|
|
Х У Д О Ж Е С Т В Е Н Н Ы Й С М Ы С Л
ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ
Соломона Воложина
|
06.12.2016 |
|
|
02.12.2016 |
|
|
02.12.2016 |
|
|
25.11.2016 |
|
|
24.11.2016 |
|
|
23.11.2016 |
Подсознательное предвидение разрыва.
|
|
14.11.2016 |
|
|
13.11.2016 |
До чего доводит то, что нечего читать.
|
|
12.11.2016 |
|
|
09.11.2016 |
|
|
06.11.2016 |
|
|
05.11.2016 |
Андерсон, который не сказочник.
|
|
04.11.2016 |
|
|
28.10.2016 |
|
|
26.10.2016 |
|
|
24.10.2016 |
|
|
21.10.2016 |
|
|
19.10.2016 |
|
|
17.10.2016 |
Страсти по Гроссману. 1.1 Я про Гроссмана услышал в перестройку. А та очень скоро стала мне подозрительна, что дело ведётся к реставрации капитализма. И, хоть я был противником лжесоциализма, но считал его более полезным. Его лживость, мол, будет отвергнута рано или поздно. Капитализм же всё вернёт обратно, и до коммунизма станет дальше, чем при лжесоциализме. Гроссмана славили, мне так помнится, либералы, сторонники капитализма. И – мне не хотелось читать публицистическое, как я предполагал, а не художественное произведение Гроссмана. Но теперь мне нечего делать, а его книга “Жизнь и судьба” (1960) стоит себе на полке. Вот я и решил читать и демонстрировать свою эстетическую предвзятость. И пусть меня автор попробует сломать. Во втором же абзаце меня неприятно поразил какой-то с самолёта, что ли, взгляд. "Дыхание лагеря чувствовалось за много километров, - к нему тянулись, все сгущаясь, провода, шоссейные и железные дороги. Это было пространство, заполненное прямыми линиями, пространство прямоугольников и параллелограммов, рассекавших землю, осеннее небо, туман”. Что-то нечеловеческое. И с точки зрения тоже нечеловеческой. Что это за лагерь? Для заключённых? Гроссман выражает своё “фэ” такому лагерю, показывая к нему приближение таким нечеловеческим? Я угадал. Через несколько строк читаю: "В их [бараков] однообразии выражалась бесчеловечность огромного лагеря”. Ничего хорошего нет в том, что я угадал. Хорошее – это если, наоборот, неожиданное что-то. Хорошее эстетически. Оно радует и самого автора, что б ни было предметом его изображения. Но это, наверно, происходит, если автором двигает подсознательный идеал, если он заставляет появиться то, что вызывает у сознания удивление, а потом и восхищение из-за того, что оказывается соответствующим пока недопонятно чему. А у Гроссмана, подозреваю, нет ничего подсознательного. Он собрался образно выразить знаемое. Пусть и потенциально знаемое. В самом деле: отрицаемая им "бесчеловечность” в его мозгу уже “сидела”, когда он написал первое же предложение: "Над землей стоял туман”. Из-за неё произошли и процитированные негативности: "прямыми”, “прямоугольников”, “параллелограммов”. Где-то я читал, что полезно не называть главное слово, которое автора возбуждает. Так Гроссман это правило нарушил и выдал "бесчеловечность” очень быстро. Он пишет с плохо сдерживаемой ненавистью. Тенденциозно. То есть нехудожественно. – Вот и я буду писать с брезгливостью к такому автору-нехудожнику. (Я ж теперь только то считаю художественным, что произошло из подсознательного идеала. Есть и более мелкие подсознательные сферы. Например, установки. Скажем, на русский язык. Или, скажем, на писание гневной филиппики. Каковой я и подозреваю весь огромный роман Гроссмана. – Так эти мелкие подсознательности я художественными не считаю. Пусть и окажусь единственным на планете, кто стал в такую позицию.) Впрочем, следующий абзац, развивающий тему бесчеловечности, вызвал у меня ассоциацию, которую можно связать-таки с подсознанием автора: "В большом миллионе русских деревенских изб нет и не может быть двух неразличимо схожих. Все живое - неповторимо. Немыслимо тождество двух людей, двух кустов шиповника... Жизнь глохнет там, где насилие стремится стереть ее своеобразие и особенности”. Ассоциация эта – чисто моя: пагубность связи идеи коммунизма с идеей неограниченного прогресса. Материального. В 1960-м году, по-моему, экологическое движение ещё не начиналось. Перспектива гибели человечества от неограниченного прогресса, открывшаяся Римскому клубу учёных, привела только через 12 лет к заказу Медоузу исследовать вопрос. Скоро, считая с 1960 года, на планете начнётся подспудный поворот к традиционализму (от либерализма, в итоге ХХ века победившего всех идейных врагов: и фашизм, и так называемый социализм). А у Гроссмана уже, вон, читаем позитив касательно "деревенских изб”. Мало того, полностью замордованный в ХХ веке анархизм (самоуправление) у Гроссмана брезжит как альтернатива тоталитаризму: "своеобразие и особенности”. В подсознании брезжит. Ибо в сознании – "насилие”. И – этот проблеск подсознательного образа (неявно подсознательного) тут же заставил в следующем предложении выдать явно подсознательное – противоречивость: "Внимательный и небрежный глаз седого машиниста…”. Понимаете? Какой же он, взгляд: внимательный или небрежный? Не бывает же одновременно и такой, и наоборот. – Зато бывает в искусстве. И есть подсознательная равнодействующая его. И её, ой, как трудно осознать. Машинист паровоза седой. Он не первый раз сюда приезжает. Тут нет ничего хорошего. Потому его взгляд небрежный. Но паровоз – штука опасная сама по себе. Надо быть внимательным ко всему. Нет. Я пока не могу понять эту противоречивость. А зачем вдруг броский эпитет: "бычий красный глаз светофора”? Боюсь, затем, что Гроссман вспомнил, что он пишет так повсеместно называемую художественную прозу, значит, надо-де живописать. Оживляж, по-плохому говоря. "Мелькнула освещенная электричеством будка, очередь машин у опущенного полосатого шлагбаума, бычий красный глаз светофора”. Плохо, если я угадал. Даже если и ассоциируется бой быков как вид жестокости человеческой. Далее – обескураживающее. Я было настроился, что речь идёт о ГУЛАГ-овском лагере, а оказалось – о немецком. И – только имена собственные выдают Германию. – Гроссман предсказывает обычный тезис российских либералов 80-90-х годов, что разницы между нацизмом и сталинизмом – нет. Тогда как разница есть. В происхождении хотя бы. Сталинизм произошёл из-за теоретической ошибки, что революция в России будет началом Мировой революции. А та не наступила. СССР оказался, как осаждённая крепость. Из-за того – централизация и жестокость власти. А нацизм произошёл из доведения до максимума общечеловеческого мнения о превосходстве своей нации над другими. Это, если тоже ошибка, то не теоретическая, а укоренённая в генетической памяти. Люди так произошли – путём осознания себя людьми в отличие от нелюдей, неоантропов, в общем стаде с которыми они жили, от которых люди бежали (теория Поршнева). А в процессе побега всех чужих считали нелюдьми и убивали. Лишь спустя тысячелетия дошло до пока неубивания (до превращения в рабов). Так что ошибка в СССР была ошибкой социального порыва вперёд. А ошибка в Германии была ошибкой возвращения назад, к доистории. То есть из победы либерализма над нацизмом, не следовало, что и лжесоциализм должен быть побеждён либерализмом же, а не настоящим социализмом (при котором с каждым днём всё больше самоуправления). (По мнению Александра Зиновьева первый кризис строя, альтернативного обычному капиталистическому, вполне мог быть преодолён на собственной основе, как все кризисы послеренессансного капитализма преодолевались на своей основе. Достаточно было, - добавлю я, - просто случая – чтоб не оказались у власти предатели строя, Горбачёв и Яковлев.) Другое дело, что не исключено, что из-за необходимости капитализму разделяться на метропольный и периферийный, Россия, относившаяся к периферийному, и без революции 1917-го почувствовала б себя, как осаждённая крепость (как нынче), и централизация б ей была уготована в любом случае – из-за её величины и полутысячелетней непривычки подчиняться. 1.2 Я не верю, что кому-то из сидящих в лагере может быть известно такое обобщение: "…итальянский священник Гарди, сказал Мостовскому, что в лагере живут люди пятидесяти шести национальностей”. Дальше идут другие обобщения лагерной картины, которые не могут быть внутренней речью какого-нибудь из узников, а могут быть только рассуждениями человека чуть не 20 лет спустя, т.е. автора. – К художественности это не имеет никакого отношения. Это – публицистика. Не верю: "Во власти уголовного над политическим заключенным также проявлялось новаторство национал-социализма”. – При сталищине это раньше появилось. А вот неожиданное – какое-то восхищение порядком, поддерживаемым самими заключёнными. И всё это, оказалось, было внутренним монологом Мостовского. – Не верю. Разве у попавшего в концлагерь есть силы философствовать. 1.3 А это что: ново – как скучно живут "особо интересные для гестапо заключённые”? По очереди убиваемые… Род дома отдыха. 1.4 - 6 Я не могу себя заставить поверить, что мыслимы рассуждения заключённых об идеях в каких бы то ни было особых бараках концлагеря. А похоже-то ведь на то, что было в 1957-м на Всемирном фестивале молодёжи и студентов – было очень интересно общаться совсем с другими людьми. Мы, советские, помню раз, окружили какого-то француза и наседали на него за потогонную систему труда, а он вдруг окрысился и закричал, что он сам коммунист, а как-де мы вот терпим, что нам какую-то лапшу на уши вешают про антипартийную группировку (кто там был?.. и примкнувший к ним Шепилов?.. и на каком языке мы говорили?..) Не ве-рю Гроссману. Тысячу раз – условность. Но. Просто на дворе хрущёвская оттепель. Стало можно рассуждать вслух наново, что такое социализм, ибо нехорошо что-то с ним. Настолько, что, вон, аж культ личности был. Вот и Гроссман решил порассуждать. А как? Где могли сойтись радикально разные мнения? Именно радикально. – Не в обычной жизни в СССР. Вот и появился концлагерь с 56-тью языками и барак, где "особо интересные для гестапо заключённые”. Но такое соображение не добавляет мне убедительности повествования. А Гроссман – старается. В его оживляже проходят экзотические судьбы. А я не могу отделаться от впечатления натянутости (в условиях концлагеря ж) таких сочетаний: "Он возвращался с работы замазанный глиной” и "Он садился и улыбался”. То есть не замученный, есть желание рассуждать. А про того, к кому сходились рассуждать, Мостовской, и вовсе – как-то умалчивается – не работает он, что ли… 1.7 О. Мне стало ясно, что Гроссман старается быть оригинальным, давать неожиданное, быт… на войне. "- Да, после такого денька можно от разрыва сердца умереть. Потом он рассмеялся, сказал: - В дивизии днем в уборную выйти - страшное, немыслимое дело! Мне рассказывали: начальник штаба у Людникова плюхнулся в блиндаж, крикнул: "Ура, ребята, я посрал!" Поглядел, а в блиндаже докторша сидит, в которую он влюблен”. 1.9 Военная экзотика впечатляет: "Вдруг он понял: немцы подожгли нефтебаки, и горящая нефть хлынула к Волге. Казалось, не было уже возможности выбраться живым из этого текучего огня. Огонь гудел, с треском отрываясь от нефти, заполнявшей ямы и воронки, хлеставшей по ходам сообщения… Огонь подымался на много сотен метров вверх, унося облака горючего пара, которые взрывоподобно вспыхивали высоко в небе”. 1.10 Обычность тоже поразительна: "…в воздухе стоял непрерывный железный свист”. “…чувство радости, что где-то рядом находится Родимцев. Это удивительное чувство, возникшее в ночном бою, где в трех шагах не различишь, кто это рядом - товарищ или готовый убить тебя враг, связывалось со вторым, не менее удивительным и необъяснимым ощущением общего хода боя, тем ощущением, которое давало солдатам возможность судить об истинном соотношении сил в бою, предугадывать ход боя”. 1.11 Следующее удивительное, которое я б хотел процитировать, я цитировать не могу – слишком много. О переживании прихода и ухода победы в бою. Я проверил. Гроссман таки сам ходил в атаки. "В бою секунды растягиваются, а часы сплющиваются”. Здорово. Я это знаю по себе, как медленно и плавно поднималась в воздух и летела по дуге моя спутница, которую сбил автомобиль. "А рукопашный бой происходит вне времени”. М-да. Этого я не знаю. Разве что, когда я подобрал растворитель, и у меня стали, наконец, не скатываться, а накладываться мазки масляной краски, и я вдруг почувствовал, что могу изобразить всё, просто всё, что ни захочу. Время пропало. 1.12 М! Скрипичная игра в бетонной трубе (наверно, канализационной в прошлом). Играл… парикмахер. Потом – запах одеколона. Это – после контратаки, в которую ходил штаб дивизии… - Чудеса. 1.13 Боже, как пронзительно! "Зарево над Сталинградом, медленный гром в небе, - все это потрясало своей огромной, не зависящей от командующего страстью и силой. Среди грохота пальбы и разрывов со стороны заводов доносился чуть слышный протяжный звук: а-а-а-а-а... В этом протяжном крике поднявшейся в контратаку сталинградской пехоты было нечто не только грозное, но и печальное, тоскливое. - А-а-а-а-а, - разносилось над Волгой... Боевое "ура", пройдя над холодной ночной водой под звездами осеннего неба, словно теряло горячность страсти, менялось, и в нем вдруг открывалось совсем другое существо, - не задор, не лихость, а печаль души, словно прощающейся со всем дорогим, словно зовущей близких своих проснуться, поднять голову от подушки, послушать в последний раз голос отца, мужа, сына, брата...”. Я, кажется, не пожалею, что стал читать эту книгу. Нет! Я увлёкся. Просто я не был на войне. Это со мной работает познавательная функция искусства. Меня же интересует иная – испытательная, воздействующая подсознанием автора на подсознание читателя. – Надо не поддаваться. 1.16 Какое-то дремучее мещанство тыловое описано. С большой подробностью. (Я задремал.) 1.17 Штрум. |