плохо. Мне слишком быстро становится ясно, каким идеалом движим был автор. Скажем, Прилепин, когда в конце его “Греха” (2007) я читаю: . . .

27.11.2017
13:47

Разорванное сознание.

    Текст, который ниже, возбуждён чтением книги Илличевского “Справа налево” (2015). Но у меня большая проблема. Кое-что, о чём я хочу писать, не общепринято. И мне . . .

23.11.2017
13:50

Глубина оптимизма Свиридова.

    Не спросясь вашего позволения, читатель, я начну очень издалека. Но вы не будете в накладе. Шубин упрекает Карла Маркса в самообмане, дескать, революционные дела в . . .

19.11.2017
12:23

Царя жалко.

    Пишу по сомнительной привычке отчитываться. Фильм “Матильда” настолько нашумел*, что не посмотреть его я не мог. А посмотрев, вот, отчитываюсь. Не стоил он шума . . .

10.11.2017
16:42

Несколько догм.

    Необходимо начать с себя. У меня есть товарищ. Соученик в 4-го класса. 70 лет, получается, мы с ним знакомы. Он совершенно чурается искусства, а тем более – . . .

09.11.2017
14:16

Эстетический аморализм.

    Только что произошло чудо. Я кончил читать роман Леонтьева “В своём краю” (1864). И чудо было в том, что я не мог оторваться от чтения. Я даже терял представление о времени. Вчера даже зачитался допоздна. Как молодой.

    А я очень старый. Последнее время я почти не могу читать то, что считается художественной литературой и премируется. То же – с кино.

    Одно объяснение этому я знаю точно. – Как ни быстро изменяется жизнь, как ни отстал я от неё, во мне всё равно царит уверенность, что я всё, по сути, уже знаю. И познавательная функция искусства для меня перестала существовать. По похожей причине – и компенсаторная функция искусства. Я ж почти не живу – и утешаться незачем.

    Но есть другое объяснение. – Что я дожил-таки до правильно понимания, что такое настоящее искусство (а это – в пяти словах – общение подсознаний автора и восприемников), и на такие произведения редко когда можно наткнуться.

    Автор, мол, движим подсознательным идеалом; потому не знает, как его выразить; потому ему в сознание приходят или неожиданные образы этого идеала (1), или приходят на ум такие (противоположные друг другу) образы, что их, скажем так, геометрическая сумма даёт тот самый подсознательный идеал (2). – В первом случае этот подсознательный идеал можно расшифровать, ибо он иносказание. Во втором – только угадать.

    Научность в обоих случаях состоит только в одном – что образов много и все они (если автор гений) дают одну и ту же рациональную расшифровку (1) или угадку (2).

    И наличие такого подсознательного и составляет художественность.

    А ненаучная метка художественности для простых людей – они чуют ЧТО-ТО, и им это нравится. Почему – невозможно объяснить.

    Вот я и подозреваю, что в романе “В своём краю” я, наверно, чуял это ЧТО-ТО, и потому был настолько увлечён.

    Парадокс состоит в том, что, несмотря на неожиданность образа, в случае 1-м, и яркую противоречивость пары образов друг другу, в случае 2-м, эти, казалось бы, вполне осознаваемые вещи в упор не осознаются. И хоть ты тресни! – Сперва, во всяком случае.

    (Если б осознавались – стало б скучно читать. В том состоит почти признак нехудожественности. Потому “почти”, что из-за первоначального непонимания, что к чему, тоже скучно становится.)

    Слава богу, когда я кончил читать, до меня дошло, что я читал обман. Автор будто бы благоволит Рудневу, доктору (он всё сделал – прямо чувствуется воля автора), чтоб тот стал счастлив. Вопреки плохим предпосылкам: он сирота; он недворянин в обществе дворян, он очень стеснительный в обществе раскованных, он бедный в обществе небедном. И… создана ему какая-то тепличная атмосфера: соседка его дяди (к которому он приехал после получения диплома, в Деревягино, чтоб лечить крестьян), Катерина Николаевна Новосильская, из Троицкого, смысл своей жизни видит в облагодетельствовании окружающих. – Досталось и Рудневу. Дядя его обожает. С освобождением крестьян (без земли), земля дяди перейдёт по наследству Рудневу. Девушка, в которую Руднев влюбляется, Любаша, влюбляется в него, да так, что очень инициативна, и перебарывает всю того застенчивость и диковатость. Отказав князю Самбикину, который кстати помедлил с предложением ей, хоть сперва оба нравились друг другу. Даже рассерженность бабушки за этот её отказ оказывается преодолена уговорами, и бабушка выделяет Любаше приданное. Что ни деяние Руднева на врачебном поприще – то удача, то любовь пациентов. Доходы его растут.

    И всё – обман. Потому что сердце автора отдано приверженцу эстетического аморализма, приблудному учителю детей графини в Троицком, Милькееву. Для чего роман – есть трагедия жизни этого Милькеева. Такая трагедия, что аж, сочувствуя нежным читателям, не сказано, в чём она. Сам эстетический аморализм – по той же причине – дан лишь в разговоре этого Милькеева. Потому же, как ни влюблены в него все женщины, он ни с одной даже не поцеловался.

    Но наиболее поэтичен в романе момент, когда влюблённая по уши в Васю Руднева Любаша на секунду улетает от него душою к Васе Милькееву…

    "Он рассказывал ей то самое, что он решился рассказывать про себя Милькееву: про детское горе свое, про мать и дядю, про других недобрых родных, про разнородные муки молодости, которые теперь уже казались чем-то далеким и почти невероятным, наконец, про свою дружбу с Милькеевым...

    -- Хороший ли он человек? -- спросила Любаша.

    -- Я другого такого не знаю! -- отвечал Руднев с восторгом. И объяснил ей, почему он считает его таким, а не иным.

    -- Мне кажется, он такой самолюбивый и для самолюбия своего готов все сделать... И все-таки, я думаю, что он фарсит-таки, важничает немного...

    -- Бывает! но он имеет, по-моему, больше прав на это, чем другой!.. Скажите, любили ли вы его хоть на минуту?

    -- Разве можно любить на минуту? Любить можно только всегда; я с ним так шалила, шутила... Нравился он больше при других, в обществе...

    -- Как это странно, -- заметил Руднев, -- он то же самое мне говорил об вас; я спросил раз у него: хотел ли бы он на вас жениться, а он отвечал: нет, я танцевать с ней хочу на всех вечерах, и за ужином, и за обедом рядом всегда хотел бы с ней сидеть и воображать... воображать; что мы друг друга не сегодня завтра полюбим страстно и без последствий...

    Любаша на это не отвечала, и легонькое облако пробежало по ее лицу.

    -- Это нехорошо, -- сказала она минут через пять, -- это нехорошо, что я чувствую; мне стало что-то досадно, зачем это он так сказал; к чему это я так почувствовала? Вы мне простите это?

    Руднев только пожал плечами и угрюмо отошел прочь.

    -- Не уходите, -- сказала она кратко, -- не уходите, я разве дурно делаю, что во всем признаюсь вам? Я еще не привыкла к вашему лицу, не знаю, когда вы сердитесь и когда конфузитесь...

    -- Не ухожу! Не ухожу-с! Куда я пойду от вас? Ну, посудите сами, разве я в силах уйти от вас?

    -- Какой суровый, и какой молодой! -- сказала Любаша, качая головой, -- как строго глядит, и сам какой еще молодой; что за лицо у вас, нежное, как у барышни... ничего еще здесь почти нет...

    И, задумавшись на минуту, она провела рукой по его подбородку и щекам.

    -- Братец мой младший, Сережа... нет, не Сережа -- другой брат, Вася... Посмотрите-ка на меня. Отойдите от двери; что я вам скажу, чтобы никто не видал. Руднев отошел от двери, и Любаша, вдруг указав пальцами на него и на себя, поспешно сказала: "это мой брат, Вася, а это я...", поцаловала его в губы, но слегка, истинно по-братски, и ушла спать, а Руднев простился с хозяевами и уехал к себе.

    "Чем-то это все кончится? -- думал он дорогой…”.

    Какая прелесть эта жуть принципиальной неопределённости будущего!

    Миг поставлен ценностью равным целой жизни.

    А это – иномирие. Достаточно неожиданно, по-моему, для обычных людей и обычной жизни. И уж, во всяком случае, неожиданно для 1864 года. (“Приключениям Алисы в стране чудес” будет написано только через год, а первое произведение Ницше – через 8 лет.)

    Вот эта сцена – есть образ иномирия. А из-за неожиданности – её вполне можно считать порождённой подсознательным идеалом. И имя ему – ницшеанство.

    Оно происходит от мнения, что принципиально ужасна – жизнь. Из-за отсутствия в ней окончательного преобладания Добра над Злом, как по христианству. Из-за чего надо стремиться к иному иномирию – “над Добром и Злом”. И любить смерть. Не бояться её. Или увечья.

    И образом приятия этого в романе является умолчание, что ж плохого случилось с Милькеевым. И таким же образом – стремление Милькеева (и увлекаемого им с собой Богоявленского и младшего Лихачёва) к гарибальдийцам (на игру со смертью). И предложение старшего Лихачёва, дескать, лучше – в Герцеговину (тоже на игру со смертью). И то же – одобрение существования (до сдачи Шамиля) в России постоянной войны на Кавказе.

    Наоборот, образом неприятия противоположного отношения к смерти является сама специальность Руднева – врач. Образом неприятия ценности мига (раз жизнь – зла) является неотвратимое (из-за их душевных склонностей) счастье Руднева с Любашей. Это – образ скуки: непорочная их любовь и жизнь. – Образ очень скрытый, например, скрытый тем, что главный герой будто бы Руднев (Милькеев появляется в повествовании только в третьей главе).

    Можно, конечно, сказать, что раз Леонтьев так тщательно прячет образ, то о каком подсознательном идеале может идти речь. – На это я отвечу, что до иномирия-то нехристианского от этого образа ведь очень далеко по цепи умозаключений. Осознанность иномирия при этом вполне обоснованно представляется слабой.

    Само время действия – накануне отмены крепостного права – представляется очень и очень скрытым художественным образом. Эта отмена ж открывает дорогу России в глобализм (если не постесняться актуальности). И эта же реформа есть удар по традиционализму (который, если опять не постесняться, теперь видится спасением человечества от американского глобализма, ведущего человечество к смерти от перепроизводства и перепотребения, в том числе и медицинского, к смерти от прогресса).

    Последние слова романа такие:

    "-- Они счастливы тем, что они таковы -- каковы есть! -- докончил Лихачев”.

    В смысле – разнообразны, судя по контексту.

    Так глобализм-то как раз против разнообразия, он – за унификацию, стандартизацию. Те дешевле в производстве.

    Так зато оптимизм последних слов – персонажа, а не автора. Автор в пессимизме. Началась ускоренная утрата Россией своей самобытности.

    Авторская дистанция тут – тоже образ, и тоже подсознательный, авторского осознаваемого идеала так называемой цветущей сложности, примером чего была (да не будет в будущем Россия, как это видно в 1864 году по Западной Европе). А цветущая сложность это что иными словами? – Это пребывание над Добром и Злом (что уже в подсознании). Или – в Красоте (что в сознании, для массового потребления приспособлено).

    Вся сладостная в романе атмосфера умиротворения дворянских гнёзд – для массового потребления. Тогда как на самом деле, для элитарного потребления, это скрытый плач из-за накатывания (с этой отменой крепостничества) равенства как серости. Массовости взамен эстетики. Политкорректности взамен бескомпромиссности.

    Всё это я говорил о первом способе проявления подсознательного идеала – о подсознательной образности.

    А второй способ – столкновение двух “хорошо”: нравственности (Руднев) и свободы (Милькеев), подыгрыша Рудневу сюжетным хэппи энд (который вызывает сочувствие) и подыгрыша Милькееву трагичностью (которая тоже вызывает сочувствие), - это столкновение высекает подсознательный катарсис. Который если осознать (если осенит), то называть его можно тем же иномирием, что “над Добром и Злом”. Его не существует, такого места. Потому оно и иномирие.

    Но ЧТО-ТО – было тёмное ощущение на каждой строчке, что тут говорится не только о том, что написано буквами.

    Первые слова какие? – ""Каких страданий не переносит человек!.."”…

    1 сентября 2017 г.

Что говорят об этом в Дискуссионном клубе?
339896  2017-11-09 14:18:59
Константин Бучельников
-

08.11.2017
10:27

Утрилло.

    Я могу быть собою доволен. – Я мельком увидел кусочек картины… Нет не так. Картину-то мельком я увидел всю. Но врезался в память глухой забор. И я себе сказал, что . . .

07.11.2017
09:28

Раз на раз не приходится?

    Восхитившись “Грехом” Прилепина, я стал читать вещь “Санькя” (2006). – Не идёт. И не потому, что предмет изображения – отвратный: нацболы, а потому что в каждой . . .

03.11.2017
15:03

Ущербность. Чья?

    Норштейн сумел уловить в рисунках своего мультфильма то, что историки и аналитики так тщетно пытаются определить как "менталитет" русского человека, и именно в . . .

02.11.2017
15:15

По поводу фильма "Союз-7".

    Нахожусь в положении, отдалённо похожем на положение Джанибекова и Савиных. Я ведь обычно зачем берусь писать? Чтоб объяснить себе и читателям моим, что мне . . .

1|2|3|4|5|6|7|8|9|10 >>

 

Добавить статью

 

Редколлегия | О журнале | Авторам | Архив | Статистика | Дискуссия

Содержание
Современная русская мысль
Портал "Русский переплет"
Новости русской культуры
Галерея "Новые Передвижники"
Пишите

Русский переплет

© 1999 "Русский переплет"

Copyright (c) "Русский переплет"
Rambler's
Top100   Rambler's Top100

Rambler's Top100