TopList Яндекс цитирования
Русский переплет
Портал | Содержание | О нас | Авторам | Новости | Первая десятка | Дискуссионный клуб | Научный форум
-->
Первая десятка "Русского переплета"
Темы дня:

Ещё многих дураков радует бравое слово: революция!

| Обращение к Дмитрию Олеговичу Рогозину по теме "космические угрозы": как сделать систему предупреждения? | Кому давать гранты или сколько в России молодых ученых?
Rambler's Top100
Проголосуйте
за это произведение

 Роман с продолжением
30 мая 2010 года

Валерий Куклин

 

 

Голосовать с этой страницы!

В Е Л И К А Я С М У Т А

 

Предыдущее

Роман-хроника

 

 

(продолжение двадцать девятое)

 

П О Х О Д

О том, как многотруден был путь новгородских ополченцев по замерзшей Волге, ибо далеко не в каждом городе ждали их с радостью и приветливо

 

1

 

До Городца двигались прямо по Волге. Ехали широко, не теснясь, не друг у друга в хвостах, а занимали чуть не всю ширь могучей реки. По пробитой рыбными караванами меж торосов дороге двигались обозы. Сани от саней скользили в пяти саженях, с одним лишь возницей на каждом облучке. Между возами шли пеше по два ратника с баграми в руках на случай, если лед не выдержит, треснет, было бы кому и чем спасти человека и добро.

- Зело заботлив Козьма Захарович, - переговаривались в войске. - Людей бережет. В других ратях таких воевод не бывало.

- Так казначей он - не воевода, - замечали другие с лукавыми улыбками на устах.

- Как ни назови - всё равно воевода.

Двигались быстро. Задерживались только на ночлеги, сходя со льда на берег, разбивая там походные шатры, разжигая костры и засыпая под трескучий мороз на разбросанных прямо на снегу попонах.

Кормил на ночь ратников Козьма Захаров вдоволь. А утром, едва гудошники трубили побудку, требовал поскорее собираться, разобрать у получивших в ночь сотников сухари с сушенным мясом и спускаться на лёд.

Так за трое суток, самим себе на удивление, достигли они Городца - поселения древнего, сожженного и порушенного татарами не единожды, а потому с жителями по отношению к русскому воинству радушными. Городчане сумели принять в малом числе домов своих все ополчение на постой. Наутро горожане присоединили к новгородцам своих еще пятьдесят шесть добровольцев - вместо восьмерых помороженных и простуженных, оставленных здесь для лечения. И еще городскую денежную да пушную казну свою, да еще собранные самими жителями пожертвования сдали Минину. Проводили с хоругвями и с торжественным пением.

До Юрьевца дошли скоро, добрались в тот же день. И оказались вовремя - застали стоящий в устье впадающей в Волгу речонки пустой рыбный караван, возвращающийся из Ярославля домой в Казань и в села на Оку.

Вот из-за каравана того и случилась первая серьезная размолвка между воеводами...

 

2

 

Минин решил забрать в войско все сани обоза, а Пожарский опротивился. Спор тот случился в присутствии обоих нижегородских воевод, Репнина и Алябьева, да еще при двух полковых головах.

- То - изменники нашему делу! - возмущался Минин. - Они знали про наше решение идти против поляков, а с рыбой прошли мимо Нижнего Новгорода, нам не дали снеди, доставили ее в Ярославль. А Ярославль - град, присягнувший Владиславу. Оттуда снедь везут в Москву для кормления поляков. Отнять у купцов возы - значит, наказать их за измену и не дать им ударить себе в спину.

Пожарский возражал:

- Не присягнувший на верность - не есть изменник. Не мы ныне, а войско Заруцкого и Трубецкого правительствуют на Руси. Мы идем в помощь им. Купцы добывают себе пропитание торговлей рыбы - и мы не вправе наказывать их за желание заработать.

- Пустословием занимаешься, князь! - в сердцах выругался Минин. - Измену родишь. Сам потом будешь локти кусать - да поздно будет. Будь моя воля - я бы повесил всех этих купцов в назидание остальным изменникам. И про то, что наше войско не признает главенства над собой Заруцкого с Маринкой и его воренка, они тоже знали. Не поляки - так Заруцкого казаки ту рыбу возьмут. Почему лукавишь, Дмитрий Михайлович? Скажи: какой твой интерес в этих купцах? Доверься нам.

Один из полковников, пришедший в избу, где шел этот разговор, за хлебным довольствием, сказал:

- Думается мне, купчишки те - из сел в поместьях князя. Встречался с ними я. С караванов тех рыбных платят они оброк Дмитрию Михайловичу.

Репнин вскинул глаза на Пожарского и, как всегда, промолчал, а Алябьев спросил:

- Верно говорит полковник, князь? Твои это люди?

И Пожарский, краснея от стыда, кивнул:

- Пятеро - мои.

Пятеро из восьми купцов - это много. Так понял каждый присутствовавший.

- Так объяснись, воевода, - сказал тогда Минин. - Пошто согласие дал идти с нами против врага, а сам торгуешь с латинянами?

Глаза Пожарского вспыхнули гневом, но он сдержал себя и объяснил:

- То хлеб купцов - торговать рыбой. Рыбу ту не они наловили, но заплатили за нее, в расход вошли. Купцы везут ее верх по Волге другим купцам - и не их дело, кому продают ярославцы их товар.

- Может, раньше было так, - кивнул Минин. - Но ныне смута на Руси, ныне всяк должен знать и думать, чем обернется его поступок. Ты, князь, с этих купцов оброк берешь, вот тебе и надо, чтобы они доход приносили. Так ведь?

- Я со своего имущества в войско наше пятую часть отдал, - огрызнулся Пожарский. - В тех деньгах - и их доход, купцов моих. Так что идем мы в поход на деньги, которые я получил за рыбу будто бы для поляков.

- Разумно сказал, князь, - согласился Минин. - Только деньги - деньгами, а в Москве сейчас съестное дороже любого золота. Мыслю я, что просто не подумал ты, а защищаешь купцов того ради, чтобы гордыню свою потешить. Давайте здесь впятером решим миром этот спор. Иначе - вынесем на суждение всему войску. А уж люди, сам знаешь, Дмитрий Михайлович, как решат.

Молчавший до сей поры нижегородский воевода Репнин разверз уста:

- Полюбовно решим, воеводы. Сани у купцов возьмем, а им отдадим те наши волокуши, что по дороге сломались. Пусть купцы их чинят. Ну, и лошадей заменим: наших поплоше обменяем на их получше. Так будет справедливо. Не татары же мы, чтобы всё забирать. Пускай люди хлеб свой зарабатывают.

Минин глянул на нижегородского воеводу с уважением. Не часто он слышал столько здравого смысла от знатных людей. И потому не заметил злобы в глазах Пожарского, понявшего, что в этом споре Минин не только победил его, но и указал князю на то, что его наняли простые нижегородские мужики, как он нанимал своих купцов для торговли. И еще обидело его обращение Репнина ко всем: "воеводы". Будто бы сей дворянин признавал и за Мининым это воинское звание.

Купцы, узнав о решении военного совета, возликовали и проорали Славу князю Пожарскому, Минину и обоим нижегородским воеводам. Все пять княжеских купцов и шестнадцать возниц записались в войско.

- Благодарю тебя, князь, - сказал один из купцов, низко склонившись перед Пожарским и обметая снятой с головы шапкой снег. - Великий подвиг свершаешь ты во имя святой Руси. Честь и слава тебе. И особая благодарность за то, что позволил нам с тобой вместе против басурман идти.

Смотрел Пожарский на купцов - и дивился:

"Откуда у этих-то паскуд такое высокое разумение о земле своей? - думал он. - Хитрые, пронырливые, жадные до лишней медяшки. Прохвосты. А гляди ж ты: жизнь свою решили положить за Русь".

Минин же велел войску задержаться в Юрьевце до утра, а писарям за ночь переписать давние обращения нижегородцев к людям земли русской, чтобы иметь списки с этих слов во множестве и раздавать их по всему пути.

"Дабы все более людей знало, чего ради мы идем на смерть, - думал при этом. - И чтобы Князь Пожарский не забывал об этом..."

Так между двух вождей ополчения вновь вспыхнуло отчуждение...

 

3

 

Князь Трубецкой Дмитрий Тимофеевич званием своим соправителя всея Руси тяготился. Выстроив, как и Заруцкий, себе деревянный дворец на берегу Яузы, он не столько жил в нем, сколько работал: читал челобитные, разбирал тяжбы, судил жалобщиков, наказывал виновных, а когда уставал, уходил в Опочивальню и там заваливался спасть, чтобы сразу с утра читать и судить, читать и судить. Каждый день. Словно дьяк какой.

Мятущееся казачье сердце требовало поля брани, движения, решительных и быстрых поступков. Родовая кровь предполагала присутствие рядом множества слуг, готовых про мановению брови и по приказу взгляда делать все, что князь ни велит, выполнять любое, самое даже бессмысленное желание...

На деле же приходилось не только читать челобитные, вникать в сущность споров, о существовании которых сорок лет и не подозревал князь-атаман, но и напрягать все свои умственные способности на то, чтобы принимать решения если даже не всегда и мудрые, то, по крайней мере, не вызывающие смех со стороны. Труд этот оказался столь мучителем, что князь похудел за время своего правления в два раза, осунулся, стал раздражительным, плохо спал и ел.

"... Жалоба, государи, мне на брата своего, на Ивана Овсеева сына Перекислова. В прошлом, государи, в 116 году, в Петров пост взял, Государи, взял у меня Иван мерина под паренину пахать. Цена мерину четыре рубля с четью. Да тот же Иван взял у меня, Государи, на перехватку два рубля на семени яровые. И до сего месяца не отдает..."

Как в таком разобраться князю Трубецкому? Как разобраться в жалобе Николы Зарйского посадского человека Сеньки Перекислова на его брата Ивана Перекислова? Отдать Ивана в кабалу к брату? И кто такие дела должен решать? Правитель вся Руси, не менее.Правитель-соправитель, коего под началом ходят и земские люди, и казаки - в большей части, беглые холопы, отданные в крепостное рабство за такие же долги, случившиеся от недоли. Накажешь Ивана Перекислова - обидишь казаков. А повери шь Ивану, что не брал он у брата мерина, накажешь Сеньку за ложный донос - будет ропот в земских ратниках. Во печаль...

Еще одной печалью князя было то, что Трубецкой, как Рюрикович, должен быть равным соправителем какому-то там украйному дворянинишке, ставшему таковым, быть может, во втором либо третьем колене, а прадедом имевший едва ли не холопьего звания человека. Ибо если в Диком поле, в степи Трубецкой видел в Заруцком атамана себе равным, уважал Ивана Мартыновича и слушал его слова внимательно, то под стенами Москвы и в звании соправителя земли Русской Иван Мартынович казался Дмитрию Тимофеевичу человеком вознесшимся из грязи в князи. И, хотя Трубецкой сознавал, что власть свою и звание получил Заруцкий заслуженно, трудом, потом и кровью добыл свой почет, низкородность соправителя в сравнении с кровью Рюриковичей делала Ивана Мартыновича в глазах князя существом ничтожным.

"А все из-за того вознесся Заруцкий, - размышлял Трубецкой после трудов праведных, возлежа в своей Опочивальне на мягкой пуховой перине и покрытый поверх одетого в парчовый кафтан тела куском тонкого полотна, - что склонил бывшую царицу московскую к греху. Что Маринка нашепчет ему ночью, то Заруцкий и делает. Ночная кукушка, мать ее так!.."

Про близость Маринцы с Заруцуким он доподлинно не знал ничего, но был в ней уверен, видя любовь и нежность, с какой обращался с маленьким Иванкой Заруцкий. Иван Мартынович хоть и называл малыша царевичем, но относился к тому скорее с почтением показным. А уж баловался когда с ребенком, то смеялся так счастливо, что вызывал подозрение: а уж не дите ли это самого Заруцкого? А раз так - то какой Иван царевич? Зачем тогда целовать заставили Трубецкого на верность сыну Маринкиному?

Но ведь Заруцкий сам предложил Трубецкому выкликнуть псковского Димитрия Ивановича отцом Иванки и вновь ожившим Димитрием. Это значит, отказался Иван Мартынович от собственного дитяти, получается?

Не похоже. По-прежнему рад дитю несказанно, каждое новое слово ребенка рассказывает всем вокруг, глазами светится.

Или хочет отказом от отцовства кровь свою на московский Престол посадить?..

Мучился мыслями такими Трубецкой - и все сильнее и сильнее ненавидел своего соправителя. А тут еще Маринка устроила бучу...

 

4

 

До признания русским войском псковского самозванца Сидорки царем московским Дмитрием Ивановичем, звали казаки Марину Юрьевну меж собой вдовствующей царицей московской. Жалели даже падлу и предательницу, почитали за все-таки царицу истинную, но звали все-таки бабой, а потому на Престол не гожей, а лишь стоящей возле Престола, на который после входа в Москву и возведут ее сына Ивана. И если других вдов на обезмуженной Руси звали по имени: вдовая Мария, вдовая Степанида, к примеру, то за Мариной, в девичестве княжной Мнишек, закрепилось просто слово "Вдова". Марина то звание слышала и прежде, но молчала, словно не замечала сказанного или ненароком оброненного. Ей, кажется, даже нравилось зваться так. Ходила всегда шагом твёрдым, глаз долу не опускала, но низ лица по русскому обычаю прикрывала, в наряде имела больше черного цвета, чем других.

Но едва провозгласили Заруцкий с Трубецким псковского Сидорку-Димитрия царём московским, так Маринка словно расцвела: и помолодела: и лицо приоткрыла, и грудь выставила вперед, и голос её приобрел властность, силу, и плат на лице у нее сполз до самого подбородка. Куражлива стала до того, что едва ли не каждый день по приказу Вдовы секли какого-нибудь казака за провинность. Нос совать стала все дела: хоть мужские, хоть бабьи. И оробевшие казаки стали звать ее промеж собой другими словами: царица и блядь.

Случилось так, что Вдова в очередной раз собралась поехать из подмосковного стана в Коломну, чтобы в тамошнем монастыре оставить на воспитание в тепле и холе сына Ивана. Так собиралась она раз десять уже - и все откладывала. Но когда-то было надо отъехать, вот слуши и думали, что уж на этот раз отъедет царица, даст им покоя на пару недель, тиранить станет коломенских да свою ближнюю прислугу..

Тогда-то и пришли на имена обоих Правителей Земли Русской письма из Нижнего Новгорода от говядаря Минина и князя Пожарского с призывом не признавать в псковском самозванце царя Димитрия Ивановича, а собрать посадскому люду войско, выбить из Москвы поляков и выбрать себе царя из людей русских.

Первое письмо, что достигло Москвы, перехватили и передали Правителям на тайное обсуждение муромские ратники, ходившие домой за провизией.

Второе, и за ним еще добрых двадцать списков, оказались на руках у простых казаков и ополченцев. Читались они грамотеями вслух при скоплении многих. Люди обсуждали услышанное, спорили, порой до крови и даже с двумя смертоубийствами. Обычное дело в войске, если нет настоящей войны, князь казацкий к такому привык уж давно...

И вдруг явилась Марина. Влетела по белому снегу черной птицей в своем крытом собольим мехом возке прямо в гущу пеших казаков Трубецкого. Те тогда в который уж раз читали письмо Минина. Марина выставилась из-за шторок окна так, что кика с головы ее упала, открыв волосы. А может и не надевала она в дорогу кику, была простоволоса весь путь, кто знает...

Тут-то и увидел мужской воинский люд опростоволошенную бывшую царицу. Да так и замер в обалдении. Простоволосых баб ведь на Руси секут прилюдно, наказывают, как за телесную измену и позорят всем миром испокон веков, сама русская баба никогда на люди волосы не покажет - а тут вон какая копна по плечам!

- Что встали? - закричала Марина. - Раздайся!

Подоспевшая за возком охрана царицы того, что видели казаки из окна возка, не заметили, но услышали веселое:

- Раздайся, грязь, говно плывет!

И следом:

- Вдова прикатила.

- Какая Вдова? Блядь настоящая! Второй раз на люди без плата и без кики вылазит!

- Да, ну?!

- Вот тебе и ну! В первый раз было еще при втором самозванце.

- Врёшь! Ты видел?

- Всё войско видело.

И тотчас по всей толпе покатилось отчаянное:

- А Вдова-то - блядь!

Охрана рванулась конно на пеших, стала хлестать наглецов плетками - те, не сопротивляясь, побежали, а двое упали коням под ноги, да так удачно, что не поломались, а остались даже не помятыми.

Разъяренная Марина велела охране схватить двух упавших и тут же на ее глазах обезглавить.

Охрана так и сделала.

Оставшиеся в живых бросились е Трубецкому на защитой. Ибо в охране Марины были люди Заруцкого, с которым казаки Трубецкого не ладили.

Тут и встал выбор перед князем Дмитрием Тимофеевичем: защитить своих казаков - пойти против Заруцкого, выдать похабников Марине - стать посмешищем всему войску, потерять власть над людьми.

И решил хитроумный князь послать тех людей - пятнадцать казаков - в город Ремшу, через который должен пройти, как ему доносили, отряд Минина с Пожарским. Письма никакого не дал, но что сказать устно, внушил казакам основательно. А Заруцкому с Мариной Юрьевной объявил, что убоявшиеся гнева царицы обидчики сбежали из войска, за ними послана в сторону Тулы сотня.

Марине, хоть и недовольной отсрочкой казни, решение Трубецкого понравилось, а Заруцкий, глядя в глаза князю сказал с горечью в голосе:

- Вот и ты, Дмитрий Тимофеевич, переменился. Но я бы на твоем месте сделал так же.

 

5

 

В Решме нижегородских ополченцев встретили посланцы из города Владимира, где воеводил Артемий Измайлов - тот самый, что был заслан первым самозванцем в московское войско под Кромами и склонил к измене братьев князей Голицыных и прочих воевод.

Речь посланец Измайлова владимирский дворянин Полетаев держал перед Мининым и Пожарским, как пред равными, а потому посплетничал о хозяине своем от души.

За годы смуты бывший рязанский дворянин Артемий Яковлевич постарел, обрюзг и поднялся чином, приобрёл власть над целой волостью. Воеводские обязанности его в древнем граде были обременительны: рассеянные по мещерским болотам и лесам крестьяне помнили про измену Измайлова Борису Годунову и от платы вытных во владимирскую казну уклонялись, а то и забивали дрекольем сбрщиков. Потому Измайлову приходилоь применять силу для сбора недоимок: совершать набеги на села да деревни конной дружиной, сечь людей розгами, а то и подпаливать дома, вешать особо рьяных смутьянов для острастки остальных - и народ на него лютел все сильнее и сильнее.

Грусть-тоска томили воеводу мещерской стороны, изматывали душу, будили по ночам, заставляя во сне кричать от ужаса, а днем делать вид, что всё на подвластной Измайлову земле в порядке. Ибо народ чтит несуетливых, а спокойных, величавых воевод, сам ипри виде дородного и властного лица успокаивается, верит всему, что такой воевода не сбрешет.

Артёмий же Иванович слыл на Владимирщине крутыс воевожой - и вот почему...

Два года назад Василий Шуйский поставивший Измайлова во Владимир на воеводство, велел везти в Москву после освобождения её князем Скопиным-Шуйским все недоимки за четыре года. Измайлов поднатужился и свез...

... Но прошедшей осенью поляк Гонсевский прислал письмо, в коем сдачу Измайловым Шуйскому мещерских денег признал недействительной и обязал заплатить в казну недоимку. Но теперь уже за пять лет. В противном случае, писал королевский наместник на Москве, Артемия Яковлевича будут пытать и, вырвав ноздри, пошлют в Сибирь либо в яму в Северные земли...

... А ещё были во Владиимре а те дни гонцы с письмом от Ляпунова, Заруцкого с Трубецки. Требовали они от Артемия Яковлевича платить дань последнего года в казну русского ополчения. Стал Измайлов собирать деньги для друга своего старинного Ляпунова, да того убили, но собранные вытные сотники князя Трубецкого всё равно забрали...

... И вот, узнав из письма Минина о том, что давнишний знакомец Артемия Яковлевича по годуновских ещё пор Думе князь Дмитрий Михайлович Пожарский идет со вторым земским войском на Москву, чтобы выбить из-за стен Кремля пана Гонсевского с поляками, решил Измайлов напомнить тому о старой приязни и разузнать: не будет ли проходить нижегородское войско через земли Владимирские?

- Земля наша скудна, - заключил свой рассказ мещерский посол словами своего воеводы. - Поляки да казаки Трубецкого с Заруцким нас повыели. Идти через Владимир - вам будет в тягость, а нам - полное разорение. Артемий Яковлевич обещает прислать вам помощь воинскую, когда дойдете до Москвы. Вы же обещайте пройти мимо Владимира, а после взять пять сотен ратников владимирских на свой кошт и на денежное довольствие.

Пожарский только хмурился, слушая условия Измайлова. Вспоминал при этом, как юрьевецкие татары придя в войско, отказывались от денежного довольствия, говоря, что добрый воин и сам себе найдет пропитание, а в войско они просятся, чтобы поляков бить. Тогда Минин, помнится, сказал татарам:

- Того ради кормим и порохом обеспечиваем, деньги платим ратникам своим, чтобы они не чинили бед русским людям на тех землях, по каким мы идем против ляхов. Всех своих мы сами кормим, а кому мало нашей снеди - пусть едет к мужика покупает за деньги жалованья своего, а не отбирает силой. Тогда за спиной нашей будут не враги проживать, а друзья.

Слушал тогда Пожарский Минина - и поражался разумности мыслей говядаря. Так тронули его слова Козьмы Захаровича, что простил он ему в душе недавний спор из-за купеческих возов с рыбой.

А тут вот - послы от Измайлова, дворянина думского, который сам приехать, однако, в войско нижегородское погнушался, боясь прогневить поляков, а уже требует: дашь то - получишь это. А не дашь - не получишь пятисот ратников, получается.

- Казна - не моя, - ответил князь посланцам Измайлова. - Она - народная. А счет деньгам ведет Минин - говядарь нижегородский. Велеть ему платить вашим ратникам я не могу. Но спрошу сам: есть у нас лишние деньги?... Так, говорите, пять сотен сабель?

Посланцы замялись.

- Сабель будет с половину сотни, - признался Полетаев. - Остальные четыре с половиной сотни - пешие. И оружия у нас нехватка. Может, пищалей да пороха дадите вы?

Пожарский покачал головой. Таким, как видно, только палец сунь в пасть - всю руку отхватят.

- Вон решминцы с себя последнее сняли ради спасения Руси, - сказал он недовольным голосом. - А вы, владимирцы, торгуетесь. Нехорошо.

- Так ляхи до Решмы не дошли, не пограбили их, - заметил посланец. - А нас пять раз с боем брали. Церкви грабили, не то, что дворы. В ином доме и цыпленка не осталось, люди с голоду пухнут. Так что ты нас, князь, зря нас не хули. Русь мы не менее тебя любим. А денег... нет у нас денег. И коней нет...

Отпустил глаза Пожарский, задумался:

"Верить Измайлову и его людям или нет? Земли возле Владимира вовсе не скудные. И леса густые, раздоные, и земельный клин чернопахотный, и болта ягодой богатые, и грибов там видимо-невидимо. В чаще, небось, от ляхов несчетно сейчас коней припрятано, немеряные земли от деревьев огнём избавлены, перепаханы и втайне засеяны. Еще и бортнического меда всегда было на владимирщине в достатке, виноварение поставлено на широкую ногу... Нет, не хочет Артемий ни с поляками ссориться, ни нас обижать. Хитер пёс... "

- Коль пять сотен ратников дать нам смогли, - влез в разговор дотоле стоявший в стороне Минин, - то значит это, народишко во Владимире жив. А пока есть народ - есть и дань в казну кому платить. Есть народ - есть среди них и люди по-настоящему русские. К ним, а не к воеводе своему жадному идите, прочтите людям письмо наше - и провиант для своих ратников они сами соберут. Истинно говорю вам. А не соберут - значить будет это, что за поляков вы, владимирцы, и против православного люда. Так и скажи своему воеводе, гонец.

Пожарский поднял голову и, встретившись глазами с обиженным и удивленным старшим из владимирских посланцев, только кивнул, подтверждая слова казначея.

И товарищ Измайлова, дворянин Евстафий Полетаев, тоже старый знакомый Пожарского, одно время даже служивший в Ямском Приказе под его началом, склонил голову не то перед князем, не то перед говядарем.

Когда вышли посланцы из постойной воеводской избы (в Съезжих избах в проезжаемых городах Пожарский останавливаться не любил, ему казалось, что пахнет в них свежей человеческой кровью и потому всегда там дух был муторный), Минин отослал и остальных здесь присутствующих, а потом сказал князю:

- Ты, Дмитрий Михайлович, зла на меня за юрьевецкий спор не держи. Для дела общего раздор меж нами вреден. Дело сделаем - накажи меня. На то ты и князь. А сейчас давай жить мирно. Это - первое. Второе - это с измайловскими посланцами. Знают в народе, что вы - другари с Артемием давгие. Оттого и воевода владимирский хочет на нашу казну сесть да ноги с нас свесить. Только сам знаешь: повадится ковшик по воду ходить - так весь колодец и вычерпает. Сам посуди: таких, как Артемий, у тебя знакомцев по Руси видимо-невидимо. Всяк из них, узнав про прослабление Измайлову, начнет к тебе гонцов слать с обещанием войска и с просьбой о хлебе да о деньгах. Как будет тебе тогда отказаться? Так вот, я тебе сразу скажу: казну нижегородскую на владимирских и прочих доброхотов изводить на дармоедов и обещателей не стану. Не для того народ доверил мне казну, чтобы я всяким там многократны изменникам Измайловым верил. А ты за это волен либо казнить меня, либо со мной согласиться. Иного тебе, князь, не дано...

Молчал Пожарский долго. За давешний спор о купеческих санях на душе Дмитрия Михайловича и без того было муторно. Купцы оказались куда менее расчетливее своего князя, встали на сторону Минина. И сейчас Козьма Захарович, если разобраться, прав. Стало быть, основа всех споров с казначеем - родовая княжеская спесь, гордыня, будь она неладна. И надо самому себе признаться: да, Кузьма Захарович в походном деле умнее тебя, решительней. Княжеское дело - битва, а не все эти сухари, сани да раздача жалованья...

- Казнить тебя мне не вольно сейчас, - сказал князь наконец. - Тебя, Козьма Захарович, в войске любят. Но и мне для гордости обидно, когда ты идешь поперек. Как быть? Подскажи.

- А что подсказывать? - пожал плечами Минин, радуясь откровенному вопросу. - Веди разговоры с подобными посланцами сам, без меня и без других. Кивай, соглашайся, но ничего не обещай. Скажи, что подумаешь. После вдвоем помозгуем - и решим, как быть. Надо будет - позовем третьего, пятого на совет. Потом свою волю ты и объявишь. Чтобы все видели, что решение принимает сам князь.

- А ты где будешь?

- А где прикажешь, Дмитрий Михайлович. Станешь советоваться, а потом уж принимать решение - буду нем, как рыба, без твоего разрешения рта не раскрою.

- Ну, ну, посмотрим... - сказал Пожарский. - Там в сенях еще какие-то посланцы стоят. Вели звать.

 

6

 

Вошли трое мужиков в казацких кунтушах с крытыми красным сукном шапками в руках. Встали, переминаясь с ноги на ногу, сжимая корявыми и черными от поводьев пальцами лисий да шакалий мех; смотрят мимо княжеских глаз, молчат.

Молчал и князь. Негоже первым говорить с плутнями. Коли и впрямь они посланцами от московских правителей Заруцкого и Трубецкого, то быть должны не простыми казаками, а дворянами да боярами, прибыть не верхами, а поездом, старший должен сидеть в санях и слать впереди себя гонца, чтобы встречали его с почетом. Так положено на Руси. А эти прибыли верхами, по виду - голытьба да разбойники. Таким посольство от правителей не бывает. Еще и молчат без уважения.

Наконец старший из казаков - безшеий, но с могучей, выпирающей горбом грудью, с русой окладистой бородой, поднес кулак правой руки ко рту и, прокашлялся. Потом сказал:

- Ты, князь, не сердись на нас. Мы - выборные. Там... - кивнул в сторону окна, - еще двенадцать стоят. Посланы мы на разговор с тобой.

- Кто такие? - строго спросил Пожарский. - Почему ко мне?

- Посольство мы, - ответил короткошеий. - От князя Трубецкого, значит... - помялся и продолжил. - К тебе, князь. Слово имеем.

- Что - у князя других не нашлось? - скривил губы Дмитрий Михайлович. - Одна голытьба в войске?

- Так получилось, князь, - вздохнул казак, а двое других согласно загудели невнятное. - Замучила казаков царица Маринка. Житья с ней нет. И нам, и князю. Такая дурная баба - не поверишь, князь. Пока была вдовой - еще терпели, а теперь мочи нет...

Казак разговорился, а потму держал себя уже так, будто вел беседу с равным. Еще и на стол такой вдруг сядет, да хлопнет князя по плечу. Потому Пожарский нахмурил брови и перебил короткошеего:

- Сбежали от Маринки, стало быть?

Казаки переглянулись.

- И так можно сказать, - признался все тот же короткошеий. - И посольством к тебе. Ты выслушай нас, князь.

Пожарский кивнул.

- В бегах мы от Маринки - это точно. Велела она искать нас и казнить смертью лютой за то, что видели мы ее без кики.

Пожарский переглянулся с молча стоящим в дальнем углу горницы Мининым. Видеть замужнюю бабу без кики - грех, видеть в срамном виде царицу, каковой почитают Маринку в московском войске, - грех смертельный. Так что побег казаков объясним. Но при чем тут посольство?

- Беглые, значит... - сказал Пожарский. - А на Дон от кого бежали? Кто хозяин ваш прежний!

- То, князь, наше дело. Не пойманы мы. Не пытаны, - ответил вместо смутившегося короткошеего другой казак - худой, как жердь, с крупными круглыми глазами и редкой козлиной бородкой. - Сами пришли. Посольством.

И далее, не обращая внимания на готовность короткошеего вступить в разговор, продолжил:

- Велел князь и наш атаман Трубецкой Дмитрий Трофимович передать тебе, князь Дмитрий Михайлович, на словах следующее, - прокашлялся, продолжил. - Бумаги никакой не дал, но сказал, что должен ты поверить нашему слову. Князя Дмитрия Тимофеевича часть московского войска ждёт тебя, и готова наша рать соединиться с тобой да встать под твои знамена. Заруцкий с Маринкой прельстились псковским цариком, а мы - нет. Крест третьему самозванцу целовали - правда это, бес попутал. Но да кто ныне без греха - таких и нет совсем. Все присягали всяким самозванцам и вскоре им же изменяли. Кроме тебя, Дмитрий Михайлович. За что честь тебе и хвала. Так что мы хотим встать под твои знамена, дабы вместе выбивать поляков из Москвы.

Короткошеий и третий казак восторженно заахали:

- Ай-да молодец! Как сказал! Дельно сказал! Все правильно! Как по-писанному.

- И это всё? - перебил их Пожарский.

- Всё.

- Ну, а из-за чего бежали из войска? - улыбнулся наконец князь. - Расскажите.

И все тот же худой казак поведал Пожарскому с Мининым историю о том, как приехавшая из Коломны царица Маринка выглянула из возка царского с непокрытой головой, а казаки обозвали ее за это бранным словом - и вот пришлось пятнадцати увидевшим позор царицы бежать вон из-под Москвы. А князь Трубецкой дал совет беглецам идти не на Тулу и далее на Дон, а навстречу нижегородскому войску, пасть в ноги князю Пожарскому и передать Дмитрию Михайловичу слова своего атамана.

- Ну, добро, - сказал Пожарский, когда рассказ был окончен и переглядывающиеся казаки уже не знали, что сказать им еще. - Выйдите сейчас во двор и там ждите. Скажите своим людям, что я вам поверил. А мы тут вон... с Кузьмой Захаровичем... - кивнул в сторону Минина, - обмозгуем, как с вами быть.

Казаки, подталкивая друг друга в спины, повалили в двери, оглядываясь на вышедшего из тёмного угла на свет Минина.

- Минин! Минин это! - передавали друг другу испуганным шепотом. - Сам Минин тут был.

Когда воевода и казначей остались одни, Пожарский спросил казначея:

- Ну, что, доволен?

- Ты, князь, о пользе дела думай, а не о моем удовольствии, - проворчал негромко Минин, а вслух продолжил. - Да ты, Дмитрий Михайлович, и без меня всё уже решил. Сказал ведь казакам, что поверил. А поверил - значит простил. Весть они принесли добрую. Воевать войско Трубецкого нам не придется. А Заруцкий в таком раскладе, я думаю, без боя из-под Москвы уйдет. Сам. Так что готовиться надо нам к битве с поляками.

- Значит, ты тоже поверил казакам?

- А я, Дмитрий Михайлович, простым людям всегда верю, если они хотят с нами на поляка идти. Это князья да бояре выгоду себе в нашем деле ищут. А простому человеку всё едино под кем спину гнуть. И если решили эти казаки с нами драться с поляками, значит Отчизну свою любят, веру нашу православную чтят.

- А князья, стало быть, не чтят? - спросил Пожарский.

Минин смутился.

- Прости, князь, - ответил он. - Не про тебя то сказано. Но сам посуди... Мстиславский, Филарет Романов, Салтыков, Голицыны - все за посул один побежали к Владиславу, стали полякам и крест целовать, и ноги лизать. А простой народ нижегородский тебя разыскал и с тобой вместе на Москву пошел против тех, кто Владислава и латинянство на Руси хочет.

"Вот и объяснились", - сказал сам себе Пожарский, а вслух спросил:

- Что же делать будем с посланцами? В войско возьмем? А вдруг они - лазутчики?

- Возьми, князь, - уверенно сказал Минин. - А коли зло сотворят - грех тот пусть падет и на меня. Буду ответ держать вместе с ними и я... - и добавил, - ... если они изменят.

Посмотрел Пожарский на столь решительного человека и подивился доверчивости говядаря. Позавидовал даже, но вслух произнес:

- Ты сам это сказал, Козьма Захарович. Я тебя за язык не дергал. Измену сотворят эти послы - ты головой ответишь.

Минин склонил колена перед Пожарским и, достав нательный крест, поцеловал его:

- Клянусь, воевода.

 

7

 

В горбатой и овражистой со многими застывшими и наскольженными ручьями Кинешме князя Пожарского ждало другое посольство - настоящее, от Заруцкого и Трубецкого совместное. Состояло посольство из дворян и детей боярских, стрельцы - в охране, по виду - ни одного казака. Все при шубах, в богатых шапка. Из возков повылезали, в расцвеченный желтыми пятнами конской да человечьей мочи снег встали, ноги разминать принялись, переговариваться, паря на лёгком морозце тихо переговаривающимися между собой ртами, не обращая внимания на пялящийся на них вооружённыё сброд.

У несущих охрану стрельцов кафтаны красные с синими обшлагами, бердыши начищенные, аж блестят на прикрытом лёгкой дыской слнцк. Кто конно сидит, пучит глаза на серую мешанину кожухов да треухов, кто возле саней трется, семечки тыквенные лузгает - всего пять десятков совсем юных порой даже безусых отроков.

Возков крытых десять, да еще и одна карета на лыжах, десяток расфуфыренныъх конных, шесть волокуш с прислугой всякой, в том числе и две розовощекие хохотушки-бабы лет двадати каждая. Мужи держатся чинно, но неуважения к нижеговордцам не высказывают и не показывают.

Двух послов проводили в избу старосты, где был на постое князь.

Чинно и земно поклонились послы Пожарскому, обметая рукавами нечисто выметеннывй пол, поговорили о здорвье присутствующих и отсутствующих, выслушали добрые пожелания с прибытием, и лишь потом, как положено по чину, передали князю через рынду письмо от Правителей земли русской.

Кнзь Дмитрий Михайлович велел дьяку Гуляеву Юрке читать вслух.

Долгим показалось всем письмо, но о главным в огромном с висящей на ленте печатью свитке было сказано мало:

"... Мы прельстились, мы целовали крест вору, что явился во Псков, но потом узнали вражью прелесть и целовали крест на том, чтобы всем православным христианам быть в единогласии. Идите на Москву, не опасайтесь".

- Доброе письмо, - кивнул Пожарский. - Особенно тем хорошо, что писал его сам Заруцкий. Верно ли это?

- Истинный Бог, сам Иван Мартыновч глаголил, а писари за ним поспевали! - воскликнул старший посол от московских ополченцев, лопатобородый тульский дворянин Мокеев. - И Иван Мартынович, и князь Трубецкой к письму руки приложили. Оба. Изустно передать велели: идите прямиком на Москву. Встретим тебя, князь Дмитрий Михайлович, над собой главным воеводой поставим.

Но идти на Москву было Пожарскому пока еще не резон. Надо было пройти по всей Верхней Волге, сделать все тамошние города и крепости своими, то есть обезопасить себе тыл, встретить там добровольцев, идущих воинству нижегородскому на помощь с северных окраин Руси. Дабы уже по настоящему летнему теплу ударить со всего круга великой русской реки на юг, дабы не позволить полякам, если придёт им на помощь армия из Варшавы, искать себе лёгкого пропитания во всё ещё сытом севере русской земли, не предавшем православия.

Это Пожарский послам и объяснил:

- В тёплых краях Московии измена зародилась, состоялась и окрепла. Вся Северщина и Тульщина, вся Брянщиа, Верхние донские земли в измену Москве пошли, полякам ворота городов своих открыли, ложным царям да королю с королевичем кресты целовали. За это и побили их без счета, закрома их поляки повыели. Отныне они - не опора державе русской и не православный люд, а вроде униатов: ни русские, ни поляки. А мы войском идём русским, православным святой град Москву от латинян с Божтей помощью вызволить собираемся. Казаки ваши - с юга тоже, холопы беглые, потому у нас полного доверия ни к ним, ни к вам нет. Сегодня казаки поляков бьют, завтра примутся с поляками и татарами народ православный резать и грабить.

- Помилуй, князь! - вскинул брови Мокеев. - Пошто срамишь нас попусту? Не мы ль уже второй год поляков в Москве стережём, короля да королевича на Русь не пускаем?

Но князь Дмитрий Михайлович словно и не услышал слов посла, пропустил их мимо ушей, спросил про Зарцкого, не назвав того Правителем земли русской:

- Правда, что атаман ваш Иван Мартынович в блуде живет с Маринкой - вдовой первого самозванца, родившей от Богданки-упыря, проклятого даже кровными ему жидами, бесёнка, называемого в вашем войске царевичем и наследником земли русской?

- Видеть никто такого не видел, князь, врать не будем, - ответил второй посол, немолодой уж, долгобородый Илейка Скорохватов, сын давнего изборского воеводы из стариного боярского рода Патеевых. - Да только заметно было еще в Калуге, что люба царица Марина Юрьевна Ивану Мартыновичу. То светлся весь при ней, а то молчал, ходил чернее тучи. Она ж им играла, стервь, тешила подлую свою душонку. Ведьма, словом. Но под Москвой стало уже всё по-иному. Дерзок с Мариной Юрьевной Иван Мартынович ныне, часто сердится на неё. Но на людях гнев свой явно не проявляет. А что там наедине у них, мы не знаем, князь Дмитрий Михайлович. Никто не знает. А кто случаем что узнал, того уже и нет, наверное.

- А сын царицы Иван? - спросил его Пожарский. - На кого похож ликом?

- Так больше, наверное, на того первого ложного царя, что Гришкой Отрепьевым звался, похож, а не на жида Богданку - ответил Скорохватов. - Только без гули на носу. И не рыжий совсем. А так - славный малыш. Живой, весёлый. Ласковый.

- Ласковый... - повторил глухим голосом дотоле молчавший Минин. - А ведь придется вешать.

Послы стали испуганно переглядываться и часто креститься.

- А что думаете - Богданкино семя на московский Престол садить всем миром идём? - спросил гневно нижегородский казначей. - Не бывать жиду на троне московском. Жид при власти вмиг всю державу в распыл пустит. Разворует иродово племя всё, что можно продать, в мошну свою золото забьёт - и в другую державу денежки отправит. Истинно вам говорю.

- Так не жид царевич Иван Дмитриевич, - осторожно заметил Мокеев - У жидов родство по бабе принято, а у него мать - чешской крови.

- А отец - жид! - сказал, как отрубил, Минин. - Сами говорите: не Заруцкого он сын. И к тому же самими жидами Богданко проклят был. Дьяволовым семенем Богданко был, сын его такой же. Так и скажите своему войску. Скажите и Заруцкому. Негоже на двух лавках одной задницей сидеть. Либо Заруцкий - за Русь, либо - за жидёнком пош ёл против Руси. Третьего не дано.

- Как сказано тобой, так и передадим, Козьма Захарович, - смиренно ответили послы и склонились перед казначеем войска. Ибо ясно стало всем, что другого ответа первое ополчение от второго не получит.

Когда ж послы казацкие ушли, Пожарский спросил Минина:

- Пошто так круто? Дитя все-таки, а ты - казнить.

- Затем, чтобы Заруцкий твёрдо знал, чего мы от него хотим. Чтобы выбрал Иван Мартынович одну сторону. Не то пойдёт с нами вместе сразу, а потом вдруг ударит нам в спину. Другие могут колебаться - человек слаб. Заруцкий - нет. Говорят, он лазутчиком был римским, от иезуитов. А после от них ушел, стал Русь защищать. Потом вдруг эта Маринка ему подвернулась. Она ведь тоже латинянка. Вот и снюхались. Перевёртыши.

- Так ведь любовь у него, - заметил Пожарский.

- То знать невозможно: любовь или расчет. Наше с тобой, князь, дело большое - из таких, каких доныне не было: Русь от нечисти спасать. Не получится нам выбить поляка из Кремля московского - быть Руси под латинянским игом два по сто лет, как под татарами. Потому должны мы знать твёрдо: с нами Заруцкий с Трубецким или нет? Послы вернутся под Москву сейчас - и слова наши атаману с князем изустно передадут. И пусть временные Правители сами решают, как им поступить. Но, думаю, коль от роду не православный Заруцкий, то уйдет с католичкой. А коли всё-таки православный, да слаб в вере, то тоже с ней уйдёт. Давай, Дмитрий Михайлович, грамоту Правителей ещё раз прочитаем.

Пожарский кивнул. Спорить на людях с казначеем было бы глупо. Хотя хотелось верить князю, что Заруцкий за бабьим подолом не побежит.

Дьяк Левонтий Савельев прокашлялся и вновь прочитал:

"... Мы прельстились, мы целовали крест вору, что явился во Псков, но потом узнали вражью прелесть и целовали крест на том, чтобы всем православным христианам быть в единогласии. Идите на Москву, не опасайтесь".

Грамоту сию велено было Мининым размножить и читать по всему войску, списки с нее разослать по многим иным городам.

А с посольством передали Трубецкому с Заруцким такой ответ в письме:

"...Мы никакого развращения и опасения не имеем; идем под Москву вам в помощь на очищение Московского государства..."

Пожарский после того, как письмо было продиктовано, подписано им и передано Савельевым во всё ещё остающийся на морозе посольский поезд, сказал Минину:

- Странное будет у нас войско: Заруцкий вместе с Маринкой за малолетнего Иванку стоят, Трубецкой за спиной Заруцкого хитрость замышляет, мы и воренка, и казаков почитаем врагами земства. А воевать поляка станем вместе? Не перегрыземся ли мы прежде, чем поляков прогоним?

- Сейчас главное - Гонсевского из Москвы прогнать, затем своего Государя выбрать. А после посчитаемся, - ответил Минин. - Придет время, вы - князья - станете бороться за власть, как ныне борется князь Трубецкой против Заруцкого, - и вспомните грехи друг друга со времен Адамовых. Нам же, сирым, останутся лишь тумаки да оплеухи. Либо казнить нас новый царь примется: меня, Заруцкого. Сейчас же надо быть нам вместе - и всё.

"Не любит Минин князей! - вздохнул князь Дмитрий Михайлович. - Ох, не любит!"

 

8

 

Волга от Кинешмы до Костромы была накатанной по льду по всей ширине, от берега до берега. Сани не ползли уже по сугробам, а стрелами неслись по выглаженной за зиму полозьями глади. И въехали бы ополченцы в заросший выросш ими на пожарищах белотсвольными березками город, как грачи влетели бы сбда весной, если бы и тут встретили нжижегородцев приветливо, как встречали их на всём пути досюда от Нижнего Нивгорода.

Но случилось войску вдруг остановиться, выйти на левый высокий берег и расположиться вокруг Костромы таборами по деревенькам да селам, держа связь через гонцов.

Мороз стоял сильный, дымы из трую и от костров стояли столбами, но знатоки уверенно говорили, что не сегодня-завтра погода переменится, воздух разом потеплеет, снег осядет и Волга начнёт ломать лёд.

- Тогда до Ярославля придётся переть по берегу, - говорили они. - Неча зря возле Костромы стоять. Оставить отряд - и вся недолга. А костромичи пусть в осаде покуда поживут.

Но Минин умников не стал слушать. Сказал прилюдно, как отрезал:

- Всем войском будем осаждать Кострому. Будем учиться, как затем осаждать Москву.

На амом деле, причина задержки здесь ополчения была в боярине Иване Петровиче Шереметьеве, о котором говорили, как об одном из главных врагов окойного Ляпунова и что будто бы это костромской воевода науськал казаков Трубецкого убить прошлой зимой Прокопия Петровича.

- Погань неблагодарная, - говорили об Иване Петровиче в таборах нижегородского войска. - Воеводой в Кострому поставил Шереметьева сам Ляпунов, а вот поди ж ты - неблагодарным оказался, - и тут же добавляли. - Как положено боярину московскому.

- Все они - сволочи! - говорил едва ли не каждый из ополченцев. - Одно слово - бояре.

Слух об измене делу спасения Москвы родился в рати Пожарского после того, как навстречу нижегородскому войску прибыло несколько бежавших из города костромичей. Они сказали, что воевода Шереметьев не желает признавать князя Пожарского над собой, велел ввести людей посада за крепостные стены, запереть ворота города и приготовиться к осаде.

Говорили так пять человек, каждый прибыл сам по себе, сговора между ними быть не могло.

- Можно обойти Кострому, - размышлял вслух Пожарский, оставшись наедине с казначеем войска в избе старосты села Ольховка. - Дойдем до Ярославля, а оттуда пошлем отряд для взятия Костромы. Время уходит - зима кончается. Некогда осадой стоять.

- Нет, князь, - уверенно возразил Минин. - Оставить за спиной враждебный нам город опаснее для дела, чем потерять ледовый путь, да идти береами. Да и грех прощать измену - большой. Эдаким образом мы всех костромичей в изменники запишем. А в граде сем я бывал не однажды. Живут в нём люди разные. И любят нынешнего воеводу в Костроме далеко не все. Как не любили иных воевод и раньше. Если мы пройдем мимо Костромы и не войдем в нее, будут думать на Руси, что мы слабы и только кичимся своим желанием бороться с поляками. Должны мы взять Кострому так, чтобы все видели, что вся Русь - за нас.

- И что ты предлагаешь?

- Ничего, - ответил Минин. - Встать в таборы под городом и ждать измены в войске Шереметьева. Заодно и обмороженных подлечим. А к посадам подведём немного войска, чтобы видели из крепости, что мы взяли Кострому в осаду. Объявим, что войти хотим в город того лишь ради, чтобы получить пропитание на дорогу до Москвы.

Подивился такому рассуждению казначея князь, но согласился. Спорить с Мининым, понял он, смысла нет. Там, где дело касалось добычи денег и пропитания для войска, Минин был непреклонен, и всегда оказывался прав.

Поселили полк кинешминцев и решминцев, у которых было много родичей в Костроме, в городских посадах. Велели ничего из изб не брать, не пакостить там и даже дрова беречь, топить печи не шибко.

Ополченцам понравилось в теплых избах по ночам сидеть. А днем они выходили перед Костромским Кремлем, усаживались на разложенные по краям рва и оврагов доски, и перекрикивались со стоящими на стенах горожанами о житье-бытье, о родичах общих, о коровах, которые отелились или пали, не разродившись, о поросятах, которые появятся вот-вот, а корма для маток осталось мало, об угнанных польскими гусарами конях. Сообщали о том, кто и когда из общих родственников да знакомых умер, кто женился, в каком селе и как поляки набезобразничали, кого из баб изнасиловали, где какая девка, не вынеся позора, удавилась на собственной косе...

Нашлись и кумовья тут, и двоюродные братья. Как-то за стеной заголосила баба, услышав про недавнюю смерть матери, которой, будучи сама отданной замуж за сто верст, не видела уже лет двадцать.

С обеих сторон проклинали поляков и московских бояр-изменников.

А тем временем в самой Костроме народ перессорился между собой: одни, подчиняясь приказу Шереметьева, стояли за то, чтобы держать осаду, другие требовали отпереть ворота и против православного люда, идущего на латинян-ляхов, не воевать.

- Открыай, боярин ворота! - орали кожевники, у которых выделанные шкуры местного горностая лежали уж зашитыми в мешках, а в Великом Новгороде уж немецкие купцы ждали их с товаром. - Не то сами распахнём. Силой!

Им вторили рыбаки, которым до путины было еще ждать и ждать, но всё равно не было в серрдцах их желания сидеть в осаде от войска русского, словно поляки они, а не православные люди:

- Отворяй ворота, Ирод! - пьяно орали они, стоя толпой возле воеводских палат. - Гуляить будем с нижегородскими. Как в старину.

Все вдруг вспомнили, оказывается, как в давние-предавние времена, еще при удельных князьях при киевском великом князе случилось костромичам помочь нижегородцам в битве не то с булгарами, не то с хазарами, не то ещё с какими басурманами. На пиру по такому случаю случилась драка из-за того, чьи девки краше, в коей с обоих сторон было убито по три человека и до полусотне перекалечено.

Воевода, человек пришлый, легенды местной не знал, спросил у ней у ближних людей, те про драку рассказали - и Шереметьев решил, что костромские рыбаки хотят войны с нижеговордцами. Но большие люди - купечество местное - объяснили Ивану Петровичу, что в случае открытия ворот, согласно этой легенды, быть ему битому, как это и случилось с князем осажденного басурманами города после пьяной драки костромичей с нижегородцами.

Слуги да холопы больших людей совмстно с пришлыми, сбежавшими из разорнных в смуту сел да городов выступили на стороне воеводы, крича:

- Не нужны нам нижегородцы! Своих нечем кормить! Зима наисходе - повыели всё!

Дело дошло до мордобития. Пришлые оказались с оружием, полилпсь кровь.

Вмешались стрельцы, но, узнав в чём дело, сами стали кричать против поляков, повязали пришлых, одного пристукнули насмерть - и толпа принялась бить подвернувшимся под руки бревном в ворота воеводских хором.

Выскочил Иван Петрович на Красное крыльцо. В распахнутой лисьей шубе поверх исподнего. Глянул на море людских голов, запахнулся, проорал:

- Мать вашу, скоты, люд подлый! Отчего так много сюда припёрлось вас? Кто стоит на стенах? Кто город бережет?

Тут ворота распахнулись - и воеводш прямо в лоб кто-то запустил дрыном.

Упал, умываясь кровью, Шереметьев, а толпа повалила на крыльцо.

Выскочила из Палат навстречу им дочь воеводы, тринадцатилетняя рябая Ольга Ивановна, да как закричит высоким, пронзительным голосом:

- Батюшку! Батюшку не трогайте! Он не виноват! Он долг свой выполнял!

И остановилась толпа. Загудели люди, заворочались:

- Правда, что долг... Крест он Владиславу целовал...

Тут кто-то крикнул:

- Айда ворота Кремля отпирать! Воеводы уж нет!

С тем и побежали люди к крепостным воротам.

А Иван Петрович открыл глаза, увидел склонившуюся над ним заплаканную дочь и, блестя ослезлёнными глазами, прошептал:

- Вели, дура, отнести меня в погреб и содержать меня там, аки злодея.

Девочка не поняла причины такого приказа, но подчинилась.

А смысл сказанного Иваном Петровичем поняла Оля уже при встрече с Мининым, который, узнав о том, что Шереметьев находится в узилище, сказал:

- Доброе это дело - человека от смерти спасти, пусть даже держа его в погребе. В рати нашей многие Ляпунова любили. А слух о Шереметьеве прошел поганый. Мог найтись такой злодей, что захотел бы свести счеты с Иваном Петровичем. Так что под запором воевода сохранней будет.

Остановилось войско в Костроме на пять дней. Забрали всю городскую казну. За то, что город собирался воевать с ополчением, со всех горожан (и посадских тоже) собрали силой пятую часть стоимости имущества на оплату денег войску. Оставили воеводой князя Романа Гагарина, а в помощь ему определили дьяка Андрея Подлесова.

И все дни эти писцы писали письма, гонцы отправлялись с ними во все края:

"... Присылайте нам в Ярославль казну, что есть у вас в Соль-Вычегодской в сборе, ратным людям на жалованье. Поревновать бы вам, гостям и посадским людям, чтобы вам промеж себя обложить - что кому с себя отдать в подмогу ратным людям. Тем бы вам ко всей земле совершенную правду и радение показать, и собрав с себя те деньги, прислать к нам в Ярославль тотчас..."

- Думаешь, будем скоро в Ярославле7 - лукаво сощурился Пожарский, выслушав первое письмо.

- Будем, - уверенно отвечал Минин. - Теперь уж большую часть пути прошли. Осталась самая малость...

 

9

 

От Ярославля до Костромы два дня пути, если плыть летом да вниз по течению на карабасе. Вверх до Яролавля плыть дольше. А уж зимой на санях да на возках (или даже верхом) добираться все четыре дня, а то и пять. Это - если хороший мороз и без ветра.

Но накануне выхода нижегородского войска из Костромы, как и предупреждали Пожарского знатоки, случился ночью ветер, накатили черные, низкие, задевающие лохмами своими кресты церквей тучи, стало тепло так, что хоть до нательных рубах раздевайся. Снег на волжском льду уже не скрипел, не хрумкал, как прежде, а порыхлел, местами раскис, стал чавкать и липнуть к полозьям, лаптям и чуням, просачиваться в вяленные сапоги, налипал на кожаную обувь тяжелыми комьями, мешал двигаться. Да еще и неясно стало: будет весений лед держать тяжеловооруженное войско?

- Так будем неделю ползти, - проворчал Минин., заходя в дом, где прощался с хозяевами уже по-дорожному одетый и готовый к выходу князь. - Потом ударит мороз - и все войско обезножит. Москву армией калек брать будем.

- И что ты предлагаешь? - спросил Пожарский, поняв замечание Минина, как намек на свое двухнедельное опоздание в Нижний Новгород, готовый уж обидеться и одновременно наперед зная, что у казначея на все вопросы всегда есть готовый ответ.

- По земле пойдем, - ответил Минин. - Санные пути здесь накатанные, ибо по земле дорога до Ярославля прямее и короче. Потом, в лесу сейчас холоднее, снег лежит хорошо, дороги не раскисли. Дойдем за три дня.

Пожарский только языком процокал. Решение казначея было столь простым, что ничего, кроме удовольствия, у него не вызывало. Плохое настроение, каким охвачен был он еще с вечера, когда задул пахнущий влагой ветер, пропало, словно и не было его. И дал князь приказ двигаться войску на Ярославль через леса по обеим берегам реки.

А в полдень на берег Волги вышли суздальцы, пятьсот человек. Привезли с собой и казну городскую, и сборы пятой части стоимости имущества горожан. Нашли Минина и сдали ему все до полукопейки, попросили принять их в ополчение.

А вот с провизией, пожаловались суздальцы, у них плохо - поляки, нападавшие на Суздаль шесть раз, подчистую выбрали закрома крестьян и посадских. Еще и Лисовский, собака, со своими головорезами по селам мотался, обирал крестьян, избы, амбары да овины жёг, скот почем зря пластал, а заодно и людей - баб с детишками, в основном.

Минин взял суздальцев на нижегородское довольствие.

- Ты, Козьма Захарович, - пошутил Пожарский, - самый, может, богатый человек на Руси сейчас. Встанем в Ярославле, потекут тебе денег больше, чем Годунову в казну шли. Добровольно! Сделай Ярославль столицей - и изберут тебя Государем всея Руси. Станешь Козьмой Калитой, как предок царя Ивана Васильевича Иван Калита.

Минин шутку князя не принял. Нахмурился и ответил:

- Не чести для своей, князь, идём на смерть мы, Дмитрий Михайлович, в этот тяжкий путь, а Руси нашей святой ради. Будет победа наша - будет время вам, князьям да боярам, чины делить и деньги, и звания, и почести. Наше же дело - мужичье. Безродными пришли мы в этот мир, безродными и умрем. Как Спаситель. Ибо царями Иродами желающх стать во все времена полна русская земля была и будет, а в звании истинных спасителей оной одни мы с тобою, князь, покуда и обретаемся. И наше войско с нами вместе. Это сейчас нас немного, а как случится нам победить супостатов, так тотчас окажется, что не мы с тобой, а бессчетное число ныне бросающих в нас каменья и служащих ляхам изменников Руси и супостатов вознесутся над нами, заявляя: "Это мы освободили православную Русь, а Пожарский с Мининым тут не при чём". И так будет правильно. Потому что сын Божий, взяв на себя грехи человечества, при жизни получил за это от человечества лишь позор, осмеяние и казнь мучиткельную. И судьба наша, князь Дмитрий Михайлович, такая же. В этом наша честь, а не в званиях земных.

Себе на удивление, нехитрые слова казначея окончательно уверили Пожарского в том, что Минин излишней чести для себя не желает, унизить князя на людях никогда не посмеет, удовольствуется званием и второго, и пятого, и сотого по чину, из войсковых денег в свои закрома не положит ни гроша.

"Я вот на свет явился родовитым, - размышлял Дмитрий Михайлович, выходя вслед за Мининым на крыльцо. - Предки мои были князьями удельными, стародубскими, могли под Литовскую Русь пойти, а сами добровольно под Москву встали. Потому как и в те давние годы была за Москвой, а не за Вильной, правда русская, а за Литвой да Польшей пряталась правда латинянская. И вместе двум этим правдам не бывать. Бонат Рим, прельщает богатством своим наших бояр, но умирать и папе римскому, и его кардиналам, и нашим боярам чернодушным, и мне Рбриковичу, и безродному Минину с нашим войском, придется нагими, в землю ляжем вглубь на два аршина, как всякий другой. Там и останемся. Как все жившие до нас, кроме воскресшего Спасителя, и кто придет в этот мир после нас. И все, что останется от нас с Мининым - это память людская, но не царская. И здесь, как не пыжься, как рюриковической кровью своей не кичись, - а будем мы с Козьмой Захаровичем равными. Ибо повязал нас этот поход, свил в единую веревку пеньковую, сделал подобными единоутробным братьям. Но коли победим, станем царя выбирать -первым выкрикнут в цари бояре меня. Потому, как Рюрикович... А мне след быть на троне только с Мининым вместе. Иначе нельзя. Мы уж срослись с ним. И люблю я его... как брата, люблю... Да что там брата! Брата я вон давеча на смерть послал, не чаю - вернется ли. А Минина не пошлю. Скорее сам рядом с ним костьми лягу. Потому как больше брата мне Козьма Захарович, больше всех стал..."

Двоюродного брата своего князя Романа Петровича Пожарского во главе нижегородских и балахонских стрельцов послал Дмитрий Михайлович из Костромы к Суздалю, чтобы ударили они по ватаге Просовецкого, грабящего тамошние села от имени Трубецкого и Заруцкого, но отвозящего захваченную снедь полякам.

И вот теперь Минин просит у Пожарского приказа двигаться не по льду, а по земле. И долг Пожарского - не только согласиться с казначеем, но и объявить войску об этом, как о своем решении. От души объявить, не по долгу и обязанности, а потому, что стали Пожарский с Мининым и думать, и поступать одинаково.

- Пойдем берегом, - шепнул князь переступающему с ноги на ногу возле крыльцы, с перекошенным с похмелья лицом своему Постельничьему Игнату Морозову. - Будет быстрей. Собирай вещи на мою волокушу. Да, и бочонок с порох не забудь, как было в Решме.В рогожу его зверни. Отсыреет порох - голову сверну.

После,встав на крыльце рскоряк, то есть как слудет при разговоре воеводы с толпой, выпятив грудь, князь объявил столпившимся и уже не вмещающимся во дворе сотникам и полковникам:

- Идем по земле. Строем. Первыми балахнинцы. Затем коломенцы. После нижегородцы, рязанцы, решминцы, костромчане, люди с Понизовья. Замыкают прибывшие последними из других волостей. Идем по дорогам, не по реке.По левому берегу. По правому - дозорные отряды. Мы с Козьмой Захарычем и с походной казной будем внутри нижегородцев. Связь держать не через гонцов, а передавать друг другу по цепочке. Слушать друг друга внимательно. Кто переврет хоть слово, лишается головы. Выходим сейчас же.

В словах этих было и доверие к войску, и опасение о возможной измене. Передавать по цепочке важное - это значит, всем знать о встречах на пути и о решениях воевод. Сохранение общевойсковой казны Минина и Пожарского внутри нижегородцев говорило о том, что в случае нападения на узкую ленточку идущего по лесной дороге войска, самыми доверенными людьми будут признаны земляки Козьмы Захаровича.

- Правильно велел князь, - говорили сотники и полковники, расходясь к своим отрядам. - Балахнинцам лучше всего доверить в пути дозор. Они по дороге этой многими поколениями соль возят. И соседями друг с другом земляков не поставил князь. Не будет лишней болтовни в войске - не будет и задержек. И казну надо в самом центре везти. До чего же умно всё решил Дмитрий Михайлович! Голова!

Через час, оставив Ипатьевский монастырь позади, войско ополченцев вошло в роскошный сосновый бор, принадлежавший костромским монахам вот уж сотню лет, потому ухоженный и чистый. Дорога сквозь деревья была здесь прямая, как стрела, видно вперед далеко. На двух деревьях заметил Минин рукотворные дуплянки, а в одном из старых, заросших овражков стояла кормушка с копешками сена для лосей либо оленей. В следующем логу земля со снегом были перемешаны свиными копытами - здесь, должно быть, прикармливали монахи кабанов.

"Добрые хозяева здешние монахи, - подумал Козьма Захарович. - Рачительные. Побольше бы таких на Руси - великой державой бы стали, никакая бы Речь Посполитая не справилась... - и тут же перескочил мыслью на другое. - А Дмитрий Михайлович уже не робеет войском владеть. Сам решил расставить отряды в пути. Приказал - и не оглянулся ни на кого. И умно рассудил - все заметили. Теперь, случись убитым мне быть, князь и сам дело доведет до конца".

И от мысли этой лицо Минина расцвело улыбкой.

* * *

 

Впереди ждал ополчение, выросшее из нижегородского войска стольный град Верхней Волги Ярославль. Но прежде, на подходе к святому граду русскому, откуда идет дорога прямая, без поворотов, через Ростов Великий и Переславль Залесский на Москву, им встретятся послы от города Углича. Привезут казну городскую, собранные с горожан и сельчан уезда деньги. И передадут прошение от угличан воеводам земли русской князю Пожарскому и Козьме Минину.

В том прошении будет написана просьба о милости к городу Угличу, страдающему под бременем бесчинств, творимых поляками на земле русской, но не имеющему главного колокола на звоннице соборной, который сдернут был оттуда во времена правления царя Бориса Федоровича Годунова за случившийся по смерти царевича Димитрия бунт. Колоколу тому отрубили ухо медное и сослали на вечные времена по повелению Годунова в сибирский град Тобольск...

- Так что вы хотите? - не вытерпит слушающий чтение этой известной всей Руси истории Пожарский, - Говорите короче. У меня времени на слушанье басен нет.

- Вели, князь, колокол нам вернуть, а град наш простить, - ответят послы наперебой. - Низко кланяемся тебе, Дмитрий Михайлович, и нижайше просим.

- Писали вы о подобном Шуйскому да Владиславу? - спросит, хмуря брови, Пожарский.

- Писали, батюшка. И Заруцкому с Трубецким, Правителям нынешним, писали. И слезно умоляли Патриарха Гермогена. Никто не ответил.

- Ну, а я отвечу... - молвит Дмитрий Михайлович Пожарский и, встав во весь рост, объявит. - Со звона того колокола в вотчине царской, началась великая смута на Руси. Кровь многих тысяч людей висит на колоколе том. Потому да будет навеки скреплен проклятьем нашим сей колокол, долженствующий возбуждать людей русских к любви к Богу и добрым делам, но изменивший долгу своему и поднявший люд на кровопролитие. Звоном своим колокол угличский позвал на землю православную оголтелых латинян. Да будет проклят он и навеки оставлен в землях студеных!

Минин будет смотреть на Пожарского с удивлением и великой радостью:

"Вождь! - подумает он. - Истинный вождь! Русь будет спасена!"

 

МИНИН И ПОЖАРСКИЙ В ЯРОСЛАВЛЕ

О том, как второе ополчение готовилось к битве за Москву

 

1

 

"Вам бы, господа, пожаловать, помня Бога и свою православную христианскую веру, советовать со всякими людьми общим советом, как бы нам в нынешнее конечное разорение быть не безгосударным, чтобы нам по совету всего государства выбрать общим советом Государя, кого нам милосердный Бог по праведному своему человеколюбию даст, чтобы во многое время от таких находящих бед Московское государство в конец бы не разорилось. Сами, господа, ведаете, как нам стоять против общих врагов польских и литовских, и немецких людей, и русских воров, которые новую кровь всчищают. Как нам без Государя о великих государственных и земских делах с окрестными государствами ссылаться. И по всемирному совету пожаловать бы вам - прислать к нам в Ярославль из всяких чинов людей человек по два и с ними совет свой отписать за своими руками".

Грамоты сии были писаны сразу после входа ополчения Минина и Пожарского в торжественно гудящий всеми колоколами Ярославль в окружении держащего над головами хоругви и поющего Славу воеводам своим народа.

- Глянь, князь, как сильны мы... - сказал казначей главному воеводе, остановив коня своего рядом с гнедым жеребцом Пожарского на покрытом свежими зелеными муравой и гусиными лапками холме возле Святых ворот Спасского монастыря, - От одного имени русского ворота крепостей открываются. А ляхам пришлось об эти вот самые ворота лбы расшибать. И Тушинскому вору не покорились ярославичи. Вот в чём наша сила - в народе безродном... - и тут же, без всякого перехода, продолжил. - Грамоты надо писать. Звать на совет всей земли от каждой волости выборных представителей, и чтобы от всякого сословия, хоть даже от гулящих людей.

Пожарский молча кивнул. О грамотах подобных было обговорено между еще намедни, еще по дороге через Расщупов лес: как войдут в Ярославль, так сразу и прочтут написанные в пути от Костромы призывы на Торгу, а после разошлют списки с него по всей Руси. И Минин уже в третий раз напоминал Дмитрию Михайловичу о говоренном.

Другое мучило князя... Как убедить казначея задержать войско в Ярославле, не спешить выходить на Москву прямо сейчас?

По весенней распутице половину войска можно потерять. Поизносилось в пути до Ярославля основное войско, обувь побило, люди отощали, дух боевой ослаб. Дальше без отдыха идти - без ног людей оставить. Так и разбегутся люди. Самих нижегородцев добрая четверть в пути до Ярославля осталась на лечении. Надо их дождаться. Ибо, как ни крути, а нижегородцы - основа войска, его костяк, на их деньги войско собрано. Это Минин, думается, поймёт.

Но при этом скажет, что по Москве ударить весной самый раз - войско тамошнее польское истощено, зимой москвичи собак и кошек всех переели, случалось и людоедство - таких злыдней на кострах жгли, а число и х не убывало. Ещё болезнь их зимняя мучит: от глада ли, от плохого ли питания, но дёсны у людей пухнут, зубы вываливаются. А беззубый воин - это уже не боец. Страшно подумать, как входить русскому войску в такой город, город призраков, город истощённых уродов. А надо...

- В Ярославле будем выборных со всех земель встречать... - продолжил, словно в ответ на мысли князя Козьма Захарович. - Пока распутица, пока погода неровная, пока травы для коней не станет вдосталь, выступать на Москву, думается мне, не станем.

- А подсохнет - король Жигмонт на помощь Гонсевскому целой державной ратью выйдет, - заметил князь, сердясь при этом на себя за язык свой.

- От Ярославля Москва ближе, чем от Варшавы да от Кракова. Успеем и город взять, и короля встретить, - уверенно заявил Минин. - Главное ныне - всей Руси показать: мы - за Русь, все прочие - Руси враги. И чем дольше и громче будем говорить о том, тем больше русских людей повалит к нам.

- Да, - согласился Пожарский. - Сила Московии в людях. Творит измену народ - Русь в прахе обретается, остепеняются православные - и Русь с колен встаёт... Всегда так было. Со времён Батыевых.

Сидя на конях, смотрели они на ровные линии строя, каким шли мимо своих воевод в кремлевские ворота ратники ополчения: скобари, бондари, кузнецы, мыльники, кожевники, плотники, гончары, черносошные и белосошные крестьяне - разного, словом, рода занятий люди. Кое-где виднелись и стрелецкие кафтаны. Строи шли слаженным шагом и, оказавшись на виду Минина и Пожарского, подтягивались, ступали в грязь единым ударом ног, впервые в истории святой Руси смотрели на своих воевод с искренней любовью...

 

2

 

На призыв Минина с Пожарским первыми из знатных людей в Ярославль явились: бояре Василий Петрович Морозов да Владимир Тимофеевич Долгорукий, окольничий Семен Головин, князья Иван Никитич Одоевский, Петр Пронский, Петр Борятинский с людьми своими, со снедью и с деньгами.

- Пятую часть от добра всего своего принесли, - сказал каждый из пришедших. - Не от прежних богатств - а от того, что в смуту осталось.

Минин брал принесенное, записывал, благодарил и препоручал заботам ярославкого дьяка Первуши Куклина, который ведал расстановкой ополченцев на постой по окружающим столицу Верхней волги сёлам и следил за порядком там. Ибо если в войске нет порядка - ватага это разбойничья, и только. А Первуша слыл на всю округу мужем справедливым и честным.

Шли деньги и люди из Серпухова, Калуги, Тулы, Рязани, Торжка, Старицы, Ржева и даже от породившего изменника Михайлу Молчанова, едва не случившегося вторым самозванцем, Погорелого Городища. Все пришедшие просили Минина с Пожарским поскорее соединиться с князем Трубецким, во всех бумагах кляли и оскорбляли бывшую царицу свою Марину Юрьевну, звали ее блудницей, Заруцкого величали царицыным жеребцом и прочими срамными кличками, а малыша Ивана - Маринкиного сына, - честили ворёнком, добрых слов словно и не знали о них.

- Глас народа - глас Божий, - вздыхал Минин, читая в присутствии дьяка Куклина эти письма. - Великое дело делает сейчас Иван Мартынович - один на од ин с ляхами стоит. Русь защищает, их сил выбивается, а народ его почем зря за связь с блудницей честит. Знай, Куклин, что и нас не минет чаша сия. Потому делай своё дело, и не жди награды людской.

Седобородый мудрый дьяк Первуша слушал годного ему в сыны Козьму Михайловича внимательно, молча кивал изрядно лысой головой, спешил приказы исполнить. Ибо со всеми суждениями главного казначея войска был сей вельми строптивый человек согласен. И, более того, вослед Минину дал Первуша Куклин зарок не пить зелий пьянящих до тех самых пор, пока не освободят русские люди землю свою от ляхов. На том зароке даже крест целовал в соборе, за что был назван тамошним дьяконом Ипатием богохульником и язычником, получил три удара пестом по лбу и повеление заплатить медную деньгу в церковь.

Уплатил Куклин. Но зарок был уж дан, и потому стал старик Первуша трезвенником.

Народ ярославский шушукался по этому поводу, посмеивался за спиной бывшего изрядного выпивохи Куклина, но с каждым днём уважал его всё больше и больше.

- А дьяк наш силён! - говорили люди. - Трезвые дни уже не днями - неделями меряет. Вот, что значит русская душа! Тверда, каук камень! Разве у ляхов на месяц без хмельного пития хватит терпежу?

И сами себе отвечали:

- Нет, против русского дьяка Первуши любой лях слабак. Побьём мы поляков. Ей-Богу, побьём!

И разбредались по кабакам да по срамным избам с вдовами-горесыками. Тех и других стало в Ярославле с приходом войска князя Пожарского, как грибов в летнем лесу.

 

3

 

Все вновь прибывшие умоляли Пожарского поскорее идти на Москву.

- Войско у тебя, Дмитрий Михайлович, немерянное, - говорил Пожарскому князь Одоевский. - Подойдём к Кремлю, поляки увижят нас, сами ворота откроют.

Ему вторил князь Борятинский:

- Не ждут нас в Москве. А мы тут, как тут. Враг и опомниться не успеет, как мы сметем ворота. Главное - в Кремль войти, а там - саблями, пиками, копытами их! - и от предвкушения кровавой бойни выкатывал глаза, скалил зубы, стучал улаком правой руки в левуб ладонь. - Ух, б...! Покажем!

Но более всех с той просьбой досаждали воевод в письмах своих иноки Троицкой обители.

"Ужо тебе князюшко не наскучило в Ярославле сидеть, нижегородское добро проедать? - писали они. - Народ избрал тебя на святой подвиг, а ты от подвига своего хоронишься. Иди на бой с латинянами - и будет тебе на это наше благословение"

Дмитрий Михайлович "на многолебное писание от обители презренье положил". Так и сообщил об этом Минину.

Козьма Захарович восхитился:

- А ты, князь, орлом стал! Держи так себя и дальше! Если даже попам сумел дать укорот, то прочие суетные людишки для тебя - не помеха. Как сам судишь, так и поступай, на советчиков не оглядывайся. На Москву идти тебе - не им.

Разговор тот вёлся вновь наедине, а дальней светелке старшинского терема в Торговых рядах неподалеку от Спасо-Преображенского собора, где за тремя кованными дверями и под надежной охраной стояли сундуки с воинской казной, лежала песцовая да кунья рухлядь и висели увешанные драгоценными каменьями дорогие одежды, привезённые в цену своей пятой части князьями да боярами.

- Монахам отвечать легко, - возразил втайне довольный похвалой Минина Пожарский. - Они с нами в одной вере, в одном понимании беды. Вот каково будет нам с посольством из Великого Новгорода разговоры вести? Эти, говорят, уж и веру решили переменять на купеческуб - лютеранскую.

- А что - уже и послы от изменников прибыли? - удивился недобро нахмурившийся Минин. - Мне не доносили о том.

- Гонец от них час назад прибыл, - объяснил Пожарский. - Завтра, говорит, ждите послов.

- И о чем совет просишь? - улыбнулся Минин. - Ведь ты сам уже всё решил, князь.

- Решить-то решил, - согласился главный воевода. - Только надо говорить о решении своем вслух... - и, проглотив внезапно подкатившийся к зобу ком, добавил. - И надо... чтобы тебя рядом не было, Козьма Захарыч.

Говорил так Пожарский и прятал глаза, ибо не знал, как ответит ему казначей войска. Обида ведь.

- Великого Новгорода люди не поймут, отчего простой говядарь в воинском совете обитает. Так вот... - пришлось всё-таки объясняться ему.

Минин в ответ лишь рассмеялся:

- Не бери в голову, Дмитрий Михайлович. Послов принимай без меня, в окружении князей да бояр. Совета у них спрашивай, но слов их не слушай. Сам как рассудил, так и поступай. А я твое решение узнаю после. Со всеми.

- Может, сейчас тебе скажу? - попытался возразить Пожарский. - Чтобы знал ты.

- Нет, князь, - твёрдо сказал Минин. - Скажешь мне сейчас - потом под этот сказ будешь разговор с послами вести, себя мучить. А что про себя продумал - про то никто не услышит, никто не упрекнет тебя, если сделаешь не так, как хотел бы. Разговор с послами великоновгородскими - это твоя, по сути, первая битва во главе нашего войска, главный воевода. С врагом бушешь биться пострашнее поляка - со своими, по крови русскими, а в душе - незнамо кем.

 

4

 

Два дня спустя прибыли послы из захваченного шведами Великого Новгорода в одни ворота, а в другие вошло войско из Казани со стряпчим Биркиным и ярыжкой Шульгиным во главе. Следом влетела татарская сотня Лукьяна Мясного - казака незнамо каких кровей, известного всей Руси своей отвагой и отчаянностью.

Послов сразу повели к Пожарскому, а новые ратники отправились в Толчковскую слободу.

Козьма Захарович в тот раз был во дворе при воеводских Палатах и ругал растяпу-мельника, перемоловшего крупу столь крупно, что из той нельзя было выпечь доброго хлеба.

- Так другое зерно привезли, - бухтел в ответ сивый не то от муки, не то от многих лет с утра пяьный мельник. - Я такого раньше и не видел. Белое, как снег. Пшеница, говорят. Но не такая.

- Не такая! - передразнил его Минин. - Что теперь делать с мукой? Как перемалывать?

В кулях видна была не то крупа, не то мука, белая, на ощупь грубоватая. Такая и не вздуется от дрожжей либо кислого молока, не спечется. Не сухую же есть...

Тут сзади Минина оказался Лукьян Мясной, и сказал немедля:

- Зачем перемалывать-то? Хорошая манка.

- Что? - разом спросили и мельник, и Минин.

- Манка, говорю. Кашу можно готовить. Лучше на молоке. И сытно, и тепло. А хлеб можно и ячменный есть.

Минин строго посмотрел на Лукьяна.

- Точно знаешь?

- А то нет? - пожал сотник плечами. - Меж Доном и Волгой у нас все такую пшеницу сеют. И мелят сами в такую вот крупу... - сунул руку в куль и потер манку пальцами. - Добрая будет каша!

- А кто ты такой? - спросил Минин.

- Лукьян Мясной я, - ответил сотник. - С отрядом от татар казанских - из тех, что не захотели с Биркиным идти. А ты, я думаю, сам Минин?

- Минин, - кивнул Козьма Захарович и, не давая Мясному кланяться, остановил сотника прикосновением к плечу, спросил. - И Биркин здесь? В Ярославле?

- Сегодня с утра вошел. С ним четыре сотни.

- Не люб он тебе? - спросил Минин с тревогой в голосе.

- Ох, не люб, Козьма Захарович! - вздохнул Мясной, и перекрестился. - Недобрый он человек.

- Тогда пошли людей, чтобы нашли Биркина, - приказал Минин. - И - живо ко мне. Я на Торгу буду, в старшинском тереме.

С этими словами Козьма Захарович отвернулся от сотника и протянул руку мельнику.

- Видишь, каково? Манка, оказывается, - сказал. - Виноват перед тобой. Не сердись.

- Бог с тобой, батюшка! - прослезился мельник и пал на колени перед Мининым. - Лучше казни, чем так . Не винись передо мной глупым, защитник ты наш... - склонился еще ниже и коснулся лбом сапог казначея. - Я виноват. Я - мельник, я знать должен, что такая крупа есть.

- Ну, ладно, ладно... - нахмурился Минин, чувствуя и спиной, и всем телом, как за ними наблюдают сотни глаз. - Бери мешки и уезжай. А кашу свари. Принесешь попробовать...

И, не глядя больше на мельника, пошел широким шагом прочь со двора.

Мысли его были заняты неожиданно вновь возникшим на его пути Биркиным:

"Что нужно стряпчему здесь? И как смог он собрать войско в Казани? Кто дал денег ему на войско? Зачем хочет он соединиться с нами? Не от ляхов ли заслан в стан наш этот стряпчий, чтобы смуту у нас затеять, дело наше развалить?"

Вспомнил, как в сельце Луговом под Костромой такие же вот приставшие к нижегородцам со стороны добровольцы изнасиловали местных девок - а те возьми да втроем повесся после случившегося надругательства. Пришлось казнить охальников, а после ропот в войске усмирять, говорить, что всякого паскудника так же вот безжалостно и с позором обезглавят на глазах всего войска, чести лишат, а заодно и заплаченную за участие в ополчении пятую долю имущества из казны вдовам да сиротам не вернут.

"Нельзя позволять к святому делу примазываться гнусным людям, - продолжал размышлять бывший говядарь. - А Биркин - человек плохой. Я это знаю. Но как другим докажешь?"

 

5

 

Пока Минин ждал сообщения Лукьяна Мясного о том где и как обустроился в Ярославле его давнишний недруг Биркин с казанцами, главный воевода нижегородского войска князь Пожарский вёл беседу с послами из Великого Новгорода, прибывшими, оказывается, под Ярославль еще два дня тому назад но объявившимся в городе только что. Ибо осматривались они, видишь ля, сволочи изменческие, проверяли Минина с Пожарским.

Были от Великого Новгорода два посла: важищенский игумен Геннадий и князь Фёдор Оболенский. Присутствовали безмолвно ещё и многие великоновгородской пятины бояре да князья, а также князь Долгорукий да два бывших рынды царя Василия Ивановича Шуйского, два писаря и четыре дьяка.

Все сидели и стояли в шубах, хотя в Палатах было натоплено, прели под ними, противные стороны смотрели друг на друга недружелюбно.

Ибо знали соратники Пожарского, что прибыли великоновгородцы сюда вовсе не по своему почину, как говорилось о том вслух, а по требованию Минина и Пожарского, пославших Степана Лазаревича Татищева в Великий Новгород с повелением прислать им список договора их со шведами, а также с повелением прислать в Ярославль выборных людей от всей пятины, которые должны сказать о воле народной: быть Великому Новгороду градом русским либо шведским?

Но прибыли, оказывается, не выборные, а эти двое с нахлебниками своими.

О послах тех знали вЯрославле, что были игумен и князь теми самыми подлюгами, кто сами отперли ворота русской крепости иноземцам, а более и ничего особенного: князь - и князь, игумен - и игумен.

Соумышленник их и подельник в измене великоновгородской князь Долгорукий, прибывший в Ярославль добровольно и повинившийся еще три дня тому назад князю Пожарскому, прятался в дальнем и тёмном углу, хороня голову свою в бобровой шапке за высоко стоячим воротником-козырем златотканного кафтана внутри медвежьей шубы, полученной когда-то князем с царского плеча Бориса Годунова..

"Брехать сейчас будут, - с тоской в душе подумал Пожарский о великоновгородских послах. - Подлое племя..." Ибо более всего было не по нутру ему говорить не прямо, не зло и не порой матом, а округло и с почтением с посланцами падшего города.

Князь Оболенский начал издалека...

- Град Великий Новгород искони был градом русским, верховным градом князя Рюрика во времена, когда еще Киев почитался отцом градов русских... - и далее о том, как не достался город сей татарам, застрявшим под Торжком, оставаясь свободным от татарского ига, но платящим дань в Орду, дважды совместно со псковичами побил немцев на Неве да на Чудском озере, а после всей своей землей стал зваться пятиной в царстве московском... - и так далее, и тому подобное, утаивая про измены частые великоновгородцев, про бунты их против великих князей московских, а потом и против царя Ивана Васидьевича, но разглагольствуя о подвигах земляков своих, как о спасителях православной веры и всего русского народа.

Слушатели волновались, то и дело норовили оборвать завравшегося князя, но суровый взгляд Пожарского всякий раз останавливал недовольного речью Оболенского - и те смирялись.

Наконец, поведал посол о том, что Великий Новгород должен стать шведским не собственной корысти ради, а по повелению Государя Василия Ивановича Шуйского, отдавшего через князя Скопина-Шуйского почти всю Новгородскую пятину за то, что прошлым годом король свеёский Карл дал войско Скопину-Шуйскому для войны с жидом Богданкой, назвавшим себя воскресшим царём Димитрием Ивановичем. Осадивший Москву Тушинский вор был разбит, столица Руси освобождена, но Великий Новгород в обман короля остался верен Москве. Король Карл не пожелал быть обманутым и послал войско генерала Делагарди на взятие принадлежащего ему по праву города - и полонил его. Новгородцы целовали крест на верность Карлу, и стали по двойному праву считать себя подданными шведского короля: и как проданные московским царем королю шведскому холопы, и как захваченные королем вольные русские люди.

Дважды возникал недовольный ропот среди бояр во время речи посла, но под грозным взглядом Пожарского ропот стихал. Когда же князь Оболенский окончательно заявил о верности новгородцев шведскому королю, один из рынд - юный князь Ярослав Елецкий, человек горячий и резкий, не выдержал:

-          Собаки! - рявкнул он.

Пожарский глянул в сторону рынды строгим взором и приказал:

- Выйди!

Покрасневший от обиды и стыда высокий, статный князь Ярослав, потомок знаменитого князя Дмитрия Елецкого, остановившего рать Тамерлана, вышел из Палаты, согнувшись в три погибели в проеме крошечной двери и чертя ножнами сабли по полу.

- Продолжай, князь, - кивнул Пожарский Оболенскому.

Посол сказал, что обиды на князя Елецкого не имеет,ибо молодость не мудра, а потому взрослого не глупым словом оскорбляет. И перешел к рассказу о том, что делается в Швеции сейчас.

- Ныне, - сказал он, - в державе свейской многое изменилось. Старый король Карл умер, оставив шведскую часть державы своей старшему сыну Густаву-Адольфу. А принадлежащую ему по закону Новгородскую землю передал младшему королевичу Филиппу. Таковой вскоре должен быть в Выборге для того, чтобы короноваться на русской земле.

- Совет земли Новгородской просит тебя, князь Дмитрий Михайлович, - закончил Оболенский, - быть скорее в Выборге с именитыми людьми твоего войска и там присягнуть русскому королю Филиппу на верность, дабы с ним вместе совместно со свейским войском идти на Москву и, освободив ее, посадить там Филиппа на всё московское царство.

Ахнули присутствующие от удивления, и тут же изошлись криками:

- Не бывать на русском престоле шведу!.. Не надобно нам вашего Филиппа!.. Сами изменники великоновгородцы - и всю Русь на измену толкаете!.. Не хватало еще и нехрстя-протестанта на московском троне!.. Не православный ты игумен, Геннадий, а изменщик и расстрига ты!.. Тьфу на вас обоих, послы Ироды!

Кто-то даже замахнулся на послов кулаком.

Но Пожарский стукнул посохом в пол сильно и звучно - ор тут же стих. Дмитрий Михайлович, глядя князю Оболенскому в глаза так, чтобы тот не смел отвести взгляда, сказал:

- При прежних Великих Государях приходили послы от других государств; ныне пришли к русским вы - послами, по сути, иноземными из Великого Новгорода. Правильно ли это? Новгород Великий искони, как нашлись государи на русском государстве, от Российского государства отлучен до пор сих ни разу не был. И ныне надобно, чтобы переставший быть великим Новгород был по-прежнему с Московским государством в союзе. Мы уж искусились: не учинилось бы снова так, как с польским и литовским королем. Польский король Жигимонт хотел дать на Российское государство сына своего королевича - и не дал. А чего наделали польские и литовские люди, нам всем известно. Да и свейский король Карлус хоть и хотел отпустить на Новгородское государство сына, однако вот уж близко года прошло, а королевич в Новгороде не бывал...

Тут Оболенский перебил Пожарского, принялся торопливо, сбиваясь со слов, объяснять князю, что королевич шведский хотел ехать в Новгород еще прошлым годом и даже велел снаряжать корабль для этого. Но случилась смерть Карла - и королевич, верный долгу сыновьему, остался дома для погребения отца. А тут сразу нчал король датский войну со Швецией - и пришлось Филиппу вместе со старшим братом своим королевичм Густавом-Адольфом в битвах участвовать. Теперь, когда зачинился мир у Швеции с Данией, королевич может плыть в Новгород для коронации...

- И вот на Иванов день вышел королевич на Выборг, - закончил Оболенский, - и уж, наверное, на Петров день там будет...

Молчал Пожарский. Бояре тоже не перешептывались. Не понравилась совету речь великоновгородского посла. Много гнора, много спеси в ней, да мало толка. Таковы послы доверия к ним и почтения не вызывают. Сразу вспомнилось всем присутствующим на совете, что предки князя Оболенского при татарах ясак с русских земель собирали, басурманам служили. А двоюродный дед нынешнего князя, к туркам в плен попав, веру сменил, обрезание произвел да служить стал Магомету молитвы, от Бога истинного лик отвернул, за что и был сожжен в тереме своём своими же холопами. И царь Иван Васильевич холопов тех простил.

Впрочем, что было, то быльём поросло...

Важно было сейчас, что скажет Дмитрий Михайлович. Подумалось всем при этом, что не мешало бы и Минину присутствовать при сем разговоре. Вот сейчас Пожарский раскроет рот - и ясно станет: быть шведу Филиппу на троне московском или не быть?

Скажет Дмитрий Михавйлович, что быть, - и начнется брожение в войске. Уйдут многие по домам, не станут воевать с поляками за шведского короля. Скажет Дмитрий Михпйлович, что не Филиппа хотят русские, а царя по крови русского и по вере православного - уйдут другие, те, что на Запад глядят. Отчего ж молчит, не отвечает князь?

Пожарский же молчание тянул нарочно. Знал, что новгородские послы и за жизнь свою страшатся, и за провал порученного им новгородскими боярами да шведскими генералами дела боятся. Нельзя давать послу спокойствия, пусть скажет то, что не поручали говорить ему, пусть оступится. Хоть что пусть скажет, но лишнее...

- От свейского королевства не чаем мы того, - не выдержал молчания Оболенский, - что учинил над Московским государством литовский король.

"Дать бы тебе, князь, по рылу да велеть собаками затравить!" - рассердился Пожарский про себя, но лицом стал приветлив, сказал голосом печальным, но твердым:

- Мы все у милосердного Бога милости просим и хотим, чтобы всем людям Московского государства быть в соединении и брать на Московское государство в цари государского сына. Только... - остановил речь и, оглядев своих бояр, словно держа совет с ними, продолжил, - ...только был бы он в православной вере, а не в иной какой-нибудь, которая с нашей верю православной не состоится. Когда свейский королевич будет в православной вере, тогда мы выберем от всего Российского государства честных людей... - при этих словах игумен и Оболенский вздрогнули - все заметили это, - и дадим им полный наказ о государственных и земских добрых делах говорить и становить. Как, к примеру, государству быть в соединении, кого на Престол московский выбирать.

- Однако, земля Новгородская... - начал было Одоевский возражение, но Дмитрий Михайлович грозным взглядом велел тому замолчать, продолжил:

- Сейчас послов нам посылать к свейскому королевичу нельзя. Были посланы москвичами люди к польскому королю - Василий Васильевич Голицын да Филарет Захарьин-Романов с товарищи - вот держат их с тех пор ляхи в неволе, погибают они в чужой земле от нужды и бесчестья, яко погиб там преданный вами, нижегородцами, царь и великий Государь земли русской Василий Иванович Шуйский. Не можем мы давать своих людей на поругание. Раньше было нельзя, а теперь - и тем более не можно.

- Так и передать слова твои, князь, Господину Великому Новгороду? - спросил сурово игумен.

- Так и передай, - кивнул Пожарский. - И Новгороду, и хозяину своему - генералу свейскому Горну. Примет ваш королевич веру православную - будем думать: годится он на царство или нет. А не примет - и думать о том не станем.

Бояре, писари, дьяки и оставшийся рында поддержали своего вождя согласным хохотом:

- Ладно сказал князь! Правильно! Станет швед православным - будем и мы под ним. А вас, охальников, под пруты да в свейскую землю отправим.

И смех тот, вылетев из окон терема, разнесся по воеводскому двору, где собралась значительная часть войска и ждала решения Пожарского.

Выгнанный Пожарским из Покоев рында князь Елецкий уже объявил всем, что догадка людей о причине приезда новгородских послов верна - хотят изменники предложить шведского королевича на престол московский. И вот, услышав смех из Палат, толпа подхватила его восторженным криком:

- Не бывать шведу царем! Хотим царя русского! Долой шведа! Новгород - град русский!

Крик стоял такой, что слышно было его по всему городу и в посадах, а то и в пригородах.

Чего уж тут говорить о Минине, который стоял в ожидании ответа Пожарского возле кожевенных рядов на Торге и с нетерпением поглядывал в сторону воеводских Палат.

- Царя русского! Слава Пожарскому! - кричал народ.

"Вот и сбылось... - думал Минин с облегчением и радостью в душе. - Не поминают Славой меня. Вся слава ему - Дмитрию Михайловичу. А со славой, будем надеяться, и царство получит Дмитрий Михайлович. Ибо нет другого достойного звания царского воеводы на русской земле..."

 

6

 

Смеркалось. Минин, сидя на невысоком еловом пне, оставленном когда-то посреди двора для рубки снопов возле мучных рядов Торга, ел из поставленной на колени большой чаши принесенную мельником манную кашу с лужицей топлённого масла в ней, дивился её аромату да сытности, когда прискакавший от крепостных стен Лукьян Мясной сообщил ему, что прибывшие утром казанцы из отряда Биркина решили устроить смуту в войске и возопили о своем желании идти в Выборг, дабы там от имени всей Земли русской выкрикнуть в Государи московские шведского королевича Филиппа.

"Ну, вот, - понял Козьма Захарович, - ясно теперь, с чего это нашенский судебный стряпчий вдруг защитником Земли русской заделалался. Судейские - народ продажный. Не может судейский Отчизну свою любить. Решил, стало быть, наш Биркин шведу наше войско продать. Гнида".

Слушая сообщение Лукьяна, разглядывал Минин заляпанные грязью богатые сафьяновые сапоги сотника, дул на горячую белую жижу в резной липовой ложке, дивился новому для себя вкусу, и думал о Биркине, который и здесь - в чужом себе и Минину городе - норовит подставить ножку давешнему своему недругу казначею, а тем самым вредит и всему русскому делу. Если ранее Козьма Захарович прощал каверзы негоднику Биркину, ибо и впрямь Минин увел когда-то из-под носа у стряпчего сговоренную невесту и женился на ней сам, а потому испытывал некоторую вину перед Биркиным, то на этот раз казначей основательно рассердился и, пьперхнувшись кашей, едва сдерживал гнев свой, дуя на горячую кашу и считая про себя: "Двенадцать... тринадцать... четырнадцать..." Ибо показывать слабость свою перед Мясным считал для себя недостойным.

Когда же чашка опустела, он медленно поднял голову и встретился взглядом с Лукьяном.

- Хотят короля биркинцы? - спросил спокойно.

- Хотят-не хотят, Козьма Захарович, неясно, - смутился сотник, и переступил с ноги на ногу. - А только королевича им, кричат, подавай. Не желаем царя из русских бояр. Хотя...

- Что, хотя? - вскинул левую бровь Минин, как всегда делал, когда шибко удивлялся.

- В Казани Биркин всё больше полякам хвалу пел, людей поначалу собирал, чтобы пану Гонсевскому подмогнуть. Люди не пошли. Тогда он вслед за тобой стал о спасении Руси от поляков кричать. Кто поверил Биркину, тот с ним пошел, а кто не поверил - те в мой отряд вступили. Я ведь, Козьма Захарович, говядарь казанский, для татар коней забиваю, кониной торгую, сур-етом, казы, требухой конской. Три табуна у меня своих по степям ногайским мотались, теперь два осталось. Потому сотню сабель собрать мне было не накладно. Татары со мной за тех самых коней пошли. Год прослужат - я оставшимся в живых и вдовам убитых по десятку коней выдам. А меня убьют - то же смое выплатит жена моя Лукерья Павловна, себе лишь один табун оставит. А вот откуда у Биркина деньги на войско в три сотни сабель? Коней он у татар купил задёшево. Татары боятся судейских, потому продали недорого. Но откуда у беглого из Нижнего стряпчего денег вдруг набралось на оплату снаряжения да провианта для стольких людей и коней? Ведь в обозе у Биркина шесть сотен лошадей подкованных да своя кузня при них. Всего девять сотен коней, получается. В три раза больше, чем у меня. А я в Казани почитался гостем небедным, меня и англицкие, и персидские купцы уважали.А Биркин до этого тьфу был, бумажная душонка.

Всё это было Минину интересно. Пугающе интересно. Потому что если Биркин вдруг разбогател, то деньги им должны быть либо от Дьявола полученными, либо... либо от поляков.

Догадка эта прямо-таки блеснула в сознании главного казначея войска. Ему, собравшему рать в десятки раз большую, чем биркинский отряд, было ясно, как никому, что без большой казны, казны государственной либо княжеской, оплатить отряд в три сотни сабель с обозом, возницами, кузнецом с подмастерьями, с бабами и оружейниками невозможно. Разбойничью ватагу в пять-десять человек сбрать легко, да вооружить каждого уже сложно. А уж три сотни... Нет, это простому стряпчему да из чужого города не просто накладно, а не под силу. Нет на Волге столь богатых купцов, что могли бы с государями да князьями сравняться. А про Биркина, помнится, ещё при царе Федоре Ивановиче говорили в Нижнем, что шепеляво говорит он, будто поляк какой, а не русский человек. Это потом он речь исправил. И пришлый Биркин в Нижнем, как и Минин, появился вместе с боярином Салтыковым, поставленным на короткий срок воеводой, а потом в Москву вернувшимся. А Салтыков - из кружка тайных латинян бояр Захарьевых-Юрьевых, Об этом нынче каждый на Руси знает. Князь в Москву отъехал, а Биркин остался...

"Надо об этом как следует покумекать, -решил про себя Минин, - а после с князем перетолковать. Если Биркин - лазутчик польский, то следует его за спиной у себя не оставлять".

- А князь Пожарский что сказал? - спросил он.

Собравшиеся вокруг Минина ратники затаили дыхание. Все знали, что Минин не был в Палатах, когда вел князь беседу с послами от Великого Новгорода, а потому княжеское решение - это половина решения. А вдруг как сам Козьма Захарович захочет королевича?

- Так, знамо что сказал... - замялся Лукьян Мясной. - Чтобы сначала Москву нам взять, а потом выбирать царя.

- И что еще? - спросил Минин.

- Чтобы православного... - ответил сотник, и засветился лицом. - А королевич - другой веры!

Окружающие его ратники согласно закивали головами и радостно загомонили:

- Свейские - они ни православные, ни латиняне, ни алаховой веры. Язычники они.

- Сам ты язычник! Латиняне они, да токмо наполовину. Я доподлинно знаю.

- Стало быть, полуверы, - заключил спорщик.

И люди довольно загомонили:

- Не желаем полуверного!

Минин поднял руку - и шум прекратился.

- Чего ж тогда казанцы хотят? - спросил он у Мясного.

- Те, что с Биркиным пришли? - сказал сотник. - Так они все кричат, чтобы собрал ты, Козьма Захарыч, общевойсковое коло и чтобы народ выслушал их воеводу Биркина с Шульниным-ярыгой толстопузым. Потому как, кричат, войско само решать должно: кого на Престол московский народ хочет, а не жить по указу князей, пусть даже Пожарского.

- Коло хотят биркинцы? - переспросил Минин, и продолжил. - Так пусть сами собирают коло. И идут всем скопом в казаки, под начало к Трубецкому да Заруцкому. У казаков пусть и кричат. А у нас войско земское, нам коло ни к чему. У нас князь есть. Природный. Рюрикович.

Толпа тут же взревела:

- Правильно! Слава воеводе Пожарскому! - и тут же вслед. - Слава Козьме Минину!

Казначей медленно поднялся с пня

- А не хотят биркинцы слушаться воли князя - пусть убираются из нашего войска. Даю срок до ночи. После будем всех смутьянов вязать.

Солнце уж спустилось, до полной тьмы оставалось совсем немного. Собравшийся народ довольно загомонил:

- Правильно сказал Козьма Захарыч... Чего с казанцами тянуть?.. Хотят быть в войске - пусть подчиняются земским законам... Что это за войско, если каждый сам по себе?..

"Таков народ, - с грустью подумал Минин. - Что последний раз услышат, то и повторяют, словно собой продуманное и сказанное. Скажи я, что согласен с Биркиным, те же самые люди бросились бы Пожарского свергать. Потому как казной распоржаюсь я, а не князь. Но... - тут он не удержался от внутренней улыбки, - ... казну-то доверили мне они сами, свою казну. Получается, что они главнее меня и князя, а подчиняются нам двоим, по нашему приказу на смерть пойдут. Таких нестойких любой Биркин за собой поведёт, рат превратит в цыганский табор".

Мясной, принесший известие о биркинской смуте, заметив тень улыбки на лице Минина, шмыгнул по-мальчишески носом и спросил:

- Так я пойду?

- Иди, - разрешил Минин. И тут же обратился к остальным стоящим здесь ратникам. - И вы уходите с Биркиным, коли кто из вас не в согласье с решением князя. Неволить до ночи не стану. А с ночи, чтобы слушались все князя Дмитрия Михайловича. Слушались, как Государя своего.

После чего пошел к нижегородцам, стоящим табором возле церкви Ильи Пророка, размышляя про Биркина и все более и более убеждаясь в том, что бывший стряпчий 0 дознай польский.

Дойдя до церкви, велел озвать к нему полковника Телецкого.

- Собери своих людей, Михайло Петрович, - и бегом к казанцам Биркина. Не дай им смуту расширять. Пусть спокойно уходят.

- Уже выполнено, Козьма Захарович, - улыбнулся полковник. - Мы с утра еще их заприметили и рядом кружили. Как только про коло разговор зашел, мы и подняли всех нижегородцев. Пару пушек в их сторону наставили, я с сотниками поговорил. Они все на коште у Биркина доселе были, он обещал им, что ты возьмешься их содержать. А ты провизии не дал им. Так что гиль у Биркина получился тихий. Кабы приказал ты - мы бы биркинцев из пушек да пищалей и положили. А коли велел отпустить - мы и отпускать стали. По десятку.

- Как это - по десятку? - удивился Минин. - Как яйца, что ли?

- Как яйца, - согласился полковник, и улыбнулся шутке казначея. - Десять выпустим за крепость, подождем, отпускаем еще десять. Сейчас вон третий десяток отправили. Они вон там, - показал за крепостную стену, - у Туговой горы собираются. А у нас по крепости сверху редут и пяток пушчонок. Пусть спокойно уходят.

- Лихо ты, Михайло Петрович! - похвалил Минин полковника. - Молодец. Хорошо придумал.

- Так у каждого в войске своя забота, за что кому ответ держать. Ты, Козьма Захарыч, казну стережешь, князь с послами разговоры ведет, а я - за порядком в городе слежу. С утра уж шестнадцать человек посадил в холодную. Завтра князю судить их. Так-то вот.

Пожарскому о случившейся смуте биркинцев донесли спустя еще час, когда все три сотни заговорщиков выпустили на Тутовую гору и начали отсылать по десять волокуш обоза.

Князь вызвал Минина и попросил рассказать, как это удалось нижегородцам столь тихо задушить гиль казанцев, что ни пушек, ни казней не потребовалось.

Минин рассказал.

- Надо наградить Телецкого, - радостно произнес князь. - Какая разумная голова, однако! Представь, Козьма Захарыч, что подумали бы новгородские послы, узнав про гиль внутри нашего войска? Передали бы королевичу Флиппу, что нет единства у нас. А тот пошел бы на нас войною.

- Все это так, - согласился Минин. - Да только полковник правильно сказал: у каждого в войске своя забота, за что кому ответ держать. Полковник сделал свое дело, сотник Мясной - свое, ты - свое, я - свое. Войско обошлось без смуты.И награды никто из нас не требует.

 

7

 

Уезжали из Ярославля новогородские послы хмурыми. Ответ им предстояло держать не только перед боярами своими, но и перед народом родного города. И ответ тот будет тяжким.

Возов в их поезде вполовину поубавилось - многие из свиты великоновгоролцев отправились, оказывается, в посольство в Ярославль того лишь ради, чтобы в войске Минина и Пожарского самим остаться. Они выложили из возов посольских всю взятую с собой из богатого города снедь и всё, что было там более-менее ценного - в заклад свой в одну двадцатую стоимости своих собственных богатсв домашних. Семьи их, оказывается, о решении глав своих знали и уже давно вышли из-за крепостных стен Детинца, схоронились в дальних селах и починках холодной и непроезжей пятины. Потому уходили люди свиты из посольства спокойно, не таясь, а на увещевания игумена Геннадия огрызались:

- Не тебе, собака, пенять мне за измену. Изменить изменнику - подвиг христианский. А ты, игумен, - изменник земле и народу русским, а потому и не христианин вовсе. Будешь королевичу зад лизать - о нас вспоминай - пусть его ж..а чирьями покроется. А тебя, Ирод, пусть замучит почечуй.

Шли беглецы посольские прямиком к дьяку Первуше Куклину - и тот с охотой принимал их на довольствие, но рассовывал, согласно приказа Минина, по различным селам и по чужим сотням: не более трёх великоновгородцев на отряд: к ремшинцам, к кинешминцам, к суздальцам и так далее.

Но даже не эти потери в посольском поезде огорчали князя Одоевского и отца Геннадия. Ехали они домой с изустным сообщением князя Пожарского, что отныне город их перестаёт зваться Новгородом Великим, а остается просто Новгородом - местом жительства изменников земли русской. Так и сказал Дмитрий Михайлович:

- Само то, что вы сдали город свой врагу, отперев перед ним ворота, не делает вам чести. Как не может вызвать уважение наше ваше крестоцелование королевичу не природному, а купеческому, избранному. Сие - ваш грех, за который вы пред Богом будете ответ держать на Страшном суде. Но вы согрешили еще и тем, что и нас пытались склонить к измене, вместе с собой ввести и нас во грех. Тем самым вы сами лишили и себя, и град свой звания великих. Были вы великоновгородцами - стали отныне просто новгородцами. Ибо истинно велик стал иной град русский - Нижний Новгород. Так и скажите у себя на Торгу: отныне нет Великого Новгорода - есть просто Новгород возле озера Ильмень. Во веки веков!

И присутствующие при этом разговоре члены воинского совета при главном воеводе князе Пожарском хором закончили его речь:

- Аминь!

 

8

 

Вдовая царица земли русской Марина Юрьевна смотрела в зеркало венецианской работы, единственное из оставшихся у нее со времени девичества зеркал: с мужскую ладонь величиной, овальное, украшенное по белой моржовой кости позолоченным узорочьем и с длинной, стертой до медной основы ручкой.

Зеркало сие подарил ей мажордом отеческого дома в Самборе, истинный духовник Марины Юрьевны и самый верный ее друг. Давно, еще когда младшая дочь всесильного самборского старосты не прошла конфирмации, мажордом открылся перед девочкой, сообщив, что является генералом Ордена Игнатия Лойолы и видит в ней не только своего солдата, но и будущую повелительницу сотен тысяч людей, которых она подведет под крест святой римской церкви. В тот день она была взята с заднего двора, где проводила время в длинном холстяном и грязном платье в окружении детей дворни, отведена на кухню, там чисто вымыта в большом деревянном ушате, причесана и переодета в настоящее парадное платье, сшитое специально для нее знаменитым краковским портным Иосифом Гроттом.

И тогда-то, впервые взглянув на свое отражение в зеркале, еще находящемся в руке мажордома, Марина восхитилась собственной красотой, и тут же поверила во вёе, что ей сказал генерал Ордена о ее великом предназначении.

Прошло семь лет со дня её свадьбы с царём Димитрием Ивановичем и совсем уж недолгого совместного царствования. В двадцать три года матовая от природы кожа её не поблекла, а стала слегка бледнее и словно светилась изнутри. Большие карие глаза научились мгновенно менять свое выражение с печального на безудержно веселое, с грозного на безразличное. Вытянутое личико ее с приятными ямочками на щеках портил лишь острый носик, за который ее заглазно в врйске еще тушинского вора прозвали Цаплей. Но Марина научилась пудрить и тенить его так, что нос казался даже очень милым, а маленькая черная точка, которую, она ставила от него слегка в стороне и под левым глазом, отвлекала внимание, вызывало в мужчинах, смотрящих на нее, желание приголубить Марину и утешить, словно ребенка.

Глядя в зеркало, Марина могла сегодня дать себе восемнадцать лет... ну, в крайнем случае, двадцать. Будто не было за ее плечами этих семи то томительно, то бурно прожитых лет, ссылки в проклятый, вечно то грязный, то заснеженный Ярославль с наглыми приставами, любопытными бабами и вороватыми горожанами, не было мотания по городам и весям этой дикой варварской страны то в каретах, то в возках, то вообще в санях, не было будто и вечно пьяного и порющего чепуху Богданки в ее постели, не было долгой беременности со рвотой и постоянной тяжестью внизу живота, не было мучительных родов и этого вечно визжащего от голода красного уродца, которого все звали ее сыном и царевичем Иваном. Все пролетело, словно снежный вихрь, в одно мгновение забылось, оставив Марину по-прежнему хорошенькой и беззаботной, словно девицу на выданье.

Стук в дверь отвлек внимание бывшей царицы от разглядывания себя в зеркале. Она с неудовольствием на лице опустила любимую вещицу на стол и, не оборачиваясь, продолжая сидеть напротив походного французского бювара, подаренного ей Богданкой е=хв Калуге, произнесла голосом певучим и сильным:

- Да. Кто там?

Дверь слегка приоткрылась - и в щель просунулось лицо одной из московских дворянок, бывших в окружении Марины служанками, но называемых фрейлинами. Ни лиц русских фрейлин своих, ни имен Марина не запоминала, рассуждая, что русские бабы все на одно рыло: толстомордые, краснощекие, с подведенными суриком глазами и спрятанными под кики толстыми косами. У этой еще поверх кики был напялен вышитый речным жемчугом кокошник, само название которого вызывало в Марине брезгливость и желание сдернуть эту гадость с головы русской дурехи и раздавить ногой.

- Я, царица, - сказала фрейлина, не решаясь продвинуться внутрь Марининой светелки еще хотя бы на пядь. - С доброй вестью к тебе.

Марина кивнула, давай тем самым понять, что разрешает бабе войти.

- Ну? - спросила, когда фрейлина не только вступила в светелку, но и запахнула за собой дверь. - Говори.

И та торопливым шепотом, проглатывая слова, постоянно оглядываясь, словно стояла на площади и следила за тем, чтобы ее никто не подслушал, сообщила Марине о том, что казанцы, отправившиеся в Ярославль на соединение с войском нижегородцев, подняли там гиль против князя Пожарского, ушли от нижегородских ополченцев и нынче уж прибыли к Москве, чтобы встать под знамена атамана Заруцкого.

- А теперь казанские воеводы Биркин с Шульгин нижайше просят царицу принять их для разговора важного и секретного, - закончила она, дрожа от возбуждения.

- А почему не говорят с Иваном Мартыновичем? - удивилась Марина, давно уже привыкшая к тому, что всеми делами её и всего войска ведал атаман и Правитель земли русской Заруцкий, предпочитая во всём подчиняться его прихотям и желаниям, видеть в нем своего защитника. - Ратное дело - мужская забота.

Фрейлина склонилась ниже и, прислонив руку ко рту, прошептала через половину светлицы:

- Воеводы велели передать, что только тебе скажут, - и, хихикнув, добавила, - Подарки привезли.

Подарки Марина Юрьевна любила. Хотя, какие подарки от московитов ныне? Ничего подобного зеркалу, полученному ей от мажордома, не дождешься. Все такие-нибудь пустяки, а если и дорогие изделия, но безвкусные, грубые. Взять хотя бы подаренный ей князем Трубецким золотой с каменьями потир, который будто бы ранее принадлежал царю Борису. Ей в таком бокале едва ли не самой купаться, не то, что из него пить.

Помнится, Марина, получив тот подарок, ушла в свою светлицу, там распахнула стоящий на бюваре ларец, достала из него потир, поднесла к зеркалу мажордома, приставила рядом со своим лицом...

И увидела, какой смешной может выглядеть она на пиру в Кракове либо в Варшаве с этой еще и невероятно тяжелой штукой в руках.

Велела спрятать в казне потир и больше не вспоминала о нём. Хотя вещь дорогая. Может и эти казанцы принесут что-то ненужное, но ценное. Тогда можно и принять. Дорогие вещи всегда пригодятся. Хоть бы даже эти осточертевшие вонючие шкуры песцов, куниц да соболей, которыми забита ее казна до отказа, а стоящих покупателей на них нет.

Рассудив так, Марина Юрьевна отпустила фрейлину, велев той провести казанских воевод к ней незаметно от войска.

Опять осталась наедине со своими мыслями...

Красота и молодость уходят. Вон и морщинки появились под глазами. Сторонним людям пока не заметно, но, если продолжать рисовать мушку под глазом и дальше, внимание морщинки все же привлекут. Надо подумать и о носике. Ибо нос, знала Марина, будет у нее, как и у матери, расти, а годам к сорока из остренького и торчащего вперед весело, превратится в клювообразный и смотрящий вниз. Тогда уже никто из мужчин не восхитится её красотой и, чтобы блистать на людях, ей надо быть богатой и властной. Пусть даже не вернуть трон, а остаться лишь матерью-царицей...

Воспоминание о недавнем еще своем мимолетном величии, о том, как всколыхнулось радостно ее сердце, когда по ее требованию войско подмосковного ополчения принесло новую присягу на верность царю Димитрию псковскому и она вновь стала зваться не вдовой, а женой русского монарха, заставило ее скорчится от сжавшей сердце боли. Три месяца продолжался этот ее триумф, пока не пришла весть о том, что земство решило создать в Нижнем Новгороде ополчение - и тотчас Заруцкий, этот отчаянный атаман Заруцкий, готовый для нее на всё и верный ей, как пес, приехал к Марине в Коломну и, стоя на коленях, вымолил её согласие отказаться от псковского вора, не признавать больше в Сидорке покойного своего мужа царя Димитрия, оставаться и впредь вдовой царицей и матерью наследника русского Престола.

Ибо сладить с земством, сказал Иван Мартынович, не в силах будет и сам король Сигизмунд, не то, что его стоящее вот уже второй год под Москвой полуказацкое войско его.

- А больше защитить тебя, Марина Юрьевна, некому, - сказал в конце речи.

Она тогда рыдала в гневе, хлестала атамана холёными своими ладонями по щекам, проклинала день и час, когда проверила Заруцкому и согласилась бежать с его войском из Коломны, когда убили там назвавшегося Димитрием Богданку, а не взяла власть в свои руки и не возглавила осиротевшее войско.

Если бы не была она слабой тогда, сказала атаману, не была бы мучима женскими болезнями, терзаюшими ее из-за выродившегося из чрева ее ублюдка, то не позволила бы взять над собою верх есму - занюханному волынскому дворянину, не сделала бы его главным воеводой своего войска.

Заруцкий слушал ее с лицом темнее ночи - и она вдруг поняла, что потеряла именно сейчас в нём верного друга. Заруцкий слишком любил Ванятку, чтобы слушать о царевиче поганые слова, пусть даже из уст его матери. Поняла, но остановиться не смогла - назвала еще дважды сына своего ублюдком и жидовским выродком.

И сейчас, глядясь в зеркало, она в который уж раз упрямо сказала себе, что была права в момент гнева и ненависти к Заруцкому.

Атаман обещал ей вернуть трон, сделать вновь царицей - а затем отнял надежду, надругался тем самым над ней. Простить сейчас Ивана Мартыновича она и не могла, и не хотела. Хотя бы потому, что был момент, совсем короткий отрехок времени в полтора года всего, когда царица любила этого дворянина, любила искренне и страстно, любила посильней пожалуй, чем в юности Богданку. Когда во всполошенной из-за убийства татарами Тушинского вора Калуге Заруцкий, не задумываясь, стал ей опорой, Марина решила про себя, что, став царицей, сделает Ивана Мартыновича Верховным канцлером своим и родит от него второго сына, который, как случится благоприятный день, заменит собой первого ублюдка. И была уверена при этом, что второго сына будет она любить. Но Заруцкий так и не взял Москву, так и не возвел ее вторично на Престол московский. Обещал - и не сделал. Такого проступка прощать нельзя.

Вот если эти казанские воеводы окажутся по нраву ей, Марина объявит их во главе стоящего под Москвой войска, назовет истинными правителями земли Русской на всё то время, пока законный наследник - ублюдок Иванка - не сядет на Престол.

"Только бы они мне полюбились... - думала она. - Только бы были любы..."

Вошедшие светелку с фрейлиной два воеводы ей не понравились с первого же взгляда.

Первый был мелок ростом и вообще каким-то плюгавым, еще и сопливел, то и дело шмыгая носом и вытирая его рукавом богатого, но запыленного кафтана. Второй был настолько пузат, что было видно и под обычно скрывающим этот недостаток русским кафтаном, как свисает его брюхо едва ли не до колен. И кушаки были у обоих воевод, как у мужиков каких-нибудь, повязаны некрасиво, хоть и крепко.

"Ничего... - решила про себя Марина. - Может, хоть подарки принесли богатые!" - и, поднявшись с резного, обитого красной парчой кресла, величественно кивнула им в ответ на поясной поклон.

Подарком оказалась небольшая серебряная табакерка, вся ценность которой заключалась в том, что была она оставлена в Казани лет тридцать тому назад проплывающими по Волге на Каспий и далее в Персию послами Англии, которые утверждали, что вещичка эта - из личной казны Ее Величества Королевы какой-то там по счету с именем, которое русском народе сразу же и забыли.

"Паскуды!" - выругалась про себя Марина Юрьевна, но лицом стала еще более ласкова. Спросила:

- Казань, стало быть, наша, не польская? А ведь рядом с Посполитой обитает.

Биркин оторопело вытаращился на "гордую полячку", не знающую про то, что Казань стоит на Волге в двух месяцах пути от Речи Посполитой, но тут же взял себя в руки и ответил:

- Вестимо, царица, так, Казань - град всё ещё русский. Были под татарами её стены от времён Батыевых, а с приходом покойного тестя твоего Ивана Васильевича стал город русским.

Стоящий рядом с ним Шульгин шевельнул отвисшим брюхом и подтвердил:

- Казань, царица, тебе и твоему Иванке крест целовала. Нам с нижегородскими не по пути.

- Вот как? - усмехнулась Марина Юрьевна. - Не по пути? А говорят, вы за Пожарским до самого Ярославля дошли, да князь вас в свое войско не принял.

- Вранье всё это, царица, - наперебой стали объясняться казанские воеводы. - Не он нас прогнал - мы сами от него ушли. Как прознали, что они не хотят признавать твоего сына царевичем, так и ушли, тебя любя.

Марину от этих двуличных слов передернуло, но она вновь сдержала гнев и спросила:

- А верно ли говорят, что хотели вы служить не мне с моим сыном, а королевичу шведскому, и Филиппа на Престол московский прочили?

Воеводы смешались, стали переглядываться, мычать что-то невразумительное, как вдруг Биркин обрел, наконец, речь и заявил:

- Брехали мы, царица. Ложно говорили Пожарскому. Обмануть хотели воров. Иначе бы нам не сносить головы в воровском ярославском стане. Так то вот...

"Ловок, шельма! - восхитилась им Марина. - С таким дело иметь будет любо", - и сказала:

- Верю, слуги мои любезные. Любите вы и впрямь государыню-матушку вашу.

Воеводы повалились на колени перед Мариной, наперебой признаваясь в любви к ней и к ее сыну.

- Ну, полно, полно... - ласково произнесла бывшая царица, и движением руки приказала им встать. - Служите нам с Иваном Дмитриевичем верно. А по заслугам и награда будет. Слово моё твердое.

С тем и велела обоим уйти.

Но Биркин не повиновался, сказал:

- Дозволь, Государыня, поговорить с тобой наедине. Важную весть имею. Но только для твоих ушей.

"Какую может иметь важную весть для меня воевода из татарской Казани? - удивилась Марина. - Я даже и не знаю где это. Говорят, что на Волге, а дальше уже - места неизведанные, леса дремучие да горы неприступные..." - но вдруг нежданно для самой себя согласилась:

- Останься, - сказала. - Но знай - за дверью стража. Крикну - и нет тебя более на свете.

Биркин низко склонился перед Мариной, а Шульгин, тяжело пыхтя и роняя со лба капельки пота, поспешили выйти из светлицы вон, даже не взглянув на Биркина.

Когда Марина и Биркин остались одни, воевода разогнул спину и, глядя бывшей царице в глаза и одновременно умудряясь прятать свой взгляд, произнес торжественным голосом:

- In hos signo vinces![1] - тайные слова, который заставил Марину выучить иезуит еще в Самборе.

- Te absolvo...[2] - произнесла она растерянным голосом то, что должна была сказать в ответ.

А Биркин тем временем продолжил по-польски

- Явился к тебе я от человека, которого ты знаешь и который превыше всех остальных смертных, кроме, быть может, наместника Божьего на земле.

Слова сии звучали на православной земле нелепо, но были точно такими, какими бы назвала для самой себя Марина своего давнего духовника и мажордома замка отца. Потому она потупила очи и смиренно произнесла по-польски:

- Слушаю тебя, отче.

- Времени нет на покаяния и на беседы о грешной душе, - быстро стал говорить Биркин. - Знай, что защитник твой и помощник в деле твоем - Заруцкий Иван, дворянин волынский, есть изменник Ордену, его бывший солдат, а теперь предатель Риму. Одной лишь смертью своей он не искупит вину перед святым воинством и матерью святой римской церковью. Должен он быть раздавлен и уничтожен, унижен и казнен смертью самой лютой из всех существующих на земле. И ты, дочь падшая, но по-прежнему любимая Римом, должна помочь нам в этом.

От слов этих Марине стало страшно столь же сильно, как было ужасно в ночь убийства Димитрия Ивыановича, когда она сидела, спрятавшись под юбкой собственной фрейлины, дышала смрадом ее немытого тела и, прислушиваясь к доносящимся из-за дверей пьяным крикам восставших москвичей, дрожала, как в стужу, пыталась вспомнить хотя бы одну из латинских молитв, но на память приходила все время одна, да и то русская: "Иже еси, на небеси..." Сейчас тоже озноб протек по ее позвоночнику - и Марина, дрожа обледенелыми губами, прошептала:

- Иже еси, на небеси...

- Дура, - беззлобно произнес Биркин уже по-русски. - Твое дело - слушать и подчиняться, а не болтать всякую чушь. Мне велено передать, чтобы ты подсыпала тайный порошок в питие Заруцкому. Потом мои люди погрузят его в возок и вывезут куда надо. Ясно тебе?

Марина часто прокивала головой, и застыла обречено.

- Ну, бабы... - ухмыльнулся Биркин и, добыв из-за пазухи небольшую скляницу с красноватой жидкостью, протянул ей. - Возьми, царица. И спрячь. Как выполнишь - позовешь меня. Учти - меня только, лично. Больше никого.

- Ивана, - прошептала она.

- Именно, - кивнул. - Ивана Мартыновича. Смотри - не перепутай. Второй Заруцкий - Иван Матвеевич - нам не надобен. Его бы мы и сами смогли, а Мартыныч одной тебе доступен.Бергут его хорошо. Но от матери святой римской церкви не уберегут.

От слов сих плюгавый Биркин вдруг вырос в глазах Марины Юрьевны на полголовы.

"Наши... - подумала она. - Кругом наши. Пислал святой отец помощника мне. За благочестие мое! За верность святой римской церкви..." - и прослезилась.

Теперь она знала твёрдо: Ивана Мартыновича она убьёт.

 

9

 

В Ярославле, в пригородах и селах вокруг, было шумно и беспокойно. Тысячи вооружённых невесть откуда взявшимися пищалями саблями, мушкетами, а также обычными вилами да цепами, верховых и пеших мужиков, собравшихся сюда чуть ли не со всего света, сидели без дела целые месяцы, проедали привезенную с собой и взятую из мининского обоза снедь, меняли всё, что имели при себе, на брагу и вина, пили хмельное, провозглашая здравницы вождям своим и похваляясь своими былыми подвигами. Ну, и дрались, конечно, доводя порой ссоры до смертоубийств, совращали местных девок и баб, воровали друг у друга все, что под руку попадётся, судились у сотников, полковников, а до и доводя дела свои до бояр да князей. Одни помогали крестьянам пахать, сеять, другие безобразничали на полях, третьи выудили всю рыбу из мелких речушек да прудов, чтобы тут же продавать ее хозяевам. А четвертые только свинячили вокруг себя, не желая убираться.

Ярославцам и селянам надоела вся эта пьяная братия до чёртиков. Особенно, когда вконец пропившиеся ратники принялись лазать в их погреба и курятники с криками, чтобы хозяева поделились своими богатствами с будущими освободителями земли русской. Начинались драки уже по-настоящему кровавые, которые вездесущий дьяк Куклин утихомирить уже не мог, и приходилось озобленные толпы разгонять нагайками татарской сотне Мясного да сажать в ямы, охраняемые дружинниками Телецкого. Словом, стычки, драки и убийства продолжались все весенние да летние месяцы стояния ополченцев в ожидании приказа Пожарского идти на Москву, ямы при Съезжих избах были переполнены, а погосты неукротимо расширялись.

То и дело по Ярославлю скакали верховые нижегородцы с пиками в руках, торопясь в то или иное место с увещевательными словами и с приказом, если гилевщики не утихомирятся сами, применять силу, вплоть до смертоубийства.

Князья-воеводы, которых набралось в врйске уже более десятка, заняты были разбором жалоб, судами над всякого рода скандалистами, ворами и негодяями, загруженные этими заботами без меры, а потому творящими суд да дело быстро, бестолково, обижая порой правых и помогая торжеству виноватых. От этого вскипали новые свары, лилась порой кровь и шли жалобы выше, пока не попадали дела на стол уже к самому Пожарскому, а не при согласии уж с его решениями обращались люди к Минину. От отчаяния, должно быть.

Козьма Захарович жалоб не принимал, говорил, что судить да рядить - забота княжеская, как Пожарский скажет, так и будет, хотя и видел, что от ответов таких любовь народная к нему стала убавляться и крики Славы ему и здравницы в его честь совсем перестали звучать в войске. Его мучили быстрое истощение войсковой казны да отсутствие денег от всё прибывающих и прибывающих в Ярославль добровольцев, долгое ожидание возов с хлебом и мясом с северо-востока, то есть из мест, смутой не задетых, поляками не пограбленных, а потому к бедам державы, получается, равнодушных.

Еще и послы из Троицы надоедали. При этом были это не те монахи, что более года сидели в осаде за стенами святой обители и отбивались от поляков и самозванца, а прожившие в сытости московских кремлевских монастырей и даже обогатившиеся за счет продажи москвичам своих запасов служители. Вот, что было обидно Минину: хитрованы сии звали его людей на бой, говорили высокие слова о любви к Отчизне и верности к православию, но сами в войско идти не желали и не давали войску ни денег, ни снеди.

Первыми прислали из Троицы в Ярославль соборного старца Серапиона Воейкова с другим старцем Афанасием Ощериным, которые вместо денег и хлеба привезли с собой увещевание, украшенное приличными выражениями, выписками из священных книг и благочестивым мудрословием:

"Вы начали доброе дело, а теперь о нем не радеете. Знайте, коль если Ходкевич придет с большими запасами под Москву, то ваш труд будет всуе, собрание ваше напрасно".

- Дивно написано, правильно сказано, - согласился Пожарский, когда письмо сие было прочитано старцами на Торгу перед собравшимся сюда войском. - Да только бы монастырям нашим взять из их запасов поболее мяса да хлеба, да дать нам. Чтобы было чем кормить ратников по пути до Москвы, а также в боях за город и после победы. Еще ведь надо будет кормить самих москвичей - тех. что сейчас мрут за стенами Кремля от глада...

Не сказал при этом князь, что пушек в рати всего двадцать две, что и на те пушки пороха нет в достатке, что хороших пушкарей на все наряды не хватает, а из Северщины, где пушкари знатные есть, ответа нет долго. Нельзя про такое кричать во всю глотку. Но монахи и на то, что услышали, дали ответ:

- Ужо припомним тебе, князь Дмитрий Михайлович, твою задержку. Пожалеешь о таких словах.

Старцы отбыли в святую обитель, а через время приехал троицкий келарь Авраамий Палицын, который привез снеди только на то, чтобы самого себя прокормить и двадцати монахам своей охраны не дать умереть от голода. Келарь не стал держать речь перед толпой, а уединился с Мининым и Пожарским в воеводских Палатах и стал пенять князю на то, что тот именем своим вершил суд по всей земле русской, раздавал поместья, распоряжался постройкой городов, требовал денежных пособий со всей страны, подтверждал монастырям тарханы - то есть делал то, что на Руси позволено одному лишь Государю творить, да и то советуясь с Боярской Думы.

- Порядок рушишь, Дмитрий Михайлович, - заявил келарь. - Не Государь ты всея Руси, и быть им не будешь, ибо правильно говорит народ; "Не по Сеньке шапка". Ты прежде Москву освободи, святые монастыри и церкви московские, икону Божьей Матери Владимирской передай русскому народу, а после уж тот, кому положено, станет делами государства ведать.

- Захарьевым хочешь трон передать, - не сдержался от укора Пожарскийю. - Ему ты, знают все, верный пес - Филарету.

- Не может быть Филарет государем всея Руси, - ответил спокойным голосом Палицын. - В монашеском звании он ныне, ушёл от мира. Кощунственное говоришь, князь. Сам писал, что по освобождению Москвы будем всем миром Государя выбирать. А там - как Бог укажет.

Минин в разговор сей не встревал. Келарь ему не нравился и видом своим дородным, и откормленной ряхой, и тем, что поучал князя, не желая сам делать ничего для пользы войска. А главное, тем, что в миру был Авраамий князем и давным-давно, герой взятия Казани Захар Минин, отец говядаря, был наказан ни за что ни про что молодым и пьяным Палицыным.

Отец Козьмы Захаровича прозвище свое получил за то, что установил вместе с четырьмя другими минерами заряд под крепостной стеной Казани, а когда один из пороховых шнуров потух, бросился туда с горящим трутом и все же поджёг его, хотя назад уже отбежать не смог и был погребен под обломками, оглушен и чуть не отправился на тот свет. Жалованье от Государя Ивана Васильевича Захар Иванович получил такое великое, что выкупил себя и семью свою из кабалы, часть денег припрятал, а остальное пустил в кожевенное дело.

Молодой князь Палицын, охотясь в своих смоленских владениях на зайцев, обнаружил на границе вотчины вонючую кожами и всякой дрянью для выделки скотских и диких шкур избу. Переехал князь через речонку и велел кожевнику убираться с той купленной старшим Мининым земли вон.

Захар Иванович ответил отказом - и рассвирепевший Палицын исхлестал лицо героя взятия Казани плеткой в кровь. Утром отоспавшийся князь послал нарочного к Минину с платой за увечье и с выкупом за все его кожевенное дело, а также с требованием покинуть кожевнику с семьей уезд и никогда более не появляться в нем.

Захар Иванович смирил гордыню, покорился, деньги взял, кожи продал и выехал в Суздаль.

Так Козьма Захарович стал поначалу суздальцем, а по смерти отца, взяв оставшиеся после дележа с братьями деньги, перебрался в Нижний Новгород.

И вот теперь смотрел он на обидчика отца своего и очень не хотел, чтобы преподобный Авраамий заметил ненависть в его глазах.

Келарь же стал расспрашивать о случае с казаком князя Романом Грязнова, которого поранили прямо на глазах Пожарского накануне прибытия Палицына в Ярославль.

А дело было так...

Позавчера привезли из Соли Галичской две пушки, которые тамошние горожане решили отдать ярославскому войску. Дмитрий Михайлович был как раз в Съезжей избе, когда прикатили телеги с прокопченными дулами. Решил князь осмотреть стволы и объяснить плотникам, какие лафеты к ним мастерить.

У телег с пушками случилась теснота. Много желающих объявилось со скуки попялиться на сольгаличский подарок, поругать тамошних мастеров да посоветовать что-нибудь бестолкове. Было, как водится, и несколько пьяных, заспоривших о том, стрелять сподручней из этих чудовищ калеными ядрами или простыми камнями. А где спор, там и драка, а где драка, там и ножи в руках.

И вот один из пьяных по имени Стенька Павлов на глазах Пожарского решил слегка поцарапать ножом живот столь же пьяного ближнего князю казака Романа Грязнова. Да не удержался на ногах и упал, воткнув нож в бедро Роману по самую рукоятку. Кровь так и хлынула рекой.

Случилось там быть одной на всю толпу бабе - та и заголосила во все горло:

- Пожарского зарезали!.. Убили князя нашего!

Ну, и пошла потеха! Помахалась толпа, переломала пропасть ребер. Один, быть может, Пожарский и не пострадал в той круговерти, а все пятеро его телохранителей поувечились.

Так все и рассказал Дмитрий Михайлович Палицыну, спросив:

- А ты что подумал?

- Что подумал - не важно, - ответил келарь. - Главное - как этот случай ратникам твоим подать... - посмотрел внимательно на Пожарского, спросил. - Говоришь, ты рядом с Романом был, всё видел? И баба видела, как Стенька нож доставал?

- Ну, да... - ответил Пожарский. - Что я - брехать буду?

- Ты не будешь, - согласился монах. - А мне придется. Для твоей же пользы.

Далее объясняться он не стал, распрощался с воеводой и казначеем, ушел, оставив их наедине недоуменно переглядывающимися.

- Не нравится мне отец Авраамий, - признался Пожарский. - Что-то он задумал. Недоброе.

- Каверзу, должно быть, - согласился Минин. - Только как остановить преподобного? Силу к святому отцу не применишь. Да и двадцать монахов при нем. Даже если только слежку затеять за Авраамием - заметят, сотворят беспокойство. А у нас и так всё идёт наперекосяк. На Москву идти надо. Да и корм подъели почти весь. Еще пару недель постоим - ратники наши с голодухи внаглую станут грабить крестьян. Доведем так народ до беды. Сам видишь - не от кого более ждать помощи.

Пожарский хотел было напомнить Минину про австрийского посла, с которым передал он письмо императору с просьбой о помощи Руси. Но промолчал. Минину ведь и тогда задумка князева не понравилась. Но по дружбе не стал казначей спорить с воеводой. А теперь, когда в войске вот-вот вспыхнет от безделья бунт, Козьма Захарович и вовсе расстроится.

- Хорошо, - согласился князь. - Завтра объявим, чтобы собирались в поход. Через три дня и выйдем.

Но Минин и этой уступке не был рад.

- Почему завтра объявлять? - спросил он. - Почему не прямо сейчас?

- Завтра поутру, - упрямо повторил Пожарский. - А сегодня разошлем по полкам гонцов с приказом явиться завтра с утра ко мне. Порядок должен быть в войске.

Минин пожал плечами - и согласился.

 

10

 

Да видно зря не настоял на своем казначей.

В тот же день монахи Палицына повязали Стеньку Павлова и Романа Грязного, пытали их обоих в Съезжей избе села Парамонова до смерти - и будто бы выпытали, что те двое, а также третий - Обрезко Безымянный - были подосланы к князю Пожарскому никем иным, как Иваном Заруцким, не сказав, правда, Иваном Мартыновичем или Иваном Матвеевичем, с тем, чтобы те подлые люди покусились на жизнь князя Дмитрия Михайловича Пожарского. И будто бы та баба, что кричала, что убивают князя возле пушек, была права: Стенька на самом деле хотел зарезать главного воеводу.

- Но Божие провидение отвело руку татю, - объяви Палицын во всеуслышание на ярославском Торгу.

А в доказательство своих слов выставил на Лобном месте истерзанные кровавые останки Стеньки, Романа и Обрезки.

Народ возопил Славу Палицыну и Пожарскому, повалил к воеводским Палатам с требованием выступать на Москву немедленно, чтобы бить там казаков и Заруцкого. Про поляков в тот день никто и не вспомнил.

Пришлось Пожарскому выходить на Красное крыльцо и объявлять, что он завтра решил собрать полковников и воевод на большой совет и через три дня выступать на Москву. Но раз хочет народ идти в поход уже сейчас, он дает времени на сборы одну ночь, а завтра уже с утра можно будет выходить в путь.

Сквозь ликующую и не расходящуюся от Палат толпу едва протиснулся гонец из Москвы и, упав ниц перед князем, протянул тому свиток.

Пожарский на глазах остановившихся и разом притихших ратников взял письмо, сорвал печать и, быстро прочитав про себя написанное, громко прокричал на весь двор:

- Из московского ополчения пишет князь Трубецкой. Казанский полковник Биркин, которого мы прогнали из своего лагеря, вошел в доверие к Ивану Мартыновичу Заруцкому и решил Соправителя земли русской отравить...

Толпа глухо и растерянно загудела.

Про нелюбовь Биркина к Минину знали все. Про то, как Биркин хотел кроваво погилевать в Ярославле, тоже помнили многие. Потому здесь считали его и пришедших с ним казанцев врагами своего дела. Но и Заруцкого представил им троицкий келарь изменником земскому делу. Так чего они травят друг друга?

Не Иван Мартынович велел князя нашего отравить! - раздался крик в толпе. - То был другой Заруцкий - тИван Матвеевич.

- Бей горлохвата! - послышалось в ответ. - Сказано, Заруцкий - значит, Заруцкий.

Произошло шевеление внутри людского моря, раздалось два крика - и толпа застыла вновь, глядя на вождя своего и перешушукиваясь.

Пожарский, дав ратникам время передохнуть после случившегося, продолжил:

- Враг нашего врага - наш друг! Будем бить поляков. Вместе с Заруцким! Вместе с Трубецким! А там - как Бог даст!

Толпа закричала очередное татарское "Ура!" - и вскинула вверх тысячи шапок.

- Слава князю Пожарскому! Слава князю Трубецкому! Слава Зарцкому! - орали наперебой.

Смотрел Минин на беснующйся народ, думал с грустью в душе:

"Непостоянен рсский человек. Всё время ищет себе новых кумиров. Свергает одних, водружает других, вновь свергает. И нет ему покоя... - шумно вздохнул, и закончил. - И никогда не будет..."

 

11

 

В ту же ночь из Ярославля тихо и незаметно выехали по московской дороге, но на Троицу, двадцать два верховых вооруженных монаха и черная добротная карета, запряженная тройкой гнедых лошадей. В карете той ехал довольный собой троицкий келарь Авраамий Палицын. Дело, порученное ему святыми старцами, он выполнил - войско Пожарского вышло в поход на Москву.

А утром собирающиеся в путь ратники обнаружили в воеводских Палатах тело дьяка Куклина.

Накануне сказали ему, что в Москву его не возьмут за немощью тела и из-за слабости в ногах, а оставят дьяком при воеводе в Ярославле, - и старик умер. От обиды....

 

* * *

 

Австрийский посол в Персию Юзеф, вернувшись в Вену, передал императору письмо Пожарского, сказав при этом:

- При князе этом народа много, но оружия у них мало, всюду пьянство и разбой.

Император, глянув на экзотические для немецкого глаза славянские письмена, изволил посмеяться над наивностью русских, не знающих, что в политике, кроме корысти, нет ничего святого, а пользы для Австрии в приобретении диких восточных степей нет, сбросил щелчком пальцы письмо Дмитрия Михайловича под ноги, и тут же забыл о нем.

Оттого гонца от Пожарского - Иеремию Ватермана, прибывшего в Вену спустя месяц, не допустили не только до императора, но и до его дворца.

Тем временем, ни гетман Ходкевич, ни Пожарский со своими войсками не особенно спешили к Москве. Гетман боялся удара Пожарским в спину и ждал когда тот сам подставит полякам тылы. А Пожарский, подчинившись для виду воле Троицы, менять, однако, свои планы не собирался.

Войско ополчения, выйдя из Ярославля, встало через семь верст пути по ростовской дороге и расположилось лагерем. Причина остановки была в том, что прибыли к князю два гонца от ратников с Северщины, которые шли до того на Москву, хотели вступить в войско Заруцкого, но Иван Мартынович не ко времени оказался отравленным, в рати московской из-за этого случился небольшой скандал - и старые казаки не захотели брать под себя новых едоков с украйных земель. Звали тех гонцов Иваном Кондыревым и Иваном Бегичевым. И прибыли они к Пожарскому, чтобы принял князь их в свое войско и дал пропитания на весь их отряд.

Пожарский повелел казаков в врйско принять - и Минин, скрепя сердце, выделил десять подвод с провизией новым ратникам. Чтобы свои воины не догнали сей поезд с двумя Иванами, не отобрали снедь, велено было войску стоять в чистом поле без дела еще трое суток.

И лишь утром четвертого дня в рати узнали, что князя Дмитрия Михайловича нет с ними, что войско главным воеводой перепоручено временно князю Андрею Ивановичу Хованскому и все тому же Козьме Захаровичу Минину-Сухоруку. А сам Пожарский отправился в Спасский Суздальский монастырь поклониться гробам своих прародителей.

То был, конечно, благочестный княжеский обычай, но в войске зароптали. Пришлось Хованскому пригрозить повешеньем тем ратникам, кто станет дурно о Пожарском говорить. А особо нетерпеливых послал во главе с Михаилом Самсоновичем Дмитриевым скорым ходом на Москву. Им он приказал с казаками Заруцкого и Трубецкого не знаться, встать перед Петровскими воротами и ждать прибытия основных сил.

И лишь вечером ополчение медленно двинулось в сторону Ростова Великого.

Тем временем Пожарский отправился из Суздаля к затворнику Борисоглебского монастыря на Устье к прозорливову Иринарху, который предрек год назад смерть Сапеги. Выслушав предсказание прозорливого в успехе своего дела, Дмитрий Михайлович, окрыленный надеждой, отправился к стоящему под Ростовом своему войску с радостной вестью. Повелел остановиться еще на день и, вскрыв бочки с вином, выпить всем по поводу доброго предсказания по чаре.

В войске встретил Пожарского посол князя Трубецкого по имени Кручина Внуков.

Казацкий князь сообщил Пожарскому, что он окончательно рвёт с Заруцким, Маринкой и ворёнком, отдает себя и свое войско под руку Пожарского и, если Дмитрий Михайлович повелит, ударит по казакам своего бывшего соправителя в тыл.

- Сволочь неблагодарная этот ваш Трубецкой, сказал в ответ князь Дмитрий Михайлович. - Но нам приходится радоваться и такому другу.

Ратники пили вино, вновь орали Славу Пожарскому, Дорога русскому войску на Москву была наконец-то открыта...

 

7121 ГДЪ от С.М 1612 год от Р.Х.

 

ДОЗНАНИЕ

О том, как и почему Заруцкий перестал быть соправителем земли Русской

 

1

 

"Любезная моя паночка.

Дозволь мне рассказать о любопытном курьезе, случившемся со мной только что.

Народ Руси потешен не тем, что меняет царей, как ты, любезная моя, меняешь гребенки, расчесывая свои прелестнейшие на свете золотистые локоны. Бывали и в Польше такие времена, что короли держались на нашем троне не подолгу, и Сейм избирал их одного за другим,не всегда меняя на лучшего. Русских царей прошло мимо моих глаз столько, что память моя отказывается запоминать их, ибо имена себе берут они одни и те же - все Дмитрии и все Ивановичи. То есть все они сыновья Ивана, при том сыновья того самого Ивана, что правил здесь во времена нашего достославного государя Стефана Батория. В войне с Польшей тот царь Иван стяжал славу своими бесчинствами и бесчестием. Сей государь был кровожаден, как вампир, умучил и погубил несчетное число душ, и при жизни одним именем своим вызывал ужас по всей стране, привел державу свою в совершенный упадок. Но после смерти царя Ивана народ русский вдруг возлюбил покойного, и стали московиты тосковать при кротком Борисе Годунове по жестокостям предшествовавшего времени. После чего сами московиты Годунова умори ли, а на место его поставили какого-то монаха-расстригу, которого назвали сыном царя-кровопийцы и стали почитать, как почитали наши с русскими общие язычники-предки своих идолов, принося им людские жертвы. После чего сами же Димитрия этого и убили.

Всего таких Димитриев было здесь, как я знаю, четыре. И это - за шесть с половиной лет.

Расскажу о последнем. Ибо последний издох прямо на моих глазах и, если бы не любопытство мое, так бы никто и не узнал, что он действительно умер - и, на потеху всем нам, родился бы на Руси пятый Лжедмитрий...

А дело было так. С отрядом своим гулял я на пограничье земель новгородских, ставших землями шведской короны из-за продажи их одним из московских царей королю за военную помощь в войне против одного из Димитриев, и землями московскими, которые, по здравому разумению, есть земли польские, ибо знатные люди сами выкликнули в свои государи сына нашего короля и целовали всей землей крест Владиславу на верность. Словом гулял я со своими гусарами, чтобы охранять границы и покой державы нашей - Речи Посполитой - и для того, чтобы набрать побольше довольствия для сидящего в осаде от русских казаков и разбойников пана Гонсевского. О нем я тебе писал в прошлом письме, и о мужестве гарнизона нашего тебе поведывал.

Вот там-то и встретили мы черный возок с железными решетками на окнах, который сопровождало двадцать конных казаков. По всему было видно, что это русские, что они вооружены и заняты сопровождением важного груза из земель великоновгородских в Москву.

Лихие конники мои, выхватив сабли, пустились на рысях на врага. А казаки, увидев летящую на них прекрасную в своем порыве королевскую конницу, бросились наутек. Лишь один казак замешкался. Оказалось, того ради, чтобы распахнуть дверь возка и помочь выбраться из него какому-то человеку. А потом казак ударил его копьем в живот, набросил на ногу жертвы ременную петлю и поскакал в сторону от моих гусар, гнавшихся за его товарищами.

Надо сказать, дорогая моя, кони наши накануне хорошо отдохнули и овса поели перед дорогой вдоволь, да и прошли мы от места постоя немного - версты три. Потому догнали мои гусары казаков быстро и так же быстро их порубали. А уж потом догнали и того казака с добычей в руке, которая после скачки превратилась в невесть что разбросанное по всему полю. Казака того мои гусары подрубили саблей, но не насмерть. Привезли вместе с конем и одной ногой покойника, вырванной из паха.

Казак меж тем умирал. Я спросил его: отчего не спасал он жизнь свою, не убегал со всеми, а занимался каинством пленника? И тогда казак ответил, любовь моя, что кровавая нога, на которую смотрел я и смотрели мои гусары, есть нога того царя Димитрия Ивановича, который сидел во Пскове и сама Марина Мнишек (ты должна помнить ее - бывала ты с мамашей у князя Юрия в Самборе в гостях и на балах, и возраста вы близкого) признала в нем своего в третий раз воскресшего мужа. Димитрий этот до воцарения был не то попом беглым, не то просто вором по имени не то Сидорка, не то еще каким. Половина русского войска, стоящего под Москвой в осаде гарнизона Александра Гонсевского, признало в нём своего господина, другая половина обозвала самозванцем. Тогда послали в Псков знающих царя людей.

Какой-то Наум Плещеев (не тот ли, что был доверенным лицом у первого Димитрия Ивановича, которого ты, душа моя, видела на королевском приеме, когда впервые тебя вывели в свет?) явился будто бы в Псков и стал кричать, что знает истинного царя Димитрия Ивановича в лицо, а тот, что сидит на псковском троне, - и не Димитрий вовсе. Самозванец испугался и пустился в бега. Его поймали и, подержав в холодной, слегка попытали, чтоб вызнать: вор он или царь? Представляешь, душа моя? Мыслимо ли подобное в просвещенной Европе? Это варвары. Хотя и почитают Иисуса Христа и Триединство Божие, и верят в непорочность зачатия Девы Марии. Словом, отправили они, в конце концов, самозванца, не дождавшись признания его, к атаману Заруцкому, который будто бы знает этого четвертого Димитрия лично и сможет точно сказать: истинный это царь или вор Сидорка? А я им, стало быть, помешал..."[3]

Письмо это принесли Пожарскому какие-то шиши, снявшие его с тела убитого ими гонца от Лисовского в Польшу. Решили неграмотные, что письмо может оказаться важным для князя.

Дмитрий Михайлович прочитал написанное и пошел в избу, где отдыхали гонцы, прибывающие в его войско теперь со всего света.

- Вот, - сказал он. - Эту бумагу срочно надо переслать в лагерь Заруцкого. Пусть там прочитают казаки.

- Поздно, князь, - улыбнулся сидевший здесь конюх при гонцах. - Нет Заруцкого под Москвой. Ушёл. Вон, видишь, гонец спит? - показал на лежащего навзничь на полатях в пропыленном кафтане человека. - Он весть принес. Еще не успели тебе донести. Нет больше под Москвой Заруцкого.

- Нет, так нет, - кивнул Пожарский и, бросив принесенную бумагу на стол рядом с грязным блюдом и пустыми баклагами для вина, объявил. - Псковского вора тоже нет... - и под радостный гомон бросившихся к польскому письму людей вышел из избы вон.

Теперь был обезоружен и Заруцкий.

 

2

 

"Опять измена, опять отрава... - думал, трясясь в крытом, тряско скользящем по грязи возке Заруцкий. - То был Молчанов, теперь Биркин... А может и не Биркина это рука, а Трубецкого... Либо даже Маринка-стервь траванула меня самолично... Всем я - помеха. Некому меня любить... А пуще всего ненавистен я святой римской церкви. Они, должно быть, и подкупили Биркина... Иначе бы зачем было какому-то там стряпчему казанскому-нижегородскому травить меня?.. Не я, а Пожарский прогнал Биркина с глаз долой... Князь Трубецкой хвостом метёт во все стороны, всем готов услужить - под начало такого воеводы Биркин, который сам собрал полк, вооружил три сотни всадников и накормил всех, не пойдет. Один я и принял Биркина... Значит, он и к Пожарскому шёл лишь для показухи, а не того ради, чтобы князю и Минину служить... С расчетом ссорился с Пожарским Биркин - намеревался, как князем обиженный, стать человеком ближним мне".

Возок встряхнулся - и выбилась совсем иная мысль:

"Однако, задумка чересчур хитрая и слишком легко исполненная. Для башки простого судейского Биркина недоступная. Такую сложную интригу только иезуиты могли придумать и осуществить. Бырикин мог и не знать, на кого на самом деле работает. А мог и знать, конечно. Только вот среди солдат воинства Иисуса в Московии Биркина нет. Я ведь всех их знаю, - и тут же поправил себя. - Не знаю, а знал. Мог стать Биркин новым солдатом Ордена".

Заруцкий знал, что Биркина, по приговору казачьего кола, разорвали четырьмя лошадьми за то, что нижегородский стряпчий попытался отравить их атамана. Так показало проведенное казаками следствие. Перед смертью Биркин пел чужеземные гимны и читал молитвы на латинском языке, проклинал святую Русь и славил римского папу. И еще рассказали казаки пришедшему в сознание Заруцкому, что Биркина, как отравителя, опознали сами казанские ополченцы, видевшие склянку с красной жидкостью у своего воеводы во время похода.

Было среди них два воровитых татарина, которые, по-видимому, в дороге от Казани до Ярославля, а там и до Москвы излазили по всем узлам да сундукам, по всем мешкам да кулям обоза. Вот они-то и опознали склянку с остатками красной жидкости, оставленную кем-то в поварне, где готовили пищу Заруцкому. Именно туда бросились за головой грека-повара казаки, когда увидели, как их атаман корчился от боли в животе после съеденной ботвиньи.

Иван Мартынович был ещё в сознании, потому успел крикнуть, чтобы грека не трогали.А уж потом упал и чуть не испустил дух.

Мига не прошло, как схватили казаки Биркина и, всадив тому нож в зад, услышали признание стряпчего в покушении на жизнь Заруцкого. А ещё час спустя, когда лекари напоили Ивана Мартыновича рвотным, помогли выблеваться, уложили в постель с четырьмя голыми срамными девками (верное средство для выгона яда из тела), коло вынесло приговор - и, беспрестанно болтающего то по-польски, то по-латыни Биркина разорвали на части.

Заруцкий пришел в себя дней пять спустя. Был слаб, в голове туман, тело бессильно, как у дряхлого старика. Даже глаза держать открытыми было трудно.

Он молча слушал рассказ своих полковников о том, как обнаружили склянку с ядом и как быстро добились признания у Биркина, но осмыслить произошедшее, как следует, не мог долго, а лишь соглашался со всем услышанным и думал, что вот уже второй раз показал ему Господь, что умереть суждено ему не от яда.

Заговорил еще через два дня - тогда и велел едва слышным голосом позвать к нему Марину Юрьевну.

Ему ответили, что царица уехала в Коломну.

- Когда?

Ответили: в тот же день, как отравили Ивана Мартыновича. Но пусть атаман не думает, что замешана царица в том злодействе, ибо выехала она из казацкого стана поутру, а атамана отравили пополудни. Да и Биркин сознался в злодействе, сказав, что сам его умыслил и исполнил, в одиночку.

"Биркин... - продолжал рассуждать, лежа в возке на перине и зарытый в мехах, зябнущий среди лета Заруцкий. - Враг Минина, а значит и мой. Зачем я взял его в своё войско? Отчего не рассмотрел его, как следует, не поговорил?.. - и сам себе ответил. - От нехватки ратников... Уходят от меня люди... Уходят к Трубецкому... к Пожарскому... И правильно делают... Я бы сам от себя ушел... Кабы не Иванка".

Мысли Заруцкого перебил склонившийся над возком юный казак:

- Иван Мартынович, ты жив? - спросил он, радуя глаз курчавой светлой бородкой на ясном и слегка угреватом лице. - Эй, атаман!

- Твоими молитвами... - ответил полушепотом Заруцкий.

Но казак услышал. Улыбнулся во весь рот и заявил:

- Уходим, атаман. Совсем уходим. Знаешь про то?

Заруцкий покачал головой.

"Откуда уходим? Куда? Зачем?" - спросили его глаза.

И казак объяснил:

- Из-под Москвы уходим, Иван Мартынович. Измена тебе кругом. Еще бы день - и явились бы тебя, атаман, кончать казаки Трубецкого. Свои же, русские.

Заруцкий моргнул, и взглядом приказал продолжать:

- Помнишь, атаман, подошли к нам казаки из Северщины и украйных земель? Ты еще приказал не принимать их в войско, снеди им велел не давать.

Такого Заруцкий не помнил. Но может причина забывчивости - болезнь? И атаман моргнул согласно.

- Вот они и послали тогда в Ярославль посольство своё. Кондирева и Бегичева.

Ивана Бегичева Заруцкий помнил с годуновских пор: кривоногий крепыш, похожий на Ляпунова, только вот глаза юркие, на собеседника никогда не глядят... Был он беглым холопом князей Хованских, ходил за зипунами в Шемахальство, пытался атаманить проти турок, да скоро осрамился... почему-то...

Слабость в теле Ивана Мартыновича была такая, что более ничего вспомнить о Бегичеве сейчас он не смог. Хотя знал что-то важное о сем казацком после к Пожарскому, такое, из-за чего он отказал украйным казакам в довольствии.

А казак продолжил:

- Кондирев и Бегичев пошли к Пожарскому - и князь дал им снеди. Десять возов.

"Десять возов для двух сотен казаков - это много, - подумал Заруцкий. - За десять возов можно купить и тысячу ратников. Но только купить. Кончится снедь - будут ли украйные казаки верно служить Пожарскому?.. И где князь взял столько снеди? У меня лишних десяти телег нет..."

- А еще пришел к Москве отряд Дмитриева. Помнишь такого, атаман?

Заруцкий вспомнил, как за день до стола отравоенной ботвиньей ему сообщили ему о подходе первого отряда из Ярославля в семьсот сабель - и он послал Михаилу Самсоновичу Дмитриеву приглашение на пир. Но тот не явился. И послов Заруцкого, кажется, не принял... Или принял, но что-то нелестное сказал о Заруцком... Голова болела, кишки крутило, хотелось спать...

- Михаил Самсонович не захотел беседовать ни с тобой, ни с Трубецким, сказал, что у него воеводой - князь Пожарский, других над собой он не ведает.

Да, да... послов Дмитриев не принял. Пошел к Петровским воротам, где не было русских полков и куда порой проникали поляки, - и это показалось Заруцкому хорошо. Атаман решил, помнится, что встретится и договорится с Мининым и Пожарским, без чванливого их полковника.

- И тогда, говорят, ты решил убить Дмитриева.

Брови Заруцкого удивленно вскинулись.

"Убить? - подумал он. - Зачем? Дмитриев - человек Пожарского. А Пожарский с нами заодно - против поляков. Зачем убивать Дмитриева?"

- Брехня... - сказал он громко, как мог. Закашлялся, передохнул и повторил. - Брехня это.

- Так сказал Болеславский.

Никакого Болеславского, кроме того мальчишки, что учился с ним первые годы в школе иезуитов в давние годы, Заруцкий не знал. Был еще Болеславский, шляхтич с Подолии, о котором Иван Мартынович слышал всякого рода веселые истории и небывальщины. Был в памяти его и Болеславский, который жил много лет тому назад, о котором написано в летописях Польши. Других Болеславских он не помнил.

- Кто такой? - спросил больной.

- Болеславский? - пожал плечами казак. - Не знает никто. Говорят, что он от Ходкевича был к тебе послом, ты с ним встречался тайно. Как и где - никто не видел. Только говорят.

- Кто говорит?

- Хмелевский.

Ян Хмелевский был из ближнего окружения Заруцкого. Ни полковник, ни воитель доблестный, ни писарь, а из породы тех прихлебал, кто всегда норовят быть рядом с начальством, готовы и услужить, и голову под мат и гнев подставить, неуважаемы, но вхожи везде, успевают награды да подарки получать первыми, а во время битвы оказываются либо больными, либо в отъезде. И еще, внезапно вспомнил Заруцкий, Хмелевский был одним из пяти польских слуг старшего Романова - Фёдора-Филарета. Был у боярина в доверии, а как Годунов Фёдора Никитича сослал в монастырь, Хмелевский из Руси исчез, чтобы появиться при дворе второго самозванца, а потом в Калуге пристать к войску Заруцкого. Иван Мартынович всё собирался как следует расспросить поляка о его житье-бытье, да времени не находил - и вот...

- Хмелевского - взять! - приказал он.

- Поздно уж, Иван Мартынович, - вздохнул казак. - Он к Трубецкому утёк. Пока ты в болезни маялся. И сказал князю, что его послал ты убить Дмитрия Тимофеевича.

- И Дмитрий... поверил? - назвал Иван Мартынович князя лишь по имени.

- Дак... с радостью... - ответил казак. - И поверил, и наградил Хмелевского. Князь давно искал повода порвать с тобой. Все гонцов в Ярославль слал, от тебя открещивался. А тут - такая удача! Будто ты первым усобицу начал. Велел наутро играть сбор и бить по тебе и по нам всем из пушек. Ну, а у тебя свои люди есть в таборе князя. Они передали нам про измену - и мы в ту же ночь ушли из-под Москвы. Тебя не спросили. Потому как ты болен. А во-вторых, не желаем мы лить кровь православных, пусть даже обманутых. Так что отрава твоя, атаман, - на удачу Трубецкому.

"Не-ет, то не удача князева... - думал, слушая казака, Заруцкий. - Хмелевский нарочно в таборе нашем говорил, что я в Дмитриева мечу - в это никто не поверил. Посмеялись и отпустили далее чушь пороть. Его Трубецкой еще раньше купил. Или Ян - тоже от иезуитов".

Атаман вспомнил, как прошедшей зимой застал он у Трубецкого в Палатах своего Хмелевского раздетым, словно тот там ночь провел. Посмеялся над князем, назвал содомянином, предупредив Дмитрия Тимофеевича, что такой вояка, как Хмелевский, доброму воеводе ни к чему, от таких избавляться надо, да еще присовокупив к нему подарок. Трубецкой тогда громко захохотал и, хлопнув Хмелевского по плечу, велел тому возвращаться к Заруцкому.

Выходит, князю уже тогда, едва прослышал он о сборе Минина, пришло в голову избавиться от своего соправителя.

"Упредили меня князь со своим псом... - думал Заруцкий, глядя снизу на едущего верхом молодого казака. - Сразу всё сотворили: и отравили, и опорочили... Стало быть, Биркина с отравой подослал ко мне Трубецкой, а не иезуиты ..."

Вспомнил Дмитрия Тимофеевича в начале их славного дела.

Трубецкой ведь тогда соединился с Иваном Мартыновичем потому только, что Ляпунов был за это объединение. Ещё сказал князь Заруцкому как-то спьяну:

- Казаки - народ вольный, но атаман у них один. Двум атаманам в одном войске не бывать. Но двум атаманам под одним воеводой ходить не зазорно. Ибо казак саблю свою продаёт - тем и кормится. Сам казак воли своей не имеет, слушает чужих приказов. Воля наша только в том, что мы сами выбираем себе хозяина.

"Вот и выбрал князь себе очередного владельца, - подумал Заруцкий. - Придет черёд - сменит его на третьего, на пятого".

- Эй! - позвал он замолчавшего казака. - Много тут нас?

- Наши - все, - ответил тот. - Да еще от Трубецкого ушло сотни полторы. Не поверили Хмелевскому.

"Вот и ответ, - улыбнулся Заруцкий. - За кем правда... - и тут же нахмурился, - Но побеждает всегда ложь..."

 

3

 

Тем временем, по всему Подмосковью казаки Трубецкого искали Заруцких, обоих. Но без толку.

Князю к концу третьего дня сообщили, что Ивана Мартыновича по его прикаху траванули насмерть, а тело атамана казаки его увезли на Дон, дабы похоронить там. Второй Заруцкий, Иван Матвеевич незадолго до этого самовольно покинул подмосковные таборы и с полусотней верных людей отправился вдоль по Оке к Волге.

- Я приказал травануть Ивана Мартыновича? - вытаращился князь Трубецкой на своего главу Тайного Приказа Евстрата Калугина, ведавшего поиском польских дознаев и сыском воров среди полченцев да казаков, сообщившего ему эти новости. - Да как у тебя, Евстрат Иванович, язык повернулся такое сказать?

- Не у меня, князь, - услышал в ответ спокойный голос природного казака с Нижнего Дона. - Народ так говорит. Бают люди, что ты - князь, а потому сволочь изрядная. Не захотелось тебе делить власть с казацким атаманом - вот ты и велел убрать со своей дороги Заруцкого.

- И ты в это веришь? - строго спросил князь, чувствуя, как гнев прёт из всех пор его тела и что готов он ярость свою выплеснуть его хоть на кого, оказавшегося рядом.

- Мое дело, князь, не верить, а точно знать. С верой - это ты к попам обращайся.

- Так, ты что-то знаешь?! - еще сильнее озверел Трубецкой. - Говори!

- А знаю я, князь, что убить Заруцкого ты не мог, - спокойно ответил Глава Тайного Приказа. - Духа бы у тебя на это не хватило. Но избавиться от Заруцкого ты рад. Это я тоже знаю. И всё войско знает об этом. Потому-то люди и говорят: ты траванул Ивана Мартыновича.

Лицо Трубецкого побледнело, глаза выпучились, рука непроизвольно потянулась к рукояти сабли.

Из длинного рукава кафтана Калугина выглянул пистолет с кремневым спуском, стреляющий без фитиля.

- Успокойся, князь, - сказал казак. - Кончилась твоя власть. И надо мной, и над Русью. Пока был Заруцкий рядом с тобой, был и ты Соправителем. А теперь ты - просто казацкий князь, не более того. И я -более не Глава Приказа твоего.

- Изменник! - прошипел по-змеинному князь. - Повешу!

- Дурак ты, Трубецкой, - ухмыльнулся Евстрат Иванович. - Не понял ты еще произошедшего. Всё вертелся, вертелся, хотел одной задницей на трех лавках зараз усидеть. Сначала Ляпунова убил, затем от Заруцкого избавился. А теперь твоя очередь пришла. Не быть тебе более ни Правителем земли русской, ни царём московским. А быть тебе отныне третьим, пятым, десятым, сотым - до тех пор, пока род твой не сотрётся с земли русской. И потомки твои будут тебе подстать: в мечтах будут мнить себя римскими цезарями, а поступать станут, как ты: спрячутся за чужими спинами[4].

После слов этих Калугин, не отводя дула пистолета от князя, отступил к двери, сказал:

- Прощай, неслучившийся Государь. Знай, что нет отныне у тебя ни меня, ни Приказа Тайного. Всех распустил я. Месяцы у тебя уйдут новых слуг собирать и перед старыми оправдываться. А за это время князь Пожарский со своим ярославским Тайным Приказом укрепится под Москвой, власть над тобой возьмёт.

- А ты? - спросил Трубецкой, сам не понимая, зачем спросил.

- А я - на Дон, - улыбнулся Евстрат. - Домой. Русь стану от крымцев защищать, беглых холопов с Руси в свою дружину приимать. Как истари у нас повелось. И князей в атаманы более выбирать не буду, а в реестровые казаки, чтобы таким, как ты, подчиняться, тоже не запишусь. Прощай, князь-раб!

Сказал так - и исчез за дверью.

А оглохший от злости и покрасневший от обиды Трубецкой так и остался в Парадной Палате собственного дворца, отстроенного по его приказу с большей пышностью., чем такой же дворец у Заруцкого. Не бежать же князю вслед за казаком Сени с криком вязать бунтовщика. Того и гляди - самого повяжут. Либо пристукнут. Соправителя земли русской... мать его так...

 

4

 

Марина сына не любила. Мало того - она ненавидела собственное дитя, помня каждый день мучений своих, когда носила его под сердцем, помня тяжелые роды и тот пронзительный крик, который будто резанул ее по ушам и заставил саму закричать вослед, визжать долго и пронзительно, словно свинья в станке для забоя, стыдясь слышащих ее баб и ненавидя всех свидетелей ее слабости. А потом, когда осчастливленный появлением наследника Богданко, нагло присвоивший себе и имя, и титул истинного Димитрия, похожий на русского царя лишь рыжим крепким волосом и словно вылепленным ленивым мастером из глины уродливым лицом, благодарил ее и радостно смеялся, глядя на ворочавшегося в пеленках синюшного младенца, ее стало тошнить и бить холодной дрожью так, что она чуть не умерла от отвращения, но, даже умирая, слышала, как люди говорили:

- Наследник... Царевич... Кормилицу надо... У царицы сиськи-то крошечные, такими дитя не прокормишь... А ему властвовать... Крепкий мальчуган... Весь в отца... - словно главным в царицыной опочивальне был этот маленький кусочек живой плоти, а не она - родившая его, единственная и неповторимая...

За царевичем толпами ходили мамки и няньки, служанки и вообще невесть откуда берущиеся и исчезающие бабы и девки, все русские, не знающие ни слова ни по-чешски, ни по-польски.

Те польские дамы, что были рядом с Мариной в царствование Богданки, куда-то исчезли, будто их и вовсе не было, а налетевшее сарафанной саранчой русское бабье делало и без того противного Марине Иванку совсем чужим, похожим на тех бесстыдных голозадых детей, с которыми росла она на заднем дворе отцова замка, и ничего царского, достойного любви и уважения Марина не видела в этом беззубом и вечно спящем после отнятия от груди кормилицы уродце.

А надо было при встречах с сыном притворяться любящей матерью, на глазах людей улыбаться Иванке, сюсюкать, говорить ласковые слова и, сдерживая рвоту, целовать гаденыша, которого она ненавидела с каждым днем всё больше и больше, в лобик, хотя всякий раз казалось ей, что ненавидеть больше уже и нельзя.

Когда у царевича стали резаться зубки и стал он орать на весь женский монастырь, где содержали его, Марина Юрьевна просто уехала из Коломны в войско к Заруцкому и пробыла там целый месяц, счастливая одним лишь сознанием, что не видит сына, что ощущает восхищенные и почтительные мужские взгляды вокруг, любуясь собой в венецианское зеркало и жалея лишь о том, что звание царское не позволяет ей отдавать тело свое августейшее всем этим Петрам, Тимофеям, Федорам, Трофимам, Авдеям и прочим здоровым и сильным мужчинам, раздевающим взглядами ее на каждом шагу и понимающим ответные взгляды ее и улыбки.

Большая власть оказалась не столь сладка, как думалось ранее Марине. Душу обуревали страсти, молодое тело томилось плотскими желаниями, но звание царское велело блюсти себя в строгости, держаться независимо и гордо, смотреть на подданных властно и свысока. В противоречии чувств этих металась она в своей постели по ночам, мечтая об истинной власти - без оглядки на толпу, с исполнением всех своих мыслимых и немыслимых желаний.

Она и Заруцкого выбрала в тайные любовники свои на самом деле не от любви к нему, в которую и сама полтора года верила, а оттого, что была у Ивана Мартыновича в руках истинная власть над людьми, а другого любовника ей пришлось бы самой поднимать из толпы, не зная при этом, справится ли тот с подобной ношей. Заруцкий оказался хорошим утешителем для тела ее. Но никак не для души.

Ибо знаменитый атаман оказался таким же ничтожеством, как и все прочие её мужчины: он и на самом деле влюбился в Марнину и, оставаясь наедине, позволял делать с ним и говорить ему всё, что ей заблагорассудится. Вот это странное свойство сильных мужчин - позволять бабе обижать себя и продолжать при этом любить её - более всего было ненавистно Марине в этих усатых и бородатых дураках, которые могут и на смерть идти ради лживых бабьих слов, и умирать с её сучьим именем на устах. А уж о том, что слова женские о любви лживы, во всяком случае её собственные слова, Марина знала точно...

Иванка рос быстро. Уедет, бывало, Марина в войско, погуляет по дворцу Заруцкого, помилуется с ним ночами в тайной комнатке, вернется после в Коломну - а монашки ей уже уродца в люльке несут, показывают, как вырос, просят послушать, как гулькать стал, полюбоваться, как улыбается. Опять уедет Марина под Москву, опять помилуется - а в Коломне ей уж показывают, как Иван ползает, пытается сам на ножки встать. Посюсюкает, скрепя сердце, Марина над царевичем, да опять поедет под надежной охраной в Москву. А вернется - Иван уж ходит, ножками топает. И на мать смотрит исподлобья, не радуется ей, засранец, не узнает.

Про шалости сына она больше от Заруцкого слышала, который привязался к дитю, словно к своему. Как пошел царевич ножками, Иван Мартынович стал Иванку к себе в стан надолго брать - а Марине тогда пришлось в Коломне оставаться, с мамками-няньками язык трепать, бывая в подмосковном дворце Ивана Мартыновича лишь наездами.

И теперь уже от атамана приходилось слушать Марине про то, как малыш сабелькой играл да пальчик порезал, горько плакал, а нянька его Софья Гречишкина больной пальчик поцеловала да перевязала. Ибо была та Софья, как передавали Марине дворовые слуги, наложницей Заруцкого, спала с Правителем в отсутствии царицы в опочивальне Ивана Мартыновича явно.

Софья была первой, о ком подумала Марина, когда получила от Биркина склянку с ядом. И когда выплеснула незаметно от повара красную жидкость в миску с мелко нарезанными редиской, зеленым луком и огурцами, приготовленные для обожающего ботвинью Заруцкого, то тут же велела дворне своей собираться в дорогу, а Софье самолично велела, чтобы та ехала с ней в Коломну в царской карете.

Собрались быстро, выехали немедленно. Да остановились сразу, как исчезли из видимости казацкие станы, на берегу ленивой с древесным мусором в заводьях и с понурыми ивами по берегам речушки. Там Марина велела охране своей вынуть подлую Софью из кареты, содрать с неё бусы, серьги, сапожки, доброе платье, облачить суку в драную хламиду, связать и бросить на сено в простую телегу. А рядом приказала ехать казаку с плеткой и, как только Софья откроет рот, чтобы закричать либо сказать что-то, бить негодницу по телу наотмашь.

- Государыня... - растерялся казак. - А как захочет она по нужде?

- Пусть под себя валит, - ответила, как отрубила, Марина. - Девка и так срамная, лишнего сраму на ней не повиснет.

О том, что Софья - любовница Правителя, и Заруцкий может обидеться за униженную блудницу, сказать царице никто из свиты Марины не посмел. Каждый по дороге до Коломны думал подобное, но даже переговариваться о судьбе Софьи никто не решился. Все понимали, что раз Марины решилась свести счеты с соперницей, то заимела какую-то еще дополнительную власть над Заруцким. Либо Софья наскучила атаману, и он отдал любовницу на поругание. Никто ведь, кроме царицы, не знал еще, что Заруцкий отравлен и может умереть.

Поезд с вдовой-царицей двигался быстро. Меняли перекладных через каждые двадцать вёрст, ибо на всей дороге от Москвы до Коломны были поставлены Заруцким пчтовые ямы. Там были всегда наготове кони, повозки и сноровистые ямщики. Были в тех ямах всегда горячие блюда для царицы и ее людей, сено, овёс и даже солома для подстики. При желании, в трёх селах на пути можно было и переночевать: там стояли чистые, без клопов, избы, где Марина Юрьевна могла прилечь и отдохнуть. А в одном потаённом месте на красивой излучине Оки был построен из стоящих дыбом еловых стволов тын, за которым Марина Юрьевна любила в одиночку переодеться в холщовую рубашку и, погуляв босыми ногами по чистому песочку, окунуться в приятную прохладу реки.

Летом Марина Юрьевна по пути в Коломну всегда останавливалась здесь на целый день. Но на этот раз велела скакать мимо тына галопом, шикнув на сидевших с ней вместе в карете удивившихся фрейлин, словно на нашкодивших кошек.

А как прибыла в Коломенскую крепость, то первым же делом велела пытать Софью, дабы доподлинно знать: жила она с Заруцким в грехе или то лишь наговор на него?

Софья от вида огня и дыбы в подземелье монастырском завизжала диким голосом - и тут же повинилась: грешила, блудила.

Вот за сие прелюбодеяние и за грешную жизнь без венца и велела Марина Юрьевна сжечь Софью на костре. Живьём.

На просьбу Софьи в предсмертной исповеди, Марина Юрьевна ответила отказом.

- Попы православные на милость щедры, грех твой отпустят, - заявила она. - Гори лучше ты с камнем в душе и полной грешницей.

И засмеялась громко и пронзительно, как не смеялась с давних пор босоногого детства, когда звание княжны было дли нее лишь пустым звуком, ибо не было дела до нее ни матери, ни всесильному да многодетному самборскому старосте, привыкшему к смертям своих то и дело рождающихся детей и к появлению их в дворцовых покоях только после конфирмации.

Испачканную нечистотами, воющую от ужаса наложницу Заруцкого поволокли стрельцы коломенские к круче над Окой. Там привязали её к старому засохшему дереву, обложили хворостом и, отвернувшись, швырнули три факела в кучу.

Когда тело Софьи горело в столбе пламени, Марина Юрьевна, стоя у окна одной из башен монастыря, смотрела на дымящийся и плохо разгораемый огонь с извивающейся на фоне речной ряби растрепанной женской фигуркой, но думала не о сопернице, а о том, что слишком часто стала она вспоминать про свое детство:

"К чему бы это? - рассуждала она. - Надо спросить у бабок. Они сны разгадывают всегда верно, объясняют всякое тайное. Хотя... - призналась она тут же себе, - всего бабкам рассказывать нельзя. Скажешь сокровенное - и разнесут суки тайну по всему свету. А я - царица, меня должны почитать эти одетые в рваные рубахи да грязные сарафаны лапотники за святую и мученицу. Править этой страной я буду властно, как никто не правил до меня..."

На этом месте мысли царицы сбились.

Во-первых, раздался дикий, донесшийся даже до стен Коломенского Кремля женский вопль, а во-вторых, Марина Юрьевна вдруг поняла, что править этой страной ей одной не под силу, а теперь и не с кем...

Это пока был жив Заруцкий, казаки, что охраняли её, подчинялись каждому слову своей Государыни, донося при этом своему атаману про всякий промах её, про всякий нескромный взгляд на других мужчин. Это при живом Зарпуцком была она в этой варварской стране, как за каменной стеной.

Сейчас же, если станет казакам известно, что Заруцкий отравлен и умер от рук вдовы Лжедмитрия, они не только не станут подчиняться ей, но, чего доброго, еще и захотят наказать за смерть своего любимца.

Только теперь Марина поняла, насколько глупым был её стремительный побег из подмосковного стана сразу после того, как она влила яд в приготовленное для Заруцкого любимое его кушанье. Побегом этим она выдала себя.

Надо было дождаться смерти атамана, повыть над его телом, а потом взять власть над стоящим под московскими воротами войском в свои руки и, торжественно похоронив Ивана Мартыновича, наказать первых попавшихся под руку злоумышленников ("Русские все - злоумышленники", - тут же объяснилась с совестью она), возвестить себя единственной и полноправной повелительницей всея Руси. И уж тогда бы могла она велеть Трубецкому, а также этим Минину с Пожарским придти к ней на поклон и целовать крест ей на верность.

Вот как надо было поступить...

Марина Юрьевна взглянула на костер, который уже вовсю пылал на месте сухого дерева, под которым год еще тому назад заметила она разговаривающих в одиночестве Заруцкого и Софью, принюхалась к знакомому запаху горящего мяса, донесенному до башни легким ветром, сказала вслух, хотя никого рядом с нею не было:

- Поделом твари. Будет знать, как блудить...

 

5

 

Марина не знала, что в охране её один из казаков был родным братом Софьи. Не знала, что был тот Алексей Трифонов любимцем в своей сотне, хохотуном и балагуром, умеющим рассказать весело и со смаком самую ничтожную историю, которую другой бы человек не мог бы и просто пересказать. Казака того связали товарищи по рукам и ногам, сунули в подземелье и там держали, кормя и наливая из кружки вино прямо в рот рыдающего брата казненной, пока он не обессилел совсем и усталым голосом не попросил воли.

Это Трифонов и рассказал прибывшему в Коломну всё еще больному Заруцкому о каинстве царицы, попросил заступничества.

- А что же ты в дороге её не освободил? - спросил атаман казака строго. - Пошто смотрел, как везут сестру твою в телеге связанной?

- Так ведь... царица... - ответил, потупив очи, казак. - Её приказ.

- А мне что - не царица она, что ли? - спросил Заруцкий. - Иль веришь бабьим слухам, что полюбовник я ее?

Казак вздрогнул и весь сжался от таких слов.

"Только бы не кивнуть... - успел подумать он, - Иначе - смерть..." - но неожиданно для себя кивнул.

И рухнул на пол без чувств.

Заруцкий, ведший разговор этот с Трифоновым наедине в своей светлице, сидел, облокотясь правой рукой на стол, смотрел на лежащего в беспамятстве казака и думал:

"Как поступить? Убить это говно могу сейчас же. Могу казнить прилюдно. За оскорбление царицы. Но, если по совести, то за что?.. За то, получается, что выдал он мне царицыну тайну... Коли так спешила она казнить Софью, то знала, стало быть, что я отравлен и должен умереть. Значит, и отравила меня она сама... Либо отравил кто иной, но по ее приказу... И ни Биркин, ни Трубецкой здесь ни при чем..."

Он дотянулся до лежащих на полке в изголовьи полатей сабли, вынул ее из ножен и, протянув кончик к плечу продолжающего лежать на полу казака, кольнул его.

- Вставай, дурак... - сказал. - Не бойся.

Трифонов открыл глаза, увидел Заруцкого с саблей в руке и вскочил на ноги. Оружия при нем не было - и он в беспокойстве стал хлопать себя по бокам, глядя на атамана со страхом.

- Сядь, дурак... - сказал Заруцкий спокойным голосом, и указал саблей на лавку перед собой. Потом воткнул саблю в пол и, отвернувшись от казака, налил из стоящей на полу крынки в глиняную кружку изрядную порцию кваса.

- Ты знаешь, что я был отравлен? - спросил, обернувшись с кружкой в руке к уже севшему на указанное место казаку. - Вскоре, как вы уехали.

Трифонов кивнул. Лицо его выглядело растерянным, руки лежали на коленях, пальцы неспокойно постукивали по ним.

- Вот квас меня и спас... - продолжил Заруцкий тем же спокойным, даже ленивым голосом. - Кислый он. Красный яд, коим отравили меня, кислого не любит, он в нем пузырится. А с пузырями ботвинья особенно вкусная. Правда ведь?

Казак пялил на атамана глаза, и вновь кивнул.

- Ничего ты не понял... - вздохнул Иван Мартынович. - И понять не можешь... - помолчал, а потом сказал заветное. - Царица меня отравила. Понял, дурень?

Казак расширил глаза еще сильнее и, кивнув, икнул.

Атаман протянул ему кружку.

- Пей, - сказал он. - Добрый квас.

Казак взял кружку, а Заруцкий, ухватив крынку за узкое место, поднес ее ко рту и, задрав бороду, стал, не отрываясь от глиняного круга, пить, размеренно двигая выбритым кадыком. Казак тотчас опрокинул в себя весь квас.

- Вот так... - сказал Иван Мартынович, поставив крынку на стол. - Отравила - а я служить ей буду. До смерти. Понял, казак?

Тот кивнул.

- Потому как это - долг твой и мой, - продолжил Заруцкий. - Служить хоть поневоле, хоть не любя ее.

Казак вновь кивнул.

- Но опасаться нам её надо. Обоим, - не унимался атаман. - Тебе - за то, что брат ты Софьи-великомученице. Мне - за то, что обо мне разное говорят: и доброе, и худое. Потому должны мы быть вместе. Ты понял меня казак?

- Да... - ответил Трифонов. - Ты простил меня, атаман?

Заруцкий улыбнулся:

- Как звать тебя?

- Фомой, - назвался впервые за несколько лет собственным, полученным при крещении именем казак, известный в свите царицы Марины Юрьевны, как Алексей Трифонов.

И тогда Заруцкий вспомнил, где видел этого казака и когда. Лет более десяти тому назад был Фома стрельцом в Туле. Этот самый Фома, будучи стрельцом Разбойного Приказа, порушил хозяйство и дом несчастного ямщика Горина. Заруцкий спросил: так ли это?

Фома ответил, что стрельцом в Туле он был, два месяца служил в Приказе стрелецком охранником, а кого и когда брал на правеж, не помнит, много их было[5].

И далее поведал о том, как швыряла смута его из воска в войско, из стана в стан, заставляя служить разным царям, полякам и даже касимовским татарам, пока не приглянулся он царице Марине Юрьевне - и та велела ему быть у неё в личной охране. Только вот назваться пришлось ему Алексеем Трифоновым. Потому что так велела ему поступить Софья.

- Чтобы не знал никт, что мы в родстве, - закончил Фома. - Мордой я только с виду юн. На деле мне - уже двадцать шесть годков минуло, - и вздохнул. - Брода не растёт почему-то. И у отца не росла. И у деда.

- Давно у Маринки в охране? - перевел разговор атаман.

- С Калуги ещё. Поначалу приставлен был к Государб Дмитрию Ивановичу, убиенному татарином.

- Убиенным, говоришь? - переспросил Заруцкий, положив руку на рукоять сабли. - А как же ты псковскому вору крест на верность целовал? Будто признал и ты с нами вместе в нём царя, который скрылся от татарина.

- Я не целовал, - ответил казак. - Я коснулся креста носом.

Заруцкий знал, что Марина лично проследила за тем, чтобы всё её ближнее окружение приняло присягу псковскому Сидорке, назвавшему себя вновь воскресшим царем Димитрием. А казаки вон, оказывается, придумали какую хитрость. Будь Заруцкий в звании не правителя земли Русской, а, как ранее, атаманом войска, он бы сразу узнал о подобном. Сколько подобных хитростей прошло мимо него!

- А мне будешь служить тоже с лукавством? - спросил он.

- Тебе нет, атаман, - ответил казак. - И тебе, и царевичу служил и служу верно. Ты Ивана Дмитриевича, сына царского, сердцем любишь. Мы все это знаем. А царица... - тут он запнулся и замолчал.

- Что - царица? - спросил Заруцкий. - Не любит Иванку, да?

- Она - царица... - пожал плечами казак. - Может у них такая любовь.

Заруцкий расхохотался. Выдернул саблю из пола и, повернувшись спиной к казаку, сунул её в ножны.

- Верю тебе, - сказал.

А про себя подумал:

"Правильно говорят иезуиты: верить никому нельзя, даже Господу Богу..."

 

6

 

Тем временем Пожарский собрал отряд из четырехсот пищальников под начало князя Василия Туренина и послал их под Москву с наказом встать возле Чертольских ворот. Другой отряд отправил в Архангельск, чтобы не дали там поморы с ополченцами высадиться шведам да англичанам.

- Спасать Русь надобно самим, - единодушно заявили Пожарский и Минин на Совете всей земли перед отправкой ратников в Архангельск. - Иноземцы скорее принесут нам вред, чем пособие.

Потому отряду иноязычных наемников, среди которых было немало знакомых русским лиц - Андриан Фрейгер, к примеру, Артур Эстон, Яков Гиль, Ганс Айснер и другие - было отказано Пожарским в приеме на службу, хотя те письменно и обещались приплыть в Архангельск на кораблях с большим количеством пороха, с собственными пушками и с новыми мушкетами, из которых стреляется и дальше, и метче, чем из тех, что были на вооружении у ополченцев.

Пожарский велел писарям отписать наемникам в ответ:

- Бояре и воеводы великих государств Российского царствия благодарят вас и похваляют за желание. Но теперь наемные люди не надобны Московскому государству. Были польские и литовские люди сильны до тех пор, пока само Московское государство было в розни. А теперь московские люди стали заодно. Те, которые были в воровстве, отстали от воровства. Из доходов, которые собираются, дается жалованье ратным людям, стрельцам да казакам. А бояре, окольничьи, стольники, дворяне и дети боярские служат и бьются за веру и свое Отечество без жалованья.

И еще велел Пожарский дописать про то, что русским людям удивительно, что желающим поступить на службу иноземцам по нраву общаться с печально известным на Руси Яковом Маржаретом.

- Мы его знаем достаточно, - заявил Пожарский, - Он при Борисе выехал из царской земли с дьяком Власьевым. Был пожалован поместьем и жалованьем. При Шуйском отправился во французскую землю, а потом снова пришел на Московскую землю. Пристал под Москвою к вору, который назвался вновь Дмитрием Углицким, проливал христианскую кровь. Потом пристал к полякам. Приходил с Жолкневским на Москву, остался с Гонсевским на Москве. И когда поляки жгли Москву, рубили людей, он проливал христианскую кровь злее польских людей. И потом ушел вместе с изменником Михайлой Салтыковым, награбивши московской казны. И теперь ему бы нам против польских людей помогать? Мы удивляемся этому. Нам кажется, Яков хочет войти в Московское государство по умышлению польского короля и польских и литовских людей, чтобы учинить Московскому государству какое-нибудь зло.

Ахнули от этих слов присутствовавшие на том совете бояре и прочие знатные люди. А Минин воскликнул вслух:

- Истинно так! Не нужны нам в помощь иноземцы! Без них мы истинно сильны.

 

7

 

Еще через два дня Заруцкий окреп настолько, что сам прошелся по всем кельям монастыря, по домам, по Палатам, по амбарам, по поветям, по всем сараям, конюшням и прочим постройкам внутри Коломенского Кремля, узнал сколько людей состоит под его началом, сколько пушек внесено на стены, сколько пороха осталось и сколько съестных припасов сохранено. Все это записал на отдельный листок и, положив бумагу за пазуху, отправился, наконец, в поварню, где личный повар его, грек по имени Феофан, огромным кованным тесаком (тем самым, которым оборонялся Феофан от казаков, когда те решили кончать его за отравление атамана) резал телятину на ровные толстые куски и покрикивал на двух юных поварят, должных развести винный уксус, но не умеющих не обрызгаться, открывая скляницу с оным:

- Лодыри! Ничего не могут, Иван Мартынович... Сам мясо режу. Поверишь - нет, додумались давеча резать вдоль волокон. Весь смак от жареного пропадает. И пленку пострелята не отделяют, так с плёнкой и бросают в сковороду.

- Кыш! - приказал Заруцкий поварятам - и те в мгновение ока покинули наполненное паром и запахами варева помещение.

- Сливки велел собрать, чтобы масло сбить - так половину вылизали, - продолжал возмущаться повар. - Добро бы голодные были. Так нет ведь. Тошнит порой с пережору, а все равно лезут. Так и пялятся, где да что плохо лежит...

Грек был болтлив. Если не остановить его, будет говорить бесконечно.

- Феофан, заткнись... - сказал Заруцкий, а потом спросил. - В день, когда меня отравили, царица в поварне была?

- Здесь? - переспросил сразу догадавшийся о сути вопроса Феофан, - Не думаю. Она в то утро ещё в твоём подмосковном дворце была. Вместе с тобой и со всеми нами. А сюда из Москвы выехала почти что днем. Споро в тот раз собралась, не как всегда. Уезжала - и с тобой даже не попрощалась. Все такое видели. Спрашивали: не в чести ли ты стал у Марины Юрьевны или обиделась на что-то? Я так думаю, она гонор свой польский тешила...

- Хватит! - оборвал его Заруцкий. - Приходила она в то утро в московскую твою поварню?

- Она всегда по утрам к нам приходит. Зачем - и не знаю. Постоит, носом поводит, порой и не скажет ничего, уйдет, а порой начинает: это зачем, это как называется, почему два поваренка, откуда петрушку привезли, хорош ли укроп уродился? И спрашивает, спрашивает, - принялся ворчать, - делу мешает, а надо терпеть, отвечать...

- А в то утро?

- Что - в то утро? Откуда я знаю? Утро на любое другое утро похоже. Это обычные люди восход видят, закат, а я весь день в поварне. Мне хоть день, хоть ночь, хоть сухо, хоть вёдро - все единою. Я, может, и не знаю порой: сегодня еще сегодня - или уже завтра, а может осталось вчера...

- Заткнись и слушай! - потребовал Заруцкий. - В утро того дня, когда меня отравил Биркин, заходила в поварню царица? И что у неё было в руке?

Феофан понял, что от прямого ответа ему уже не овтертеться.

- Заходила, чего бы ей и не зайти? - стал отвечать Феофан, - Как сейчас помню. Заскочила, глаза бегают, будто не царица она, а воровка какая. Меня увидела - улыбнулась. Жалко так улыбнулась, как больная Я ещё спросил ее: "Государыня, здорова ли?" А она: "Заткнись, падаль. Не твоего ума дело!.." Значит, здорова, понял я. И заткнулся. А чего говорить? Мне велено молчать - я и молчал... - споткнулся на этом слове и тут же себя поправил. - Нет. Я на поварят закричал. Они гречку перебирали, да стали друг друга лупить. Известное дело - детвора. Скучно им сор убирать - вот и нашли забаву. Дал обоим по... подзатыльнику - правильное слово?..

Грек знал русский язык основательно, но часто похвалялся тем и прерывал свой разговор подобными вопросами, чтобы слушатели обратили внимание на то, что знает он редкие русские слова.

- В руках у царицы что-нибудь было? - спросил, не обратив внимание на похвальбу повара Заруцкий.

- Да, было. Плат какой-то цветной. Скомканный. Я еще подумал, как увидал: "Чего это царица таскает плат сама? Баб в услужении - целый полк, а она ручки свои белые тяжестями мучит".

- Тяжестями? - повторил Заруцкий. - Так плат ведь легкий. Чего бы царице его и не нести?

- Сам плат - да, - согласился Феофан. - Но внутри него было что-то... - замолчал и закончил растерянно. - А может мне и показалось...

- Показалось, - быстро согласился Заруцкий, и задал следующий вопрос. - Она сразу вышла, как ты на поварят стал кричать?

- Нет, - уверенно произнес повар. - Царица от двери спустилась. Там ведь ступени вниз вели - помнишь, Иван Мартынович? И прошла вдоль печей - их было три, одна за другой. Мы не топили в тот день. Ты, государь, велел ботвиньи тебе сделать, вот я с поварятами и крошил на столе овощи всякие, резал мясо. Вареную убоину как раз из погреба принесли. И квас тоже. Чтобы потом крошево залить и дать блюду настояться. Ботвинья ведь настояться должна...

- Царица подошла к блюду с крошевом?

Грек сбился со скороговорки.

- Ты, государь, думаешь... - начал он медленно, но Заруцкий его и тут перебил:

- Что думаю - это думаю я. А что думаешь ты - держи в себе, если жить хочешь. Продолжай.

Грек закрыл глаза и, вспоминая, что делала Марина в то утро в подмосковной поварне. Повторил, как прошлась она вдоль холодных плит, рассказал, как отпробовала ("Прямо руками, Иван Мартынович, ей-Богу, как татарка какая!") нарезанное крошево в чашке, сказала, что надобно бы добавить соли. Потом потребовала квасу, но пить из уполовника не согласилась, велела, чтобы принесли ей серебряный потир. А откуда потир в поварне, да еще серебрянный? Грек послал мальчишек наверх, к царицинской ключнице, ведавшей серебряной и золотой утварью.

- А потом ты отвернулся... - подсказал Заруцкий.

- Потом она скинула на пол нож, - продолжил рассказ повар. - Вот этот самый, - показал на свою кованную гордость. - Нарочно скинула - я видел. Велела поднять. Я наклонился, а она ногой - под стол его. Я полез туда и достал-таки. А она смеётся. Как, говорит, с таким пузом на четвереньках ползать, удобно ли? Небось, сказала, мне с пола упавшее тебе поварята подают? С тем и ушла. Смеялась весело, весело!

- А склянницу уже потом нашли?

- Да, государь... - растерянным голосом ответил повар.

- Не государь я более, - сказал ему Заруцкий. - И не правитель всея Руси. Кончилось мое правление. Теперь я - просто Заруцкий, разбойный атаман. Но Марина - царица. И сын ее - царевич. Иван Дмитриевич. Им вольно и казнить нас с тобой, и миловать. Понял, Феофан?

Грека того второй Заруцкий - Иван Матвеевич который - выкупил лет пятнадцать тому назад у крымского татарина, к которому красивый курчавый светловолосый юноша попал за долги рыбака-отца. Точнее сказать, даже не выкупил, а большую стоимость раба выиграл в кости, остальное доплатил. Выкупил специально для Заруцкого Ивана Мартыновича, бывшего в те годы на Украйне по тайным делам, а уж будущий Соправитель земли русской, получив раба, тут же дал Феофану свободу, сказав:

- Только не возвращайся домой в Грецию -турки вновь в кандалы закуют. А на Руси как-нибудь, когда-нибудь и встретимся. Московия маленькая.

И вот, когда возглавил Заруцкий русское ополчение под Москвой и стал соправителем всей державы русской, явился к нему дородный носатый муж с красивым, ухоженным лицом, с лысиной посреди былых светлых кудрей, с изрядным животом. Толстяк сказал, что он и был тем юным гречонком, которому дал вольную Иван Мартынович много лет тому назад, что за это время обучился Феофан высокому кулинарному мастерству в дальних немецких землях, а теперь вот пришел на Русь, чтобы кормить своего благодетеля так, как кормят в Европе одних королей, дабы заботиться о здоровье своего благодетеля и об его безопасности.

Став личным поваром Заруцкого, грек действительно готовил всевозможные яства для атамана и его гостей, прослыл самым лучшим поваром на Руси, а князь Трубецкой даже давал за него Заруцкому своего скакуна и золотую сбрую в придачу. Но Заруцкий не отдал грека, но передал Феофану слова князя.

- Тебе единому служу по своему желанию, - услышал в ответ от повара. - Все прочие хозяева меня к службе неволили. Не гони меня, Иван Мартынович.

И вот теперь, услышав слова Заруцкого о том, что более Заруцкий не государь и не правитель земли русской, грек заметил:

- Слаба Богу, Иван Мартынович. Доброму человеку ни к чему власть над людьми. Власть рождается от греха гордыни и из разбуженных в сердце человека пороков. А из всех грехов человеческих мне по нраву одно только чревоугодие. Не гони меня, атаман, - и тут же добавил. - А за царицей я буду смотреть.

Смутившийся этих слов Заруцкий лишь кивнул в ответ, опустил голову и покинул поварню. Пошел в сторону открытой монастырской трапезной, срубленной посреди двора так, чтобы защищать вкушающих там монахинь от солнца и дождя, но продуваемую ветром.

Там сидела за длинным, покрытым золотой парчой столом Марина Юрьевна и ела под взглядами множества своих фрейлин, а также казаков и прочих слуг сбитые в серебряном соуснике и посыпанные сахаром сливки.

Маленькая золотая ложечка медленно двигалась между соусником и ее ртом, взгляд был отрешенным, уставлен в дальнюю точку стола.

Заруцкий подошел к трапезной, остановился. Склонил колено, оставаясь снаружи за невысокой оградой, глядя сквозь деревянный частокол на возвышающуюся над ним царицу, сказал:

- Государыня, дозволь слово сказать. Наедине.

Марина Юрьевна вздрогнула и, разглядев сквозь частокол атамана, жалобно улыбнулась.

- Важная весть, Иван Мартынович? - спросила она певуче и ласково.

Кто Марину не знал, мог бы и обмануться, не заметить доли страха в ее голосе, а заметил бы - объяснил бы женской слабостью после перенесенных испытаний.

Но Заруцкий царицу знал хорошо, потому не ответил вслух, а, встретившись с ней глазами, лишь кивнул.

Царица молча поднялась из-за стола величаво и, сказав фрейлинам что-то неслышное Заруцкому, направилась к рубленному трехэтажному терему, где в большой светлице приниммала она обычно важных лиц с докладами.

Но догнал Марину Иван Мартынович и остановил на третьей ступени Красного крыльца, а потом, положив руку на плечо вдовой царицы, решительно развернул её лицом к себе.

На мгновние взгляды их встретились - и она опустила глаза.

Тогда он подставил свою ладонь ей под локоть, словно предлагая помощь, чтобы ей было удобнее спуститься по крутым ступеням на уложенные тропой по траве доски.

Марина Юрьевна, пряча глаза, подчинилась.

- Пойдем к реке, - сказал он едва слышно и сквозь зубы.

И она повторила громко и отчетливо за ним:

- Пойдем к реке, Иван Мартынович. Там нет ушей.

Они шли друг рядом с другом, как добрые старые знакомые, шли так впервые на глазах многих людей - и это пугало Марину, ибо даже спиной она ощущала, как переглядываются слуги, как тихо перешептываются, удивляясь тому, что Заруцкий столь откровенно уравнял себя с царицей, но не возмущалась пока, ибо страшно было осознавать в тот миг ей, что не берёт даже красный яд иезуитов этого всесильного и такого ей непонятного атамана. И еще она подумала о том, что практически совместное бегство из-под Москвы сделало их уже не властителями судеб многих тысяч, а обыкновенными беглецами, существами никому не страшными.

А внушать страх и повелевать захотелось ей на мгновение даже больше, чем ранее. Но она шла за так и не отравленным ею Заруцким покорно, как корова на бойню, и душа её медленно скользила по потеющему телу в пятки. И представлялось ей, как сейчас вылетит из ножен казацкая сабля, вознесётся сильной рукой к небу и... как секанёт по тонкой шее вчерашней царицы... покатится голова по грязным доскам, оросит живой ещё кровью ярко-зеленую с мелкими белыми цветочками и с полосатыми листьями траву...

"Подорожник тут, как и у нас, в Самборе... - промелькнула зряшняя мысль. - И мыльный корень такой же. Стало быть, и земля для упокоения моего такая же", - и губы сами собой задвигались, шепча: "Non timebo milia populi circumdantis me. Exsurge, Domine, salvumme fac, Deus!"[6], но тут же прервались, ибо в тот момент вдруг всплыли в памяти Марины слова мажордома отцовского замка: "И Бог пусть не вмешивается!"

- Nec dues inyersit? - повторила она эти слова по латыни.

Доски под ее каблуками противно скрипели, грязь под ними звучно чавкала, и самый путь по ним казался ей уже похожим на дорогу Спасителя к Голгофе, столь же длинным, тяжким и безысходным.

А тут ещё скрипящий комар перед лицом закружил в поисках места полакомее. Его бы отогнать, прибить, но сил на то, чтобы руку поднять, у Марины не осталось. Разве что в подгибающихся в коленях ногах самая малость.

Комар сел на нос царицы и вонзил в кожу хоботок.

"Не больно, - промелькнуло в сознании Марины Юрьевны. - Но со стороны выгялдит потешно", - но унижения не испытала.

Да никто и не смеялся. Стоящие во дворе крепости словно застыли, глядя на идущую впереди царицу свою Марию Юрьевну и словно конвоирующего её казака с саблей на боку.

Кто-то из них, быть может, даже и подумал, что можно сейчас накинуться на Заруцкого с Мариной, связать их и отвезти князю Трубецкому на правеж, а то и к идущему к Москве с великим войском князю Пожарскому отправить. Можно и самим казнить их, а потом с головами в мешке поехать к князям за наградой.

Так думала Марина, когда шла сквозь монастырский двор к приотворенным крепостным воротам с лежащими там рогожными кулями и коноплянными мешками с песком..

Потом они свернули к воротам Кремля, прошли по рассохшемуся деревянному мосту через околокрепостной ров, ступая по прибитой давешним редким дождичком пыли на широкой тропе к обгорелым остаткам того самого дерева, к которому была вчера привязана тогда еще живая наложница Заруцкого.

Кто-то из слуг уже снял с дерева обгорелые кости Софии, разбросал уголья, оставив рыхлые золу и покрытый серой коркой пепел, плохо раздуваемый низким ветерком со следами сапог да лаптей на нем.

Последние шаги к дереву давались Марине с трудом. Ей вдруг увиделось извивающееся над кучей дымящегося хвороста сильное женское тело с высокой грудью, торчащей из рспаха белой с пятнами сажи рубахи, ирастрепанная русая коса, лежащая на плече, и вновь послышался последний вопль казнённой.

Охнув, она покачнулась и, чтобы не упасть, выбросила руку в сторону обугленной стороны всё еще стоявшего ствола, оперлась на него.

- Где взяла яд? - спросил всё ещё стоящий за спиной её Заруцкий.

Марина вздрогнула от жесткого, требовательного голоса. Так с ней разговаривали только отец, да и то в детстве, и ещё ярославские приставы во время ссылки.

- Salum me fac. Deus? Quomiam intraverunt aquae usque ad animam meam[7], - зашептала она вдруг пришедший на ум псалом.

Убрала руку с дерева и, глядя на черную грязь на словно постаревших пальцах, спросила деревянным, омертвевшим голосом:

- Что?

- Кто дал тебе яд? - повторил вопрос Заруцкий.

"Не убьет!" - поняла Марина, и почувствовала, как силы стали возвращаться к ней.

- Какой яд? - позволила себе удивиться царица и, подняв голову, стала смотреть в лицо Заруцкому.

- Которым ты отравила меня, - объяснил атаман, стараясь поймать её взгляд.

Здесь, стоя на круче над рекой, он мог одним взмахом руки скинуть Марину Юрьевну в воду - и она, одетая в богатое парчовое платье с каменьями, тут же пошла бы на дно, и никто бы и не успел броситься на помощь. Все это она прочитала в глазах Ивана Мартыновича, потому быстро ответила, чувствуя, как с каждым словом, вылетевшим из ее рта, обретает она надежду на счастливый исход:

- Биркин дал... - и тут же зачастила, - Я не хотела, Иван. Правда, не хотела. Так получилось. Верь мне!

В глазах ее появились слезы. Заруцкий впервые видел её такой - искренне раскаивающейся в содеянном. Обычно глаза Марины были либо гневны, либо лукавы, всегда с паволокой поверх карих зрачков, иногда полные ненависти либо жажды похоти. Но никогда не были они столь жалкими и беспомощными, как сейчас.

- Зачем взяла? - строго спросил он.

- Приказ... - прошептали ее губы, - Был приказ.

Заруцкий не стал спрашивать, кто мог царице земли русской в ее собственном дворце под пусть захваченной чужеземцами, но все-таки Москвой, приказать совершить то, чего та не желала. Он сразу догадался о том, что это была за сила, но все-таки спросил:

- Отцы-иезуиты велели?

Она, не отрываясь от наконец-то нашедших ее взгляд глаз Заруцкого, молча кивнула. Две слезинки потекли по её слегка подрумяненным щекам, оставляя на розовом светлые извилистые полосы.

И тогда Заруцкий задал главный вопрос:

- Самборский мажордом?

Она резко отвернула лицо, встав к атаману боком, ответила:

- Ты был солдатом Ордена, Иван. Так мне сказали. Ты предал нас. Ты должен умереть.

- Мучительно и долго, - продолжил за нее Заруцкий с усмешкой в голосе.

- Да, - согласилась она, по-прежнему отвернувшись. - Так приказал генерал.

- А теперь прикажет убить и тебя, - сказал Заруцкий. - Еще более мучительней и с большими страданиями.

- Я дала тебе яд, - возразила Марина, - Я не виновата.

- Не за это накажут тебя отцы-иезуитв, а за то, что ты не взяла власть над войском нашим, - объяснил Заруцкий. - Я уведу свою рать даже из Коломны. Не стану держать оборону города. И другие города не стану защищать от Пожарского. А Трубецкой встанет под князя сам.

Марина повернулась к нему всем корпусом и в удивлении распахнула глаза:

- А при чем тут я?

- При том, что после смерти моей ты бы осталась в Коломне и приготовила бы к обороне город. Пожарский с войском своим вынужден был бы послать сюда отряд с приказом взять Коломну штурмом во что бы то ни стало. Получилось бы или нет - а кровь бы пролилась. Христианская кровь, русская. И всё, чего ради чего Пожарский стоял в Ярославлем и не шёл на Москву, пошло бы прахом. Русские опять бы пошли против русских. Опять бы началась усобица и опять бы победили поляки. И опять было бы выгодно это Ордену и римскому престолу.

- Святому римскому престолу... - поправила Марина.

- Мне все равно, - ответил Заруцкий. - Святой он - для тебя. Для меня Рим - враг моей Отчизны. Потому я уведу войско из Коломны. И увезу тебя с собой. И для Рима будешь за это в ответе ты. За то, что убежала вместе со мной и дала силу Пожарскому, соединила русских в единое войско.

Глаза Марины разом высохли. Она поняла, что эту партию проиграла.

- Тебе-то какая корысть? - спросила она по-польски.

- А какая мне была корысть создавать свое ополчение и держать Гонсевского в осаде более года? - ответил он по-русски. - Думаешь, того лишь ради, чтобы тебя на Престол взгромоздить? А ты бы потом меня же и казнила за то, что я был шишом иезуитским, а после стал на сторону Руси. Нет, Марина. Полюбил я эту землю. Только и всего. Русским я стал. Только тебе этого не объяснишь...

- Зачем ты говоришь мне всё это? - удивилась Марина.

- Говорю, чтобы знала ты истинную цену себе, сука, - прорвалась злость в голосе Заруцкого. - На этом вот месте. Пеплом несчастной Софии клянусь: сделаю всё, чтобы был Иванка царем московским. А ты, иезуитская тварь, будешь теперь таскаться в моем обозе и делать то, что тебе я прикажу - и ничего более. Поняла?

Налетевшие тучи скрыли солнце - и воды Оки стали свинцово-серыми, тяжелыми. Царица всея Руси бросила взгляд на их бездонную стынь и покорно опустила голову.

- Буду рабой твоей, Иван Мартынович, - произнесла она помертвевшими губами.

- Громче! - приказал Заруцкий

- Буду тебе рабой! - крикнула Марина и подняла голову. - Девой Марией клянусь!.

Слёз в её глазах не было.

 

8

 

Пожарский стоял войском своим под стенами монастыря живоначальной Троицы в ожидании решения преподобным Дионисием совершить обряд благословения на ратный подвиг и в то же время вершил дела государственные...

Вчера он сказал на Совете всей земли, что будут теперь на Руси возобновлены Приказы. Во главе Разрядного приказа были поставлены дьяки Вареев и Данилов, Поместным приказом стал ведать Мартемьянов, в Дворцовый приказ посадили дьяков Емельянова и Насонова, Сибирским приказом и приказом Казанского дворца стал ведать Головин, Посольский приказ отдали Романчукову. Тайный, Пыточный и Разбойный объединил, но никого покуда во главе не поставил, сказав, что подобное назначение обдумать важно. И теперь выслушивал обиды обойденных им князей, объяснял каждому, что с делами бумажными и дьяки справятся, а дело княжье - показывать себя в битвах.

Князья ворчали, корчили недовольные рожи, но, в конце онцов, с доводами Пожарского соглашались.

Один не получивший Поместного Приказа князь Михайло Воротынский недовольно бурчал сам себе под нос, но все в войске знали про мухоморный характер этого совсем ещё не старого князя и лишь посмеивались, глядя в его сторону.

Минин расчитал жалованье ратникам и велел глашатаям огласить своё решение. Козьма Захарович впервые на Руси разделил воинов и воевод ополчения не по знатности, как было ранее, а от степени боевых заслуг каждого. Ратники по первому окладу получали по 50 рублей, по второму - 45, по третьему - 40, по четвертому - 30.

Все выслушали, но никто не роптал. Все соглашались и с назначениями, и с окладами.

А тут как раз прибыли из Архангельска под Троицу те самые английские и прочие иноземные офицеры и солдаты, от коих, ещё будучи в Ярославле, отказался Пожарский. Были во главе них Томас Чемберлен, Джон Мерик и Яков Шав.

Заговорили в войске, что Чемберлен служил в шведском войске генерала Горна, когда тот брал приступом Великий Новгород под началом Де ла Гарди. И потому иноземцев здесь приняли неприветливо.

Всего офицеров было двадцать, солдат сто человек. И все они желали служить на пользу Руси против Речи Посполитой.

- То - наша воля, - заявил Мерик, слегка коверкая русские слова. - Мы бить вам друзья.

Пожарский повторил им свой отказ брать иноземцев на службу и велел их всех разоружить, а после проводить под охраной в две сотни стрельцов назад в Архангельск, сдать их там на англицкий корабль вместе с их оружием. Командовать сим отрядом велел земскому человеку Дмитрию Чаплину.

- Наёмники быть друзьями не могут, - сказал им князь на прощанье. - Прибыли вы на Русь не счастья нашего ради, а за богатством. Денег ради жизней православного люда вы щадить не станете. А заплатит вам король польский на малую толику денег больше нашего - вы тотчас переметнетесь к нему и ударите нам в спину. Уезжайте домой лучше, распростимся с миром. Еще раз прибудете под Москву - велю казнить, как лазутчиков и татей.

Всего народа собралось под стенами Троицкой обители более двадцати тысяч. И все слушали приказа лишь одного лица - Дмитрия Михайловича Пожарского. Других вождей эти люди не желали...

 

9

 

Сразу после разговора у обугленного дерева Заруцкий велел войску своему собираться в поход.

Тотчас всё в городе словно сломалось, перевернулось, пошло ходуном. Одни лезли на стены, чтобы снять часть пушек, другие грузили телеги и волокуши, третьи вставали в очередь к кузнецам, чтобы подковать коней перед дорогой. Иные казаки добывали из дальних нор свои сокровища и прятали в обозе, другие чистили оружие и проверяли как сидит седло, не подгнила ли шлея, не лежался ли порох в пороховницах. Многие молча стояли перед остающимися в городе бабами, ревущими и причитающими, а кто-то пил и радовался, что убирается наконец-то из опостылевшего города на Оке. Словом, стоял гомон и крик до самого вечера. И лишь поздно ночью все угомонились

А на рассвете казаки вышли за стены крепости, но не пошли дальше, а встали у ворот по дороге на Михайлов в полукруг, как велел им сделать Заруцкий. Там и держал он речь:

- Други мои! Верные мои товарищи! Нет больше власти моей над государством Российским и над вами, сирыми. Ухожу из Коломны и из-под Москвы, ибо идет на освобождение Москвы иная сила, сила великая. Все, что положено сделать для спасения Руси, сделают Минин с Пожарским уже без меня. Наш же подвиг, други мои, подошел к концу. Не сумели мы взять стольного града русского, зато смогли более года удерживать в нем поляков и не допустили полного поругания святой Руси. Теперь мы народу русскому не нужны. Не нужен стал я, не нужна вдова царя Димитрия Марина Юрьевна, не нужен, быть может, даже сын ее Иван Дмитриевич. Ибо дело наше сделано - и теперь решения принимаем не мы, а те, кто возьмет Москву и без нас, без нас прогонит поляков. Но я не могу предать своего царевича. Ему я целовал крест, ему я клялся в верности и любви...

Войско беспокойно вслушивалось в слова Заруцкого. Никто и никогда не говорил так откровенно с ратниками. Говорили о царях, о долге холопьем, призывали к совести, грозили святыми именами. И только этот странный атаман, поднявший Русь против захватчиков, а теперь этой же самой Русью и ошельмованный, говорит то, что и каждый про себя думал, да только вслух сказать не решался: новые силы, идущие на Москву с Волги и с Севера, простят людям старого ополчения всё, кроме верности их царевичу Ивану, а Заруцкий призывает их остаться с ним и служить сыну Марины Юрьевеы либо...

- Кто не хочет идти со мной, может отойти вон в ту сторону, - продолжил Заруцкий, указывая на обугленное дерево и выставленные возле него возы с орудийными стволами да пустыми лафетам и на колесах. - Возьмите с собой оружие, пороховое зелье, две на всех вас пушки и каждый по коню. С тем и уйдёте на Москву, встанете под начало Пожарского и будете воевать поляков. Верные же мне и царевичу Ивану Дмитриевичу казаки должны оставить себе оружие, добро свое положить в обоз и идти со мной на Волгу. Авось, будет удача нам - и построим мы новое царство, без бояр и без господ, царство справедливости, о котором я вам говорил.

Ратники переглядывались и переговаривались. Каждый помнил разговоры Заруцкого у костров, рассказы его о том, как вот победят они поляков и заживут на Руси лучше прежнего. Что не будет никто ни у кого ни в кабале, ни в крепости, что равными все будут друг другу во всём, а более всего равными - в правах и долге перед Государем, а также и в ответе. Будут, говорил Заруцкий, люди русские почитать лишь царя своего да церковь православную, а также каждый - отца с матерью да пращуров своих. Всё прочее - у каждого по-своему,на совести отдельного человека. И еще говорил Заруцкий, что будет вся земля на Руси общая, никто ни продать ее не сможет, ни купить. Сколько на земле ни есть едоков - на столько и земля должна под каждую зиму делиться. А озимые будут сеять люди лишь на землях общинных, с них хлеб общим должен быть и раздаваться бесплатно. Яровые же и прочую снедь может каждый растить по своему усмотрению, торговать ею, обмениваться. И еще говорил он, что не будет на новой земле ни дворян, ни бояр, ни детей боярских, никто никого не будет почитать по знатности и по родовитости, всяк честь свою и достоинство должен сам зарабатывать, а один выше другого может быть только на службе воинской да государевой.

Так-то вот говорил Заруцкий... как сказку сказывал. Тем и людей за собою вел именем царевича Ивана и царицы Марины Юрьевны.

А теперь вон про мать царевича молчит. Стало быть, слух, что прошел по войску, будто это Марина Юрьевна атамана траванула, был верным. Только не стал Заруцкий казнить Маринку-блудницу, простил тварь. А им вот предлагает каждому вольным в выборе быть: с Заруцким на юга идти, к татарам да кавказцам, или возвращаться под Москву, под крыло боярское, но всё же русское, не польское...

- Неволить никого не стану, - закончил атаман. - И вам меж собой ссоры зачинять не дозволяю. Долго думать нечего. Но выбрать надо один раз и навсегда. Кто в сомнении - тот пусть лучше в городе остается. Коломну тоже надо защищать.

Сказал, снял с головы шапку и поклонился приютившему царевича Ивана городу с высыпавшим из ворот к стенам ошеломленным городским людом. Потом подошел к возку, запряженному двойкой - там, знали все, сидели Марина с сыном, а на облучке устроился верный Заруцкому повар-грек - и велел трогать.

Возок и пеший, с непокрытой головой атаман возле него двинулись по дороге на Михайлов.

А рать стала распадаться. Одни поспешили следом за Заруцким. Другие отправились к обгоревшему дереву.

И быстро, в течение получаса, все разошлись.

Разделились, оказывается, где-то поровну...

 

10

 

Ополчение выстроилось в парадном порядке на горе Волокуше близ Святой Троицы. Там же стояли преподобный Дионисий, настоятель Троице-Сергиевского монастыря, основатель которого преподобный Сергий почти за триста дет до этого благословил войско московского князя Дмитрия на битву с Мамаем дабы освободил тот святую Русь от поругания татарами. Ещё здесь были Минин с Пожарским и их воеводы.

Вынесли из монастыря икону Живоначальной Троицы, иконы местных чудотворцев Сергия и Никона...

Дионисий совершил водоосвящение и окропил им войско.

Был поначалу сильный ветер и дул он прямо в лицо войску, обращенному на путь к Москве...

Как только свершилось водоосвящение, ветер стал дуть ополчению в спину...

- Любо нам! - возопило войско. - Бог поборает по нас! Благословляет на благое начинание!

Минин с Пожарским переглянулись. В глазах обоих стояли слёзы.

 

* * *

 

В переломный период истории происходят события, истинного значения которых сами их участники оценить не в состоянии. Слишком взбудоражены умы одних, слишком ожесточены сердца других, слишком растеряны третьи и слишком покорны четвертые. Во время переломов тенденций в обществе, смены приоритетов некому задуматься, отчего происходит размежевание людей, за кем истинная правда. Потому-то никто не оценил гениальность плана Пожарского, предпочевшего просидеть три с половиной месяца в Ярославле без видимого дела, но избавившего тем самым русский народ от усобицы и Гражданской войны. Даже сам князь Дмитрий Михайлович вряд ли задумывался о том, что Заруцкий, приказав уйти из хорошо укрепленной крепости Коломна, показал своим решением, что он Пожарскому и Минину больший соумышленник, чем те воеводы и князья, которые торопили второе ополчение идти к Москве и требовали немедленного пролития крови.

Именно в эти три-четыре месяца в польском гарнизоне Москвы произошли те изменения, которые превратили бывшее в течние двух лет героическим войско ляхов в сброд ни во что не верящих вооруженных негодяев. Уставший от склок и множества совершаемых осажденными подлостей друг другу великий дипломат и замечательный военачальник Александр Гонсевский снял с себя звание королевского наместника и покинул русскую столицу. Отдал он власть над засевшими в Москве поляками завистнику своему полковнику Струсю - человеку тоже по-своему замечательному и талантливому военачальнику, но всё-таки ещё слишком молодому и недостаточно опытному, чтобы стать вождём, сплотить вокруг себя мучимых голодом, холодом и усталостью людей.

Оба сих человека остались слегка в стороне от нашего повествования, ибо не интригам польских людей посвящена эта книга, а тому, как пал от очередной подлой измены бояр первый из русских городов Великий Новгород, пробудив позором своим в остальных городах дух русского патриотизма, подхваченный Нижним Новгородом. Ополченцы Минина и Пожарского пошли на Москву с целью не сеять смерть вокруг себя, как было до этого во времена прежних смут на Руси, а с желанием освободить свою страну от иноземцев и иноверцев, своими руками и во имя будущего своих детей, внуков, правнуков...

 

КОНЕЦ ВОСЬМОЙ КНИГИ

 



[1] Во имя этого знамени победишь! (лат)

[2] Освобождаю тебя. (лат) - формула отпущения грехов у католиков.

[3] Перевод со старопольского В. Куклина

[4] Можно оспаривать суждения Калинина о князе Трубецком, но в неумении предрекать будущее не уличишь: далекий потомок его 25 декабря 1812 года в качестве члена тайного Северного Общества должен был стать диктатором России и руководить восстанием декабристов, но на Сенатскую площадь так и не вышел, а во время допросов после разгрома восстания выдал всех своих сотоварищей по делу о государственном перевороте и потому не был повещен вместе с пяти менее его виновными людьми.

[5] История эта описана в главе .Поруха. в первой книге .Измена. романа .Бунташный век. В. Куклина

[6] Слова из псалма на латинском языке, поющегося католиками во время казни еретиков и ведьм: . Не убойся полчищ, обступающих меня! Услышь меня, Господи! Спаси меня, Боже мой!.

[7] Спаси меня, Боже мой, мбо оды растут и поднялись до души моей (лат).

Продолжение следует






Проголосуйте
за это произведение

Что говорят об этом в Дискуссионном клубе?
266970  2006-02-12 17:20:52
-

267371  2006-03-18 11:57:45
- ХРОНИКА БИТВЫ ЛЕГИОНОВ РИМСКОЙ КУРИИ С РУССКИМ ПРАВОСЛАВИЕМ И СЛАВЯНСКОЙ КУЛЬТУРОЙ (Взгляд историка на роман В. Куклина ╚Великая смута╩. Доктор исторических наук, профессор Д. Иманалиев (г. Ташкент, Узбекистан) для книжного издательства ╚Урал- ЛТД╩ (г. Челябинск, Россия)

Роман ╚Великая смута╩, являясь приключенческим внешне, остается историческим по сути и философским по своему назначению. Мне, как историку, много лет занимавшемуся проблемой раскрытия исторических тайн начала семнадцатого века в России и в близлежащих странах, чтение этого романа помогло разобраться в сути происходящих в Московитии процессов больше, чем даже изучение первоисточников. Потому что историк-профессионал мыслит и анализирует события и поступки целых народов, социальных групп и государств, а писатель проникает во внутреннюю сущность каждого отдельного человека, будь то простолюдин либо царь, боярин, дворянин. В результате, как правильно заметил рецензент романа-эпопеи ╚Великая Смута╩ к. и. н. Цветков (см. его рецензию для издательства ╚Центрополиграф╩), книгу В. Куклина, с точки зрения специалистов-историков, следует рассматривать, как роман-версию. Но при этом, я считаю, следует отметить, что версия эта имеет полное право на существование, как и ныне существующие хрестоматийные. Потому что хрестоматийных версий о характере событий, происходивших в России с 1600 года по 1618 год, довольно много, все они находятся в противоречии друг с другом и по-разному объясняют события, известные по весьма скудному количеству источников, но они уже привычны нам с пятого класса и сомнений не вызывают. Автор романа утверждает, что ему были доступны материалы, находящиеся в книгохранилищах различных государств, ибо он является гражданином Германии и имеет возможность пользоваться этими материалами с большей степенью свободы, чем ученые стесненной средствами и границами России. Опираясь на свои исследования, В. Куклин как бы расширяет возможности осмысления давно известных фактов и приводит читателя порой к весьма неожиданным и интересным выводам. Так, например, главный персонаж романа И. Заруцкий, по утверждению автора, являлся агентом римской курии, солдатом иезуитского ордена, действовавшего на территории Московского государства в качестве католического агента, подготавливая смуту. В работах Н. Костомарова и И. Забелина в нескольких местах мелькает подобная мысль в качестве объяснения ряда поступков этого выдающегося авантюриста. Но уважаемый профессор Костомаров, как известно, пользовался для написания своих работ большим количеством старопольских документов, практически неизвестных нынешним русским исследователям. Если подобные документы стали известны В. Куклину, то образ Заруцкого, каким его представляет автор романа, может считаться исторически достоверным. Даже более достоверным, чем он показан в книгах других известных мне авторов художественных произведений. Как справедливо заметил член корреспондент АН СССР А. Панченко в одной из бесед, ╚историки России подозрительно мало внимания обращали на сущность противостояния римско-католической и православной церквей на протяжении всего периода существования России в качестве монархии, и совсем эта тема оказалась заброшенной для изучения в период советской власти╩. В. Куклин, кажется впервые, нарушил это табу и вполне откровенно заявил о том, что Русь находилась (следует признать и находится по нынешнее время, что делает роман современным) под пристальным вниманием римского престола, который стремился (и продолжает стремиться) к уничтожению православной конфессии на Руси и к приведению христиан восточных государств в католицизм. По сути, в книге ╚Великая смута╩ Валерия Куклина речь идет о столкновении двух религиозных конфессий, двух мировоззрений, двух форм человеческого бытия: западного индивидуалистического и восточного общинного. Победа православия на территории России неизбежна и это видно едва ли не с первых глав романа. Не показано в лоб, не объяснено словами, а выражено так, что сама мысль автора оказывается прочувствованной читателем. Мне даже кажется, что католик либо лютератнин, баптист, какой-нибудь сектант при прочтении этой книги будет сопереживать не самозванцам и полякам, пришедшим на Русь с тем, чтобы ╚принести истинную веру и цивилизацию╩, а этому множеству самых обычных русских людей, которые живут на страницах книги полноценной и полнокровной жизнью, как герои Л. Толстого и М. Шолохова. Этим именно и опасен роман В. Куклина врагам России и потому он так долго шел к читателю. Как известно, Заруцкий стал одним из руководителей первого московского ополчения самого, быть может, таинственного периода русской истории, практически не описанного литераторами, а историками совершенно не изученного. Основанием для нескольких строк в учебниках в течение столетий и до сих пор служили мемуары князя Хворостинина, написанные им спустя четверть века после событий в тюрьме и в угоду тогдашнему соправителю царя Михаила патриарху Филарету, а также ╚Хронограф╩, составленный по заказу того же лица. В них Заруцкий оценивается, как изменник делу спасения Руси, хотя факты показывают, что именно этот ╚изменник╩ в течение более чем года являлся единственным военачальником, который взял на себя ответственность за спасение Руси от римской экспансии. Таким образом, если следить за ходом мысли В. Куклина, роман ╚Великая смута╩ должен показать, как римский шпион, пройдя чрез горнило смуты (читай Гражданской войны), становится активным противником римского престола, польского короля Сигизмунда (истово верующего католика) и присягнувших королевичу Владиславу изменников-бояр. Прокопий Ляпунов соправитель Заруцкого и руководитель рязанских ополченцев в 1611 году, выступивших против засевших в Москве поляков, предстает в начале романа противником Заруцкого-шпиона, которого он пытается поймать на Псквощине в качестве сотника московских стрельцов. Диалектика развития этого образа столь сложна, что пересказывать ее в короткой рецензии нет возможности. Ляпунов как бы второй пласт русских патриотов, которые, обманувшись самозванцем, в конце концов, увидят истинных виновников бед своей державы, прекратят смуту, выгонят поляков и изберут своего царя. Правда, самого Ляпунова к тому времени убьют казаки Трубецкого (так утверждают документы, но советскими и постсоветскими историками заявляется, что убили рязанского вождя казаки Заруцкого). Семнадцатый век сплошная тайна. Явление недавно еще признанного мертвым последнего сына Ивана Грозного событие, которое привлекло внимание множества русских писателей, в том числе и Пушкина. Выдвинуто более десяти версий, объясняющих этот феномен. И споры между историками не прекращаются по сию пору. В первых книгах романа ╚Великая смута╩ В. Куклин не высказывает свою версию, он просто представляет нам весь ход событий с точки зрения окружающих Лжедмитрия людей, показывает различные слои общества русского государства, используя огромное количество этнографического материала, оставаясь при этом не занудным автором, а интересным. Ход типично экзистенциальный. И одновременно драматургический. В конце романа должна раскрыться тайна. В первых же книгах только наметки: Заруцкий был во время событий в Угличе возле царского терема, во дворе которого царевич Димитрий зарезал сам себя. Филарет соучаствовал в перезахоронении останков царевича в Успенский собор. Заруцкого не раз видели в царских покоях Кремля во время правления Лжедмитрия. И еще с десяток подобных мелких фактов обнаруживается читателем, делая роман к тому же и детективным. Смерть царя Бориса, описанная В. Куклиным, не объяснена до сих пор ни одним исследователем. А. Пушкин представляет нам ее, как событие, иллюстрирующее древнегреческий миф о Мойрах, Судьбе и Роке. В ╚Великой Смуте╩ же нам представлена детективная история, которая весьма прозаически объясняет причину столь своевременной для самозванца смерти русского царя. Почти так же разрешается ситуация с гибелью первого Лжедмитрия, с появлением на исторической арене ╚царевича Петра╩, Ивана Болотникова, роли Молчанова в становлении самозванства на Руси. И многие, многие другие эпизоды истории, выпавшие из внимания историков только потому, что летописцы и мемуаристы 17 века уже ответили на эти вопросы так, как следовало оценить происходящее людям их общественного положения и образования. В. Куклину, как мне кажется, удалось перешагнуть через большое число шаблонов предвзятости, присущих авторам прочитанных и проанализированных им документов. Большое число исторических лиц, действующих на протяжении романа, поражает своей выписанностью, достоверностью и глубиной образов. Историк, читающий подобный роман, попадает под обаяние образа раньше, чем начинает оценивать степень достоверности его описания. Первым в списке таких образов следует отнести Василия Ивановича Шуйского фигуру в русской истории все-таки трагическую, хотя и описанную сторонниками династии Романовых, как потешная и ничтожная. Великий патриот и мученик, каким он должен быть в конце романа, будущий русский царь предстает интриганом и придворным шаркуном при царе Борисе, хитрым и неблагодарным организатором заговора против Лжедмитрия, разумным царем и удачливым воеводой против многотысячного войска Ивана Болотникова. Но потом царь Василий оказывается проигравшим в борьбе честолюбцев. Почему? У историков сотни ответов. У В. Куклина один: в то жестокое время царь Василий был настолько добрым, что по его приказанию так и не было казнено ни одного человека, а убийство Болотникова было приписано его приказу много лет спустя. Если обратить внимание на то, что убийцы воеводы мятежного войска не получили никакого вознаграждения за свое действие, но получили жалованье за усердную службу Шуйскому десять лет спустя, уже при Романовых, то становится понятна версия автора романа и причина передачи версии о вине Шуйского из одного документа в другой. Последним персонажем, на котором мне хотелось бы остановиться, можно назвать Марину Мнишек. Ее как раз, по моему разумению, В. Куклин описал весьма претензициозно, хотя и с большой степенью достоверности образа. Я, как ученый, представляю школу общественно-политического осмысления истории, то есть делаю выводы о характере исторических процессов, базируясь на анализе действия общественных групп, но никак не объясняя то или иное явление чисто умозрительными решениями, принятыми людьми с больной психикой либо странной сексуальной ориентацией. В. Куклин, взяв за основу библиотеку самборского замка, в котором прошли детские годы будущей русской царицы, а также сохранившиеся в Польше, на Украине и в Чехии предания о представителях этого рода, описал жизнь этой авантюристки и объяснил на основании этого причину признания ею Лжедмитрия Второго своим мужем. Очень достоверно, очень интересно, познавательно, но профессионального историка заставляет не спешить с поздравлениями автору, а, сделав запись в своем блокноте, ждать продолжения романа, чтобы выяснить характер развития отношений Марины со все тем же Заруцким, из которых станет ясно, насколько был прав автор в своем стремлении объяснить характер Марины по Фрейду. Книга, признаюсь, настолько увлекла меня, что я, прочитав первые четыре тома, жду продолжения с нетерпением. Особенно по вкусу мне лично то, что в наше время межнациональных конфликтов и фальсификации истории во всех бывших республиках Советского Союза, нашелся автор, который, оставаясь русским патриотом, сумел не только не оскорбить национальное достоинство людей других наций, но и показать их с самой хорошей стороны. Как представитель Востока, я с удивлением обнаружил, что о некоторых деталях о жизни своих предков я могу узнать только из романа русского писателя Куклина. Знание быта и психологии моего кочевого народа у автора ╚Великой смуты╩ столь глубинные, что для консультации пришлось мне обращаться к своим землякам-аульчанам и работникам института этнографии Академии Наук Казахстана и они не нашли ни одной погрешности в описании В. Куклиным образа жизни кочевников 17 века. Насколько мне известно, подобное отношение к отрывкам из романа, опубликованным на Западе, и у немецких польских, итальянских, чешских и шведских историков. Мне кажется, что доцент Цветков правильно отметил те основные причины, по которым книга В. Куклина будет пользоваться спросом в среде ученых-историков. Но куда большее значение роман ╚Великая смута╩ имеет для людей, которые просто интересуются историей своей Родины. На книжных полках сейчас большое количество поделок, не имеющих ничего общего с научным осмыслением происходивших в истории русскоязычных стран процессов. В Казахстане, в Узбекистане, в Киргизии, на Украине, в Прибалтике выходит большое количество так называемых исследований, романов и монографий, имеющих явно антинаучный, порой откровенно нацистский характер. Фальсификации вроде книг В. Суворова стали нормой в издательском бизнесе многих стран. Российским книжникам повезло хотя бы в том, что на их книжных полках появится книга научно достоверная, добрая и честная роман-хроника Руси 17 века ╚Великая Смута╩.

267835  2006-04-29 18:24:15
Kuklin
- Что значит,Суворов фальсификатор?Автор пишит о Смуте,используя материалы,которые,по его словам,не известны широкой публики...Ему верят.Суворову не верят по той же причине-материалы не известны. Даже без материалов,чисто логически:до 22 июня 1945 года происходила интенсивная оккупация чужих територий.Почему она не могла закончиться войной с Германией?Гитлер стремился к воссасданию империи франков и поиску эзотерических корней германцев,которые находились на русской територии(Волга,Крым).Сталин-к мировой революции и победе пролетариата в мире.Достаточно вспомнить активную деятельность НКВД в Париже,коммунистические происки в Италии и мн.др.Для чего Сталину это нажно было?Для уничтожения белой эммиграции?Но это работало только на Париж.Раз он лез далеко в Европу,значит расчитавал на дальнейшее её подчинение.А что стоит его предложение Европе в 1947 получить всю Германию без исключения?Факты говорят о правоте Суворова

Это пишет некая мадам с псевдонимом и без интернет-адреса. При чем тут моя ╚Великая смута╩? При том лишь, что мне люди верят, получается с ее слов, а Суворову нет.

Прошу заметить: не я это написал, а дамочка, которая после опубликования своей мерзкой мысли о том, что Суворов защитник Гитлера и противник идеи войны 1941-1845, как Великой Отечественной, прав, засандалила на сайт ╚Русский переплет╩ в ╚Исторический форум╩ огромный пакет компьютерной грязи в виде разного рода значков и символов. Для чего? Для того же, для чего и написано ею вышеприведенное заявление. А зачем? Ответ прост: хочется врагам Московии обмазать собственным калом то, что свято для русского народа. А что бестолоково написала баба, да смешала время и понятия, что не знает она грамоты, то бишь не знает спряжений глагола и прочего, это не главное. Наверное, она - кандидат филологиченских наук из Бердичева или Бердянска. Вопросов дамочка задала много, ответы она будто бы знает. Спорить с ней практически не о чем. Это не знаие, а убеждение, то есть неумение не только спорить, но даже и мыслить связно.

╚Великая смута╩ - это книга о событиях, бывших у нас четыре сотни лет тому назад. Ассоциации, которые рождает смута 17 века у наших современников, были заложены в хронику, потому первый рецензент романа, покойный писатель Георгий Караваев (Москва) назвал еще в 1995 году свою статью о ╚Великой Смуте╩: ╚Исторический роман, как зеркало действительности╩. В романе теперь нет реминисценций на современные темы, как это было в первом варианте первых двух томов ╚Великой смуты╩. Их по требованию издательства ╚Центрополиграф╩, которое подписало договор на издание хроники, я вымарал, о чем теперь и не жалею. Впрочем, издательство ╚Центрополиграф╩ обжулило меня, заставив не вступать с другим издательством в течение двух лет в переговоры на издание книг, а сами просто не стали заниматься с запуском хроники в производство. А потом хитро поулыбались и предложили судиться с ними. Но в Москве.

Это тоже типичный ход противников того, чтобы люди знали правду о смуте 17 века и не пытались анализировать современность, как это делает и авторесса приведенного вверху заявления. Жульничество норма этого рода людишек, они-то и пропагандируют изменника Родины Виктора Суворова в качестве знатока истины. Им какое-то время бездумно верили. Но вот народ перебесился, стал учиться думать самостоятельно. И Суворов летит в сортиры в тех местах, где есть нехватка туалетной бумаги. А писал я о подлой сущности этого литератора в публицистических и литературно-критических статьях в 1980-1990-х годах, здесь повторяться не вижу смысла.

Почему дамочка не захотела писать свое мнение в ДК по текстам моих статей - ее дело. Тоже какая-то особенно хитрая подлость, наверное. Обычное дело у лицемеров, завистников и прохиндеев. Ревун - или как там его? - был и остается в сознании всякого порядочного русского и россиянина подонком, изменником присяге и долгу, похабником чести и оскорбителем памяти павших во время ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСЧТВЕННОЙ ВОЙНЫ миллионов наших матерей, отцов, дедов, парадедов, теть, дядь. Хотя бы потому, что он очень старается создать миф о том, что наши предки не защищались, как ныне защищается иракский народ, от агрессора, а были сами агрессорами. Дам по морде за такое не бьют, но в харю таким плюют.

Именно потому мне верят, а Виктору Суворову нет. И это здорово. Потому как сукимн сын Суворов пишет для того, чтобы изгадить все, что сделали жители России, Казахстана, Узбекистана, Туркмении и других республик все-таки общей семьи народов, победивших- немецкий фашизм.

Вот и все, что хотелось мне ответить на приведенный здесь дословно пасквиль.

267876  2006-05-09 00:01:22
САРЫМСАК
- Молодец, Куклин. Хороший писатель, но странный человек.

267949  2006-05-16 19:15:47
Куклин
- Господин Сарымсак.

Спасибо на добром слове. Хотя, признаюсь, и не ожидал от тебя этих слов, Саша. И странный взял ты псевдоним. Сарымсак - это по-тюркски лук репчатый, а также все дикие луки вместе взятые. На твоей родине есть такой лук афлатунский. Очень едкий, очень горький и очень полезный для лечения от туберкулеза, например. Странный лук. Тем страннее, что адрес, поставленный тобой на твоем сообщении, не открывается, вот и приходится писатьб тебе через ДК, хотя это и неучтиво в данный моменть. Рад, что ты выздоровел, что операция прошла успешно. Поздравляю тебя, желаю здоровья и свежих сил для написания дальнейшей нетленки. А я вот через неделю уматываю в санаторий. Так что,если нравится роман, читай его дальше. С приветом семье.

Валерий

268959  2006-09-27 23:16:14
Ерофей
- Манн, Манн, манн! Профессор, хоть и ташкентский! О чём вы пишете? Да если вы собрались учиться истории по роману Куклина, то теперь мне ясно откуда у нас такая идиотская история! В вашей истории, как в книге Куклина нет ни слова исторического. Даже имена и те почти все перевраны, старики получились молодыми, а огороды превратились в города. Да этому сукину сыну Куклину толькоб пасквили строчить. А вы историю по нему учить. Только я подозреваю, что даже эту, с позволения сказать, рецензию, прохвост Валера сам накатал. Как и многие другие. Ай, яй,яй! Не хорошо. А ещё коммунист!

268965  2006-09-28 12:33:10
Куклин - Ерофею
- Мне кажется, что под этой кличкой прячется все тот же вечный мой геморрой Аргоша. Должен сообщить сему двуглавому и двуименному, что писать о себе статьи не имею привычки и не вижу никакого в том интереса, мне это скучно. А жизнь слишком коротка, чтобы тратить оную на то дело, которое не нравится. Профессора Иманалиева знал шапочно Восток слишком почитает иерархию, чтобы допускать до тесного сближения и товарищеского общения именитого ученого и редко печатающегося литератора, тем паче в Узбекистане, где профессор узбек, а литератор русский из Казахстана. Но взаимное уважение друг к другу мы испытывали. И терминологией подворотен, свойственной Аргоше и Ерофею, в общении не применяли. Хотя время было перестроечное, масса узбеков, киргизов, казахов и лиц других национальностей вовсю переписывали историю своих территорий, основываясь не на результатах археологических исследований и анализа письменных источников, а по принципу ОБС (одна бабка сказала), что обеспечивало их финансированием из ряда ближневосточных стран и даже из Запада, быстрым ростом в научных званиях и выходом то одной, то другой инсинуационной книжки со смехотворными тиражами, но с огромными гонорарами и с великой рекламой во враз пожелтевших СМИ.

Профессору Иманалиеву, ученому старой школы, вся эта свистопляска вокруг истории Великой Степи со вцепившимися друг в друга псевдоучеными, спорящими о том, какая из наций главенствовала и должна главенствовать на территории бывшего Великого Турана (по терминологии Фирдоуси), была глубоко противна. Именно этим он привлек мое внимание, именно потому я передал ему первый вариант первого тома ╚Великой смуты╩ для рецензии еще в 1995 году. Он согласился выбрать время для прочтения рукописи только потому, что пьеса моя ╚Мистерия о преславном чуде╩ показалась ему написанной очень честно, уважительно к степным народам, шедшим в конце 14 века на Русь во главе с Тамерланом, хотя и признающая, что этот поход был агрессией, едва не приведшей к катастрофе всей восточно-славянской цивилизации. Он так и сказал. А я спустя несколько месяцев отбыл в эмиграцию в Германию, и вскоре забыл о том давнем контакте, ибо сменился не только образ жизни, но и окружение, язык общения, возникла необходимость адаптироваться к новому миру, налаживать новые контакты с издательствами и СМИ.

╚Великую смуту╩ тут же разодрали на отрывки, стали публиковать, переводить, появились совершенно неожиданные рецензии (например, статья известного в свое время московского писателя Георгия Караваева ╚Исторический роман, как зеркало действительности╩, вышедшая в ганноверской газете ╚Контакт╩). И вдруг звонок из Москвы моего давнего друга Александра Соловьева, ставшего к тому времени одним из самых знаменитых в России антикваров, что меня разыскивает какой-то ташкентский профессор со статьей о ╚Великой смуте╩. Было это уже в 2000 году, когда на ╚Великую смуту╩ была написана даже одна очень осторожно несогласная с моей позицией статья известного популяризатора науки санкт-петербуржца и кандидата исторических наук Цветкова. Написана она им была по заказу издательства ╚Центрополиграф╩ (Москва), подписавшего договор об издании первых четырех томов, но так своей обязанности не выполнившего. Все остальные статьи, в том числе и написанные на немецком, казахском, узбекском, английском, польском, чешском и шведском языках, были доброжелательны, если не сказать, что хвалебны. Получив рецензию профессора и его телефон от Соловьева, я созвонился с Иманалиевым и тотчас выслушал укор за то, что публикую отрывки романа в иноземной прессе, да еще в эмигрантской, повышая тем самым статус прессы, продолжающей войну с моей и его Родиной. Я с его логикой согласился, печатать отрывки ╚Великой смуты╩ в эмигрантской прессе отказался, Если, начиная с 2001 года где-либо за границей России публиковались оные, то я к этому отношения не имею, это публикации пиратские, без моего разрешения и без выплаты мне гонорара.

Со статьей профессора оказались знакомы в академических кругах России и ряда стран СНГ, в результате чего стало возможным предложить оную челябинскому совместному русско-британскому издательству ╚Урал ЛТД╩ в качестве предисловия. Но издательство сменило название, переключилось на издание кулинарных рецептов, все гуманитарные проекты закрылись и статья опубликована не была. Спустя полтора года профессор Иманалиев скончался от инсульта. У меня лежит его письменное разрешение на публикацию этой статьи с переводом гонорарных денег ему либо членам его семьи, а также согласие на публикацию без гонорара. В знак памяти о человеке, которого я знал практически заочно и очень уважал, я и поставил эту статью в ДК в качестве отзыва на первые главы ╚Великой смуты╩.

Что же касается заявления Ерофея о том, что имена персонажей романа напутаны, тот тут провокатор ошибается. Данные тексты внимательно прочитаны рядом редакторов высочайшей квалификации, в том числе и одним из авторов РП, бывшим первым заместителем главного редактора журнала ╚Сибирские огни╩ (старейшего литературно-художественного журнала России, особо почитаемого читающей интеллигенцией Академгородка города Новосибирска) В. Ломовым, а также заведующим тамошним отделом прозы В. Поповым, литературным критиком и собственным корреспондентом ╚Литературной газеты╩ В. Яранцевым. Хотя при написании кириллицей ряда иностранных имен возможны и разночтения. О подобных казусах не раз писалось при анализе произведений Н. Гоголя, Ф. Достоевского, переводов А. Мицкевича, Сенкевича и других. Более того, в старославянской транскрипции дошли до нас многие имена исторически значительных лиц в разночтении, ибо правил грамматики, как таковых, до первой петровской реформы языка и письменности на Руси не было, а ряд текстов начала 17 века вообще был написан без использования гласных букв и без раздела предложений на слова. Наиболее ярким примером разночтения имени собственного может служить глава Пыточного и Тайного Приказов при Борисе Годунове его двоюродный дядя Симеон Микитыч Годунов, которого для удобства чтения современным читателем я назвал Семенном Никитовичем. Это в рамках, допущенных нормами русского языка, корректирование имени собственного. Что касается имен русских дворян и аристократов, то за основу были взяты бумаги Разрядного Приказа с корректировкой по спискам, опубликованным АН СССР в 1949 1957 годах издательством АН СССР под редакцией академика Н. М. Дружинина. На базе именно этого издания пишутся в русскоязычной литературе, журналистике и науке вот уже в течение полустолетия и все польские имена, вплоть до наисовременнейшего исследования ленинградско-петербургскими учеными так называемых дневников Марины Мнишек. Разночтения этих имен собственных возможны только с книгами польского популяризатора К. Валишевского, автора весьма остроумного, откровенного националиста, но порой весьма небрежного. Также следует относиться и к книгам известного украинского историка Н. Костомарова, который вслух и много раз заявлял, что многие постулаты и факты в его книгах выдуманы, но, в связи с тем, что они МОГЛИ БЫТЬ ПО ЛОГИКЕ ДЕЙСТВИЯ, они были на самом деле. При таком подходе в деле разрешения тех или иных научных проблем возникали и изменения, подмены имен и событий в его трудах. Но ведь он и называл свои книги романами да портретами, не так ли?

Теперь по поводу брошенной мимоходом оплеухи о том, что старики в моем романе ╚получились молодыми, а огороды в города╩. Спор бесперспективный. Что не по-русски это выражено и не важно уж, суть ваших претензий ясна. Дат рождения многих исторических персонажей не знает никто, очень много разночтений по этому поводу даже в отношении такой яркой и знаменитой фигуры Великой Смуты, как Шереметьев, не говоря уж о князе Долгоруком. Не работали ЗАГСы в то время, церкви строили деревянными, многие книги в них сгорали. Но косвенные данные все-таки есть. К примеру, Царь Василий Иванович Шуйский взошел на трон в возрасте 54 лет, а Марина Мнишек вышла в 15-16 лет (разные польские источники сообщают о том по-разному) за первого самозванца замуж. Отсюда вынужденность романиста придерживаться одной конкретной хронологии. Я взял за основу ту, что признана академической исторической наукой той же Европы, данные которой совсем не разнятся с нашей русской, о которой вы в своем письме столь пренебрежительно отозвались, Ерофей.

Этимологический словарь Фасмера действительно производит слово город от огороженного крепостной стеной места, равно как и таким же образом объясняет происхождение слова огород, как огороженное плетнем место выращивания овощей и корнеплодов. Потому вполне возможно, что вам известно о существовании огородов по имени Москва, Рязань, Подольск, Стародуб, Елец и так далее, которые вам кажутся географическими пунктами более значительными, чем одноименные с ними города, я не смею мешать вам, но признайте и за мной право верить не только старинным летописям, но и своим глазам, видевшим практически все описанные в этом романе географические точки наяву.

Хочу отметить, что ваша столь яростная и вполне претендующая на пошлость реакция на ╚Великую смуту╩ случилась после выхода именно тринадцатого продолжения, где второй самозванец назван Жиденком и поддержана самая достоверная из версий об иудейском происхождении Лжедмитрия Второго, тушинского вора. Версия эта почиталась фактом непреложным и не подлежащим сомнению вплоть до 1830-х годов, послуживших началом тихой агрессии иудейской идеологии в русскую культуру. Тогда-то и стали возникать новые версии, которые понемногу превратили абсолютный факт в одну из версий лишь, а с приходом к власти большевиков и вовсе превратили тот самый факт в миф вредный, а потому требующий сокрытия и забвения. Сама попытка реанимирования этой проблемы анализа личности второго самозванца оказалась в СССР под запретом в те годы, и продолжает оставаться таковой по сии дни уже в России. Мне неизвестно сколь-нибудь серьезных научно-исследовательских работ по этой теме на русском языке, но я знаком с рядом работ польских историков периода правления там Пилсудского, в которых анализ старых русских и польских хроник, мемуаров и ряда других документов убедительно доказывает все те детали жизни Богданки, что описаны в моем романе. Они имели место и касались именно того человека, который вовсе не был сокрыт под маской Лжедмитрия Второго.

При этом, вам следует учесть, что польские хронисты 17 века не могли быть антисемитами по той причине, что беглые из Западной Европы иудеи были приняты польским королем с почетом, имели ряд льгот от него и его преемников, что ставило польских хронистов относиться к прибывшим из Германии и Франции иудеям с большим уважением и даже со страхом. А также вам следует учесть, что Россия в начале 17 века еще не ощутила сладости иудейско-ростовщического ярма, она забыла об указе великого князя Ярослава об изгнании иудеев с территории древней Киевской Руси, относилась к лицам иудейского вероисповедания, как к ожившим мифологическим страшилкам, вроде лешего, знали о них по пересказам церковными батюшками историй из Евангелий о том, что те кричали Христу: ╚Распни! Распни!╩ - ну и что? Они и сами кричали так не раз, ходили на казни, как в театр, при случае лютовали не менее Самсона, убившего ослиной челюстью десять тысяч филистимлян - великих мореходов, изобретателей денег, как эквивалента стоимости товара, способа написания слов буквами, ставшего впоследствии еврейской письменностью справа налево, и так далее. Русскому народу до 1830-х годов было глубоко наплевать на наличие где-то в вечно недовольной Русью Западной Европе лиц, верящих в Иегову, а не в Саваофа, они думали о Богданке: ╚Жид? Ну, и жид. Лишь бы человек был хороший╩, - как впрочем, в большинстве своем думают и сейчас.

Если бы вы прочитали предложенные на РП главы внимательно, вдумчиво, то обратили бы внимание на то, что Богданко изгой в обществе иудеев польско-русского приграничья, не признан общиной сразу по ряду причин, которые для иудейского патриархального общества являются сакральными Богданко признан дитем не матери своей, а демонихи, потому он лишен родительской ласки, потому в нем формируются определенного рода наклонности, направившие его на путь, условно говоря, преступный. Я плохо знаком с догматами иудейской религии и, вполне возможно, что упоминание о пережитках иудейского язычества является кощунством, но, коли до сего дня оные остались в иудейском обществе и даже обсуждаются в израильской прессе, то у меня есть все основания верить тому, что четыре сотни лет назад оные пережитки имели место в местах компактного проживания лиц иудейского вероисповедания, потомков древних хазар.

Слова ╚Бляжьи дети╩, обращенные из уст Богданки к своим русским подданным, возлюбившим самозванца за смелость его, не выдуманы мной, они неоднократно цитируются и в русских хрониках, и в польских. Это выражение, следует полагать, было любимым у Богданки при обращении к русским. Я же использовал его в романе всего однажды. Если вы решитесь все-таки прочитать роман ╚Великая смута╩ внимательно, то вы узнаете о том, какую роль сыграла именно иудейская община в уничтожении Лжедмитрия Второго. Тупая агрессия, подобная вашей, лишь разжигает у читателей желание видеть в Богданке современных Березовских и Чубайсов, а заодно во всех евреях видеть своих врагов. Признайтесь, для этого у народов России есть основания, а ваше провокационное письмо должно было вызвать у меня именно такого рода реакцию. Но в 17 веке подобного нынешнему конфликту не было. Философия существования всех народов на земле заключалась всего лишь в выживании под игом собственных феодалов и защите своих религиозных убеждений от агрессии иноверцев. И для еврейского народа, кстати, тоже. Только вот у евреев не было своей аристократии, как таковой, это было общество власти плутократов, то есть видимости демократии при диктате денег, в какую сейчас они превратили весь мир. Народ еврейский, как тогда, так и сейчас, стонет со всем миром под игом ростовщиков, а всевозможные Богданки Чубайсы и Богданки Гайдары рвутся на русский престол. Вот и все

268970  2006-09-28 17:17:09
Черемша - Ерофею
- Согласись, Ерофей, силен Васильич! Или снова возражать будешь?

268971  2006-09-28 17:26:48
Вера Радостина
- Ну, что ж,идея неплоха . Тем более, что альтернативы пока не предвидется , еще бы концовочку подработать . :))

268972  2006-09-28 17:26:51
Вера Радостина
- Ну, что ж,идея неплоха . Тем более, что альтернативы пока не предвидется , еще бы концовочку подработать . :))

268973  2006-09-28 17:38:35
Черемша - Ерофею
- Согласись, Ерофей, силен Васильич! Или снова возражать будешь?

268979  2006-09-28 18:58:11
"Дурак"
- Г.сочинитель! Ни один дровосек не может срубить могучий дуб! Если дерево повалилди, значит оно уже начало гнить!

Я уже говороил тебе и твоим тованищам-болтунам по писательскому цеху: пишите о том, что знаете.

А разбираетесь вы и очень хорошо в водке, бабах и бане!

Сочинительство для одних род недуга, для других - самоллюбования, для третьих - гордыни.

История не для богемной болтовни.

268980  2006-09-28 19:13:01
Kуклин
- Вере Радостной

Сообщаю, что до концовки еще далеко. Великая смута закончилась, по мнению одних историков, в 1613 году, когда пришел к власти Михаил Романов, по мнению других - в 1614 году, когда был казнен Заруцкий, по мнению остальных - в 1618, когда от московского престола отказался польский королевич Владислав и началась первая мировая война в Западной Европе, именуемая Тридцатилетней. То есть тут пока что нет и половины всей хронологии, чтобы говорить о концовке, только начало пятого тома "Лихолетье".

268983  2006-09-28 19:20:37
Немирович-Данченко
- Да я уже понял . :))Даже глупых вопросов больше не задаю, если Вы заметили , уважаемый :))

268984  2006-09-28 19:51:49
Куклин
- Дураку

Вы пробовали рубить деревья? В течение ряда лет это было моей основной профессией - рубить и сажать деревья. Живой, свежий дуб рубить не так уж и трудно, к вашему сведению. Куда трудней рубить вяз мелколистый или туркестанский (карагач), если он сухой. Но при известном упорстве в течение нескольких дней можно справиться и с ним. А легче всего и веселее колоть ольховые чурки - любимое занятие Николая Второго. Кстати, железное дерево - каркас кавказский - действительно тонет в воде, так как удельный вес его высок, но оно очень хрупкое, сломать его в состоянии ребенок. А вот тополь бальзамический свежеспиленный рубится легко, но, высохнув, превращается к кремень. "Великую смуту" я пишу уже 29-й год, то есть тут вы правы - труд колоссальный. Но не дубовый. Может быть... секвойный? Секвой я еще не рубил. Сравнивать не с чем.

Что касается вашей просьбы написать специально для вас произведение эротического жанра, то в качестве переводчика я выпустил не то пять, не то шесть книг весьма интересной авторессы К. де ля Фер из серии "София - мать Анжелики", за которые мне издатель не заплатил, но выпустил довольно большим по современным меркам тиражом и распространяет по весям Руси. Советую почитать, если вас действительно волнует проблема телесного контакта мужчины и женщины с элементами приключений. Если пришлете свой интернет-адрес, то вышлю вам и компьютерную версию. Всего готово к публикации восемь томиков из двенадцати. Но стоит ли кормить такого рода издателей и работать над сериалом дальше? А ведь этот еще и из приличных - профессор, доктор филологических наук. Но вот облапошил. Стало быть, по логике нынешней жизни если вы - Дурак, то я - кто? Должно быть, "лопух, которого кинули". Сегодня получил авторские экземпляры двух немецких журналов и сообщение, что деньги за публикацию будут переведены на мой счет. Удивительно, правда? Из серии легенд о Советском Союзе. Но это - не легенда, это - факт. В советское время мне за мою литературную работу всегда платили не только хорошо, но и вовремя. А сейчас порой удивляются, почему это я не собираюсь платить за публикации и за книги. Мир вывернулся наизнанку... сквозь заднепроходное отверстие, должно быть.Оттого и лесорубу уже не свалить какой-то там паршивый дуб.

Валерий Куклин

269004  2006-09-29 18:16:39
Полещук
- Нет,Валера . Все в жизни пробовал,а вот дрова никогда не рубил . Решил, что пусть хоть руки целы останутся . Я бы лучше посадил кого-нибудь( или что-нибудь , не знаю, как это првильно по-русски пишется ) . Да ,знаю я всяких людей, только тебе-то что ? Разговор-то ни об этом . Да и не я его первый начал . Чуть что,так сразу - Васька , что я вам,козел отпущения ? Или таких дураков нынче больше нема ? так я и сам знаю.Ты ж посмотри,до чего человека довели- он ведь не пишет, а отсреливается, как старый партизан . Это ведь в кино все просто - там белые, тут красные . А в жизни все вроде бы одеты одинаково и говорят одно и то же , а на деле так хоть глаза к затылку приклеивай . Не так что ли ?

269005  2006-09-29 19:04:27
Просто Васька
- Слушайте,пацаны,отличная статейка ! Очень рекомендую , надеюсь, автор такому "панибратству" не обидется . Георгий Хазагеров, доктор филологических наук профессор "Поэтическое творчество Владимира Высоцкого в контексте Древней Руси и Советской России" http://www.relga.rsu.ru/n29/rus29.htm

269009  2006-09-29 20:27:37
Куклин - Просто Ваське
- нет, ну,ты, в натуре, полный абзац! Статья - кайф! Про любовницу Пушкина и Байрона ваще клёво. Я балдею.

Ну, а если по-русски, то спасибо. Познакомился с замечательным сайтом,издаваемым чудесными и интеллигентными людьми. В статье о Высоцком не понравился только последний абзац. И глупо звучит - национальное государство США. Это про резервации индейцев, что ли? Или про Гарлем, Брайтон-Бич, про миллионы этим летом шедших демонстрацией протеста рабов-иностранцев? В целом же статья блестящая, позиция авторская ясная и четкая, без модных ныне витиеватостей, за которым стараются скрыть авторы критических статей свое истинное лицо. Странным показалось, что некоторые сноски сайта не открываются. Но все равно, большое спасибо вам, добрый вы человек Василий, за то, что открыли мне, кажется, целый новым мир.

С уважением и дружеским приветом, просто Валерий

269011  2006-09-29 21:22:42
Просто Васька
- Дорогой ВАлерий, всегда рад стараться ! Деревянные мозги - это еще не отсутствие мозгов . Я так надеюсь , по крайней мере :)) Потому как борьба за существование в нашем не слишком дружелюбном мире для дельфинов, начисто лишенных мозгов, явно не возможна . Опять бред написал, но уж так получилось .

269220  2006-10-15 17:05:37
Kуклин - Эйснеру
- Володя, здравствуй.

В принципе, ты прав, осуждая меня за то, что я публикую здесь всю хронику подряд, без перерыва. Читать оную полным вариантом колоссальный читательский труд, на который способно мало людей. Потому в бумажном виде он публикуется и издается отдельными кусками, называемыми книгами, объемом 15-17 авторских листов каждая. Каждый читает о том периоде смуты, который интересует его больше. Но писать хронику, как роман развлекательный, я себе не мог позволить. Потому как он в большей степени о нашем времени, чем, например, понравившийся тебе мой роман ╚Истинная власть╩ размером почти в 40 авторских листов, кирпичеобразности которого ты даже не заметил. И это нормально, это хорошо. Значит, меня читал читатель твоего типа, пытался осознать те проблемы, которые волнуют меня. А если ты чего-то не понял то и не беда, поймешь с годами или совсем не поймешь.

Рецензий на первые четыре тома у меня набралось уже более десятка, все, признаюсь, хвалебные. Критики не читали все махом, а пытались осмыслить книги поодиночке. И все отмечают необычность подачи информации, которую следует не просто понять, как знакомство с коротким периодом из жизни России, но и осмыслить, пронести сквозь свое сознание и сквозь сердце, держать в уме несколько сотен персонажей и вникать у ментальность предков наших, верящих, кстати, в то время в Леших, Домовых и прочую Нечисть, равно как и в Христа и в Бога. Некоторые фольклорные понятия, безусловно, в интернет-версии не до конца расшифрованы, ибо я почитаю здешнюю публику в достаточной степени образованной, формат не позволяет сделать больше сносок и комментариев, но это тоже ╚издержки производства╩, на которые приходится идти в этой публикации. При работе с профессиональным редактором эта муть в струе повествования очищается почти мгновенно. Требовать же от загруженного поверх головы рукописями авторов Никитина, чтобы он тратил время на возню с моим текстом, просто нехорошо. Надо давать ему время и место для того, чтобы проталкивать на сайт новых авторов, молодых, полных энтузиазма. Тебя, например. Кстати, я рекомендовал тебя в журнал ╚Крещатик╩, как прозаика, советую тебе послать туда рассказ ╚Охота на карибу╩ - это их тема. И еще раз прошу тебя выставить на РП свои очерки. В них есть нечто делающее тебя близким Дегтеву и с Нетребо.

Пишу столь расширенно потому лишь, что ╚Великая смута╩ - главное произведение моей жизни, за которое готов драться и которое готов защищать. Критиковать критикуй. Но не голословно, а с примерами и аргументами. Это позволит мне и редакторам еще раз проработать над недочетами текста. А так, как сейчас поступаешь ты, можно и облаять понравившиеся тебе мои зарисовки об эмигрантах в Германии таким, например, образом: ╚Нетипичные представители разных слоев эмигрантов, образы лишены индивидуальности и откровенно шаржированы╩. И это будет правильно, но без доказательств станет выглядеть совсем иначе. ╚Великая смута╩ при внешней развлекательности романа и при наличии большого числа приключенческих сюжетов, произведение, в первую очередь, философское, но написанное по-русски, без использования огромного числа иноязыких идиом, присущих произведениям такого рода. Именно потому так трудно идет роман к массовому читателю. Найти достойного редактора для этой хроники и тем паче комментатора, - колоссальный труд, а уж обнаружить достаточно умного, культурного и честного издателя в России и того сложней. Тем не менее, часть хроники дошла до небольшого числа читателей России, привлекла твое внимание, вызвала желание похвалить меня за другие вещи. Более простенькие, конечно. Спасибо тебе.

Что же касается столь яро защищаемого тобой Иоганна Кайба, то сей внешне милый толстячок связался с правыми радикалами ФРГ только для того, чтобы уничтожить наш единственный в Западной Европе русский детский музыкально-драматический театр ╚Сказка╩. Ты считаешь, что это дозволительно ему делать только потому, что ему захотелось посытнее поесть? Я уверен, что ты ошибешься. Это перестройка по новогермански, не более того. А уж Аргошу защищать тем более не стоило бы. Мы ведь с ним просто тешим друг друга: я отвлекаю его ядовитое внимание и время от более ранимых авторов, он делает вид, что борется с моей то необразованностью, то чрезмерной образованностью и длится это вот уже года три. С перерывами, разумеется. Мне, пенсионеру, это привносит в жизнь немного дополнительных эмоций, для него до сих пор не знаю что. Но мы друг другу интересны.

Мне было бы обидно потерять тебя для именно русской литературы, ибо ты в качестве недавнего эмигранта запутался ты в Германии, как путник в трех соснах. Перестройка и эмиграция вообще поломали многих людей, вывернули их наизнанку. Пример Кайб, который здесь симпатизирует фашистам, а в СССР был и секретарем парткома, заместителем директора ДК при оборонном предприятии, гордился тем, что был допускаем к целованию ног первого секретаря райкома КПСС и даже из самого ЦК ему дозволили играть роль вождя мирового пролетариата, стоять на броневике и заявлять: ╚Вегной догогой идете, товагищи!╩ На Севере мы бы с тобой и руки не подали ему ни тогдашнему, ни сегодняшнему. А сейчас ты его защищаешь. То есть изменился. И уже не тот. Потому и не получается в полной мере рассказов у тебя джеклондоновских, романтических по-настоящему, что чавкающая германская жизнь не только засасывает нашего брата, но и заставляет менять приоритеты. Здесь не бывает, как в песне Высоцкого: ╚А когда ты упал со скал, он стонал, но держал╩. Здесь они режут веревку.

Желаю творческих удач тебе, Валерий--

269226  2006-10-15 21:03:54
Черемша - Аргоше, Куклину и Эйснеру
- Прежде обращусь к Аргоше. Признаюсь, уважаемый, что с большим интересом слежу за вашей многосерийной пикировкой с Куклиным. Местами она бывает грубоватой, местами веселой, но неизменно увлекательной. Поэтому прошу вас не разрешить оставаться Куклину не только читателем, но и писателем. Теперь пару слов о Куклине. У этого человека, как мне представляется, наличиствует некая сумашедшинка. Но это для художника, музыканта, писателя скорее плюс, т. е. достоинство, нежели недостаток. Его "Великую смуту" пока не читал, а вот рассказы и публицистика у него на высоком уровне. Хотя иногда его конечно заносит, но кому от этого плохо? Его героям? Так пусть не подставляются. Эйснер тоже не прост. Сумасшедшинки в нем вроде нет, но себялюбие чрезмерно. Ох, чрезмерно. Так мне показалось. Но оно для писателя тоже скорее плюс нежели минус. Он ведь не в Церкви служит. Да, некоторые его вещи перегружены киржакскими словесами и всякими северными терминами. Но может быть для них, для северян, это как раз и есть тот самый одесский цимес без которого ни Бабель, ни тетя Хайя обойтись не могут? Вообще то Эйснер, как понимаю, из немцев. Так почему ему не рассказать бы как живется-можется в Германии. А? кстати, о негоромкой правде нашего времени. Недавно прочел в одном московском журнале дневники бывшего ректора Литинтитута Сергея Есина. Интереснейшее, доложу вам, чтиво! Пользуясь случаем обращаюсь к руководству "РП" напечатать их. Аргоша, оставайтесь прежними и не меняйте на склоне жизни привычек. Вперед на Куклина! Того же самого желаю Куклину. Эйснеру уже пожелал, а редлколлегии порекомедовал. Я.Ч.

269229  2006-10-16 02:33:27
Аргоша
- 269220 = Kуклин = 2006-10-15 17:05:37
Но мы друг другу интересны.

Это вы зря,Куклин.
Человек подобного разлива мне ну никак не может быть интересен. Максимум что могу - посочувствовать, как вам, так и тем, кто принимает вас всерьез.

269241  2006-10-16 11:22:06
Kuklin
- АРГОШЕ

Спасибо, что признали за человека. Вас вот на сайте называли не раз собакой.

269252  2006-10-16 21:38:39
В. Эйснер
- Куклину. Валерий! Спасибо, что напомнил о "мамонтовых" очерках. Отошлю Никитину, может поместит. Международная экспедиция эта - единственная в своёмроде на планете. Кстати, знаешь ли ты, что "мамонтовый" ледник в Хатанге в позапрошлом году обокрали? В полярную ночь спилили замок и вынесли из 96 бивней с полста самых ценных, распилили их на части и отправили в мешках с рыбой в Москву. Там не поделили "бабки", один на другого стукнул и пошла писать губерния. (Но взяли только двух исполнителей, главные лица остались в темноте). Меня уже второй год не приглашают. Экономят на "дорожных". Да и работают теперь в основном в Якутии, хотя таймырский костный материал много моложе (сартанское оледенение). Я не в обиде, хотя, конечно, как весна, так "сердце тама". Пять лет из жизни не выбросишь. Успехов тебе, Эйснер.

269259  2006-10-17 10:30:34
Kuklin - Эйснеру
- Володя! Это же - тема! Срочно пиши о мамонтовозах.

269843  2006-11-17 12:44:25
Липунову от Куклина
- Здравствуйте. Владимир Михайлович.

Большое спасибо за добрые и сочувственные слова в мой адрес, но не так страшен черт, как его малюют, утверждали наши предки. В худшем случае, тутошние вертухаи могут лишь убить меня. А вот то, что на здешней кичи нельзя будет читать, - это худо по-настоящему. Хотя и в этом случае много положительного, ранее бывшего недоступным мне, а также подавляющему числу пишущих по-русски. Какой простор для наблюдений над человеческими типами и характерами чужеземной цивилизации! В качестве кого?! В качестве русского писателя, преследуемого израильским миллионером на территории Германии. В какой момент? В прошлую пятницу открылся общегерманский съезд Национал-демократической партии в Берлине и одновременно пришло ко мне напоминание о том, что я просто обязан не забыть зубную щетку и зубную пасту в день, когда мне следует отправиться в тюрьму. Элемент для сюрреалистического романа, не правда ли? Представьте, что правосудие полтора года тянуло с моей посадкой, чтобы приурочить оную к столь великому празднику для всей берлинской полиции, которую в период проведения международных футбольных игр этого года ╚обули╩ общегосударственные и городские власти на десятки миллионов евро, прикарманив полагающиеся охранникам правопорядка премии, а также месяц назад решивших отказать полицейским в целом списке финансовых льгот, которыми пользовались полицейские, как государственные люди, начиная с 1947 года. Опять сюр, не правда ли? Не выдуманные, а происходящий фактически. Это же более интересно, чем чтение всей этой череды дебильных историй демократов о Сталине, порожденной фантазиями порой самыми примитивными. Это заставляет не удивляться тому, что, согласно статистике, около семидесяти процентов берлинских полицейских относится к идеям национал-социализма и к Гитлеру сочувственно. И обратите внимание на то, что лучшим другом германского канцлера (у Гитлера должность имела то же название) Коля был главный пахан воровской республики Россия Ельцин, лучшей подругой бывшего чекиста Путина стала бывшая комсомольская богиня ГДР Меркель, оба ставленники вышеназванных паханов. Сюр и на этом уровне. То бишь у меня появляется уникальная возможность увидеть современную государственно-политическую систему Германии изнутри, в той ее сокровенной части, куда редко допускаются даже немецкие писатели. Быть преследуемым по политическим причинам не было позором даже в России, а уж в Германии я в мгновение ока окружающими меня германскими немцами-антифашистами признан героем. У меня нет такого количества книг на немецком языке, сколько уже сегодня требуют у меня почитать все появляющиеся и появляющиеся немецкие поклонники. Ибо идет сюрреалистическая война Израиля против арабских стран, уносящая в течение полугода меньше жизней, чем приличная авиакатастрофа, но требующая модернизации ближневосточных стран за счет западноевропейских и российских налогоплательщиков на миллиардодолларовые суммы. А если меня в немецкой тюряге еще и убьют? Или даже просто смажет кто-то по моему лицу Могу оказаться первым в истории национальным героем-германцем русского происхождения. Новый элемент сюра. Главный разведчик ГДР Маркус Вольф должен был умереть, чтобы фашистам ФРГ правительство Меркель дозволило отпраздновать шабаш накануне похорон и именно в Берлине. Подобных деталей и странных стечений обстоятельств уже сейчас достаточно для написания хорошего антифашистского романа. Великие немецкие писатели еврейского происхождения Лион Фейхтвангер и Эрих-Мария Ремарк просто не оказались в застенках гестапо в определенный исторический момент, а потому не имели материала для написания подобных произведений в середине 1930-х годов, когда подобные темы были особо актуальными. Мне же удача лезет в руки сама. Так что после ваших сочувствий, Владимир Михайлович, надеюсь получить от вас и поздравления в связи с ожидаемыми репрессиями. И пожелания не только написать антифашистский роман о современной Германии, но и сделать его достойным памяти сожженных в Освенциме Эрнста Тельмана, Януша Корчака и еще четырех миллионов неарийцев, повешенного в Праге Юлиуса Фучика, убитых в ожидающем меня Моабите русского генерала Карбышева и татарского поэта Мусы Джалиля. Достойная компания, согласитесь, Владимир Михайлович.

Теперь вдобавок по сугубо практическому вопросу В мое отсутствие вам сын мой будет посылать те материалы, которые я сейчас подготавливаю для публикации на РП: короткий рассказ ╚Листья╩ и роман ╚Прошение о помиловании╩, которым следовало бы заменить ╚Великую смуту╩ в рубрике ╚Роман с продолжением╩. Последнее решение для меня вынужденое. Дело в том, что мой литературный агент обнаружил не только пиратские издания ряда моих книг, но и бесчисленные цитирования, совершенные с коммерческой целью, но утаиваемые от автора. ╚Великая смута╩, по его мнению, как произведение высокопатриотичное, может претендовать на Государственную премию России, если в России все-таки найдется хоть один умный и честный издатель, а потому, заявляет он вместе с представителем госслужбы по защите прав германских писателей, следовало бы прекратить публикацию ╚Великой смуты╩ в интернете уже после четвертого тома, то есть они утверждают, что надо продолжить оную публикацию на РП только после выхода пятого и так далее томов в бумажном виде. Что касается ╚Прошения о помиловании╩, то оный роман имеет своеобразную историю в виде двадцатитрехлетнего ареста КГБ СССР с запретом издавать и читать оный. Роман хорошо известен в издательских кругах планеты, с 2003 года дважды издавался, все права на него принадлежат опять мне, а публикация его именно в тот момент, когда я вновь оказываюсь на кичи, теперь уже согласно гуманных и демократических законам, будет весьма актуальной.

Надеюсь, что не очень отвлек вас от дел. Еще раз спасибо вам за моральную поддержку, на которую оказались на всем ДК способны только вы и еще два человека. Им с уже сказал спасибо. Отдельно. До следующей нашей виртуальной встречи.

Валерий Куклин

269844  2006-11-17 13:29:57
Черемша
- Если то что пишет Валерий Куклин правда, то это кошмар. Если же это плод его литературной фантазии, то гениально.

269846  2006-11-17 19:23:36
ВМ /avtori/lipunov.html
- Господин Коэн (Коган) снял издевательский фильм о казахах. Скажите господа, отчего в США позволено издеваться над целым народом?

Отчего Холокосты повторяются со страшной, пугающей периодичностью, вот уж несколько тысяч лет? Будет ли умный наступать на одни и те же грабли? Умный - да. Мудрый - нет.

269853  2006-11-17 22:16:37
Валерий Куклин
- Черемше. А что вам кажется плодом фантазии? То, что у нацистов был съезд в Берлине и что добрых две трети берлинскойполиции с симпатией относятся к неофашистам? Это не раз дискуссировалось в германской прессе. да и остальные факты - не плод вымысла, интерпретация их - уже моя. Очень интересно глянуть на все эти ранее названные мною события с точки зрения сюрреализма, как направления в литературе. А бояться, радоваться или бороться сэтим- дело каждого. Я просто хочу написать обэтом. Только и всего.

В. М. - у. Простите за опечатки - засунул куда-то очки, печатаю набоум Лазаря. Ваше замечание о том, что на уровне заплачстей человеческих разницы в нациях нет, справедливо, но тупому сознанию юристов недоступно. Русских тоже. Да и вся перестройка прошла под единственным лозунгом: Россию - русским, казахстан - казахам и так далее. Грузины вон осетин режут, не глядя на запчасти. И Аргошу спросите - он вам объяснит, отчего он - избранный, отчего нельзя отзываться о представителях иудейской конфессии критично. или спросите, отчего это с такой радостью бегут убивать граждане Израиля арабов, а те так и рвутся резать евреев. Понять вашу мысль о том, что все мы одинаковы, мало кому дано на этйо планете. У меня был друг - негр из Конго Сэвэр. Он, пока учился в СССР, говорил также, как вы, а лет через десять встретились - и он заявил, что белые все - недочеловеки, будущее планеты за истинными людьми - чернокожими. Чем он отличается от судей? только тем, что если бы олн услышал от ответчика, то есть от меня, что по дороге в суд на меня напали, отчегоя опоздал на шесть с половиной минут в зал заседаний, он бы хотя бы задумался, как постьупить. Но при неявившемся на процесс истце германский суд признал меня виновным в том, что я процитировал слова члена Совета безопасности России о гражданине России и Израиля в российской прессе, виновным. Сюрреалоистическая логика. Сейчас судят здесь турка - участника событий 11 сентября в Нью-Йорке. впечатление, что вся германская юстиция ищет способов и причин для оправдания его и освобождения. Третий раз возвращают документы на доследования, хотя подсуджимый сам вслух говорит в присутствии журналистов, что был дружен с участниками терракта и прочее. прочее, прочее. А на днях решили все-таки судить мальчика-турка, который имел более шестидесяти приводов в полицию за то, что грабюил людей, резал их ножом, правда не до смерти, отбироал деньги исовершал прочие подобные поступки. И что? Все знают, что его выпустят на поруки. Потому осуждение моей особы есть особого рода сюр. Гуманизм, он, знаете ли, сродни двуликому Янусу. Самое смешное, что Аргоша прав, меянр могут в последний момент и не взять на кичу - тюрьмы Германии переполнены, очереди большие, я знавал людей, которые сидели свои полугодовые сроки по три-четыре раза порционно. Только приживется человек - а ему пора выходить. Ибо место нужно уступить другому будто бы преступнику. Настоящие ведь преступники в тбрьмах зхдесь, как и в СССР было,не сидят. Это - основная норма всего римского парва и, сталобыть,всемирной юриспруденгции. За совет спасибо, но, как видите, он пришел с запозданием, да и не пригодился бы. Не мытьем, так катаньем бы мне не дали на процессе открыть рта. Мне даже сказали: мы вам полвторить поступок Димитрова не дадим. А роман обо всемэтом я писать уже начал. Жаль, что не успею его закончить к выходу книги "Евреи, евреи, кругом одни евреи". Все-таки такая нация есть. Хотя, по логике, быть ее не может. Нет ни собственного языка. ни собственной культуры, все набьрано по клочкам со всего мира, везде онеые являются крупнейшими представителями чуждых им по менталитету наций... ну. и другая хренотень. Все фальшивое, а смотри ты - живет, уще и душит остальных. Я как-то писал, что порой себя Христом, вокруг которого носятся иудеи и орут: Распни его, распни! Но это - шалость лишь.Христос проповедовал милосердие и подставлял лицо под удары и плевки. Мне подобные поступки чужды. да им не верят представители этой конфессии в то, что посыпавший главу пеплом искренне сожалеет о случившемся, будет верным холопом им. Они предпочитают врагов уничтожать. Это - очень парктично. Потому и склонятьголвоу перед ними,искать объяснения перед судом - подчиняться их правилам игры, при исполнении корторых ты заведомо обречен. Галлилей вон,говорят,держал фигу в кармане. Думаете. они это забыли? Ведь и его судили. И сейчас судят в Карелими за то, что русских порезали чеченцы, русского. И, говорят, преемников Менатепа-банка сейчас взяли за шкирку. между тем, работники Менатепа - в руководстве аппарата президента России. Сюр чистейшей воды! Я сейчас бы "Истинную власть" полностью переписал бюы в сюрреалистическом духе. Ибо сюр позволяет относиться ко всей этой вакханалии иронично. У Горина Мюнхгаузен сказал: "Слигком серьезнео мыживем!" Я бы добавил: "А потому и не живем вовсе". А жить надо успеть. Мало времени осталось. В россии сейчас зима, например, красота в лесу! Здесь - слякоть и леса какие-то затрапезные. И поспорить можно только по интернету. Валерий

269855  2006-11-17 22:34:57
Липунову от Куклина
- Здравствуйте, Владимир Михайлович. А что за фильм создал Коэн о казахах? Я, признаться, в неведении. Но если он американец, то и не удивительно. Просмотрите их нелепого "Тараса Бульбу". Хотя "Прощай, Гульсары" когда-то они сняли хорошо. Пейзажи, раскадровка, музыка... Психологию не всегда учяснили для себя. А в целом хорошо. О казахах вообще нельзя неказахам снимать, особенно русским. Настоящего казаха вообще-то описал как следует один человек - Абай Кунанбаев в "Словах назидания". но попробуйте показать казахов именно такими - станете им истинным врагом. А если в обеих столицах Казахстана фильм понравился, то Коган джействительно создал дрянь. Если же фильм крутят на простынях в степи либо покупают в селахдля простора на теликах, то ошибаемся мы с вами. Валерий

269856  2006-11-17 22:56:04
Черемша - Куклину и ВМ
- Наконец то я все понял. Валерия Куклина отправят на кичу потому что в Берлине состоялся съезд нацистов. И еще тут присоседился гражданин Израиля, который все замутил и о котором Куклин сказал правду. Но при чем здесь турок, который до 11 сентября дружил с арабами, которые взорвали башни? Хотя малолетний турченок, резавший немцев (более 60 человек) и оббиравший их, должен в некоторой степени пролить бальзам на истерзанную плоть Владимира Михайловича. Тем более, что его оправдают. Теперь исключительно к ВМ. Владимир Михайлович, несколько раз перечитал ваши тексты за ╧╧269848 и 269847 и мало что понял. То есть совершенно ничего не понял, ибо вы в кругу прочего даете Валерию Васильевичу советы как ему себя вести на германском суде. Но суд то, коли он в Маобит собрался и даже сумочку упоковал, уже позади. Он же уже писал и про зубную щетку и про то, что читать ему там не дозволят. Теперь что касается определения национальности человека. Любого. Эта процедура, смею вам сообщить, достаточно прозаичная и даже обычная. По крайней мере в странах Западной Европы и в Северной Америке. Вы сдаете кровь в одном из научно-исследовательских институтов (да, да, не удивляйтесь, именно кровь и именно в НИИ) и простите узнать кем предположительно были ваши предки. То есть из каких регионов мира они происходят. И вам, исследовав вашу кровь, говорят, что в ней, допустим, 20% польской крови, 30% - русской, 40% - еврейской и 10% - китайской. Ну а уж кем вы, батенька, себя считаете не говорят. Это исключительно ваше личное дело. Можете, например, считать себя эфиопом. Или этрусском. А почему нет? Я, уважаемый Владимир Михайлович, не шучу. Ни сколечки. Определить состав крови любого "гомесапианса" не представляет сегодня никаких проблем. И об этом, уверяю вас, знают очень многие. Если у вас есть друзья-приятели, дети которых учатся на медицинских факультетах в США или в ЗЕ, обратитесь к ним и получите четкую, а гланое подробную информацию. Стоит, кстати, данная процедура сравнительно немного, но вот сколько конкретно сказать затрудняюсь. И напоследок еще раз обращаюсь с просьбой как то конкретизировать так и непонятые мною ваши тексты. Интересно все таки, что вы этим хотели сказать?

269858  2006-11-17 23:42:58
ВМ
- Валерий Васильевич!

Читайте,например здесь.

Фильм запрещен для показа в России. Лента.Ру - либеральная легкомысленная тусовка. По названию фильма, найдете полную информацию.

269859  2006-11-17 23:26:00
ВМ /avtori/lipunov.html
- Господин Черемша!

Вы своим примером только льете воду на мою точку зрения. Человек не может быть на 30 процентов живым, а на 70 мертвым. Кроме того, даже если бы анализ крови показал бы 100 процентов, я бы, как естествоиспытатель спросил, а чего 100 процентов? Вы что имеете анализ крови, древних шумер? или царя Соломона? Или Чингизхана? Понимате, есть такая болезнь ОРЗ. Приходит врач, берет анализы и говорит - ОРЗ.

Спросите у своих знакомых медиков, что такое ОРЗ? Кстати, недавно отменили этот диагноз.

Но это все частности. Потому что вероятностное определение делает это понятие неопредляемым. А с точки зрения квантовой механики 100 процентной гарантии получить в принципе невозможно.

Чтобы привлекать науку, нужно четко понимать, что есть фундаментальная наука - физика (натурфилософия), а есть мнемонические правила, более или менее выполняющиеся (экономика, медицина, метеоведение, история).

Я не призываю сей час переубедить человечество. Просто надо понимать истинную цену словам.

Конечно нация - вещь чисто гуманитраная, и следовательно плохо определенная.

Абсолютное знание - удел религии. Но религия - если это не лжерелигия - не признает наций ("Нет ни Элина ни Иудея").

269860  2006-11-17 23:49:02
ВМ
- Кстати, чем менее фундаментальной является наука, тем она самоувернней. Например, с 1925 года физики согласились,что нельзя точно определить координаты и скорости тел. То есть есть принципиально недостижимая информация. А попробуйте поспорить с Фоменко насчет древней истории. У него все определено.

269862  2006-11-18 02:48:55
Черемша - ВМ
- Владимир Михайлович, прочел ваш ответ с пояснениями и понял - вы не просто физик, вы, батенька, дремучий физик. А так как я обожаю дремучих, то мы теперь с вами будем систематически дружить и регулярно переписываться. Короче, до связи.

269864  2006-11-18 11:41:13
Липунову от Куклина
- Спасибо за сноску.Теперь вспомнил, что читал в сайтах казахстанской оппозиции об этом комике. делает бабки мужик на деньги вывезшего за границы деньги бывшего казахстанского премьера, возглавившего оппозицию Назарбаеву. Беда в том, что казахстанские власти относятся к нему слишком серьезно и потому вооюбт с ним тупыми полицейскими методами. а против смеха есть одно оружие - смех. Теперь вот догадались, наконец, создать свое антишоу. А оно - опять пиар этому английскому прохиндею. Но придумать что-то более серьезное нельзя в Казахстане. там всем этим занимается как раз то, что называется коррупцией. Для борьбы с Коэном надо рпаботать над его текстами целой группе аналитиков, каковая работает на Коэна в СиЭнЭн, ибо там более всего боятся вступления в Евросоюз государства, имеющего столь стремтельный промышленный рост и столь активно уничтожающий безработицу, как Казахстан. Откуда возьмет Назарбаев аналитиков хороших, если оных разобрали родственники впо своим сусекам? Проще сказать: собака лает - ветер относит. Хотя, если быть откровенным, доля истины в критики англичанином политики Назарбаева есть. Хоть и крохотная, нор задевает казахстанские власти, привыкшие к тому, что само положение их в обществе обеспеячивает им почтение и уважение со стороны соплеменников. Кстати, в Казахстане имеется множество сайтов, которые куда критичней пишут о самом президенте республики и о проводжимой им политике. то есть вся эта возня с Коэном является, по сути, оплаченной ьбританцами пиар-компанией для комика. если кто желает, могу дать координаты, например, независимого комитета по защите прав человека в Казахстане, и других. С уважением, Валерий Куклин

269868  2006-11-18 18:53:05
HH
- Куклину - бред продолжается. Ремарк никогда не был евреем. Как и Томас Манн. Господи, где вы учились, господа, и чему?

269870  2006-11-18 22:39:19
Валерий Куклин
- Вдова Ремарка утверждает обратное. И чем вам не нравится еврейское происхождение Эриха-Марии? Разве от этого его произведения стали хуже? мЕНЯ В СВОЕ ВРЕМЯ ПОКОРИЛИ ЕГО "тРИ ТОВАРИЩА", книга, кстати, весьма откровенно иудейская. И отчего вам наплевать на Фейхтвангера? Он-то был писатель-антифашист убежденный, написал два замечательных романа о том, как работали нацисты с немецкими писателями, делая их послушными орудиями своего режима и пропагандистами своей идеологии. Что касается семейства Маннов, то ряд иудейских теологов их почитает людьми с еврейской кровью,включает в список выдающихся немецких евреев. Коли они врут - спорьте с еврейскими попами. А мне все Манны нравятся независимо от того, были они иудеями или вдруг выкрестами. Иудей Гейне оказался замечательным немецким поэтом, а Гитлер его не любил. Все перечисленные писатели над темой подобного спора изрядно бы попотешались. Когда хотите что-то сказать,некий с абривиатурообразной кличкой, справьтесь у людей сведующих в теме разговора. Вы, как я думаю, школьный учитель, раз столь уверенно утверждаете, что имеете на все готовые ответы. А сомневаться и искать информацию гораздо интереснее, поверьте мне. Валерий КУКЛИН

269871  2006-11-18 22:41:15
Валерий Куклин
- Липунову от Куклина

Здравствуйте. Владимир Михайлович.

Большое спасибо за добрые и сочувственные слова в мой адрес, но не так страшен черт, как его малюют, утверждали наши предки. В худшем случае, тутошние вертухаи могут лишь убить меня. А вот то, что на здешней кичи нельзя будет читать, - это худо по-настоящему. Хотя и в этом случае много положительного, ранее бывшего недоступным мне, а также подавляющему числу пишущих по-русски. Какой простор для наблюдений над человеческими типами и характерами чужеземной цивилизации! В качестве кого?! В качестве русского писателя, преследуемого израильским миллионером на территории Германии. В какой момент? В прошлую пятницу открылся съезд Национал-демократической партии в Берлине и одновременно пришло ко мне напоминание о том, что я просто обязан не забыть зубную щетку и зубную пасту в день, когда мне следует отправиться в тюрьму. Элемент для сюрреалистического романа, не правда ли? Представьте, что правосудие полтора года тянуло с моей посадкой, чтобы приурочить оную к столь великому празднику для всей берлинской полиции, которую в период проведения международных футбольных игр этого года ╚обули╩ общегосударственные и городские власти на десятки миллионов евро, прикарманив полагающиеся охранникам правопорядка премии, а также месяц назад решивших отказать полицейским в целом списке финансовых льгот, которыми пользовались полицейские, как государственные люди, начиная с 1947 года. Опять сюр, не правда ли? Не выдуманные, а происходящий фактически. Это же более интересно, чем чтение всей этой череды дебильных историй о Сталине, порожденной фантазиями порой самыми примитивными. Это заставляет не удивляться тому, что, согласно статистике, около семидесяти процентов берлинских полицейских относится к идеям национал-0социализма и Гитлеру сочувственно. И обратите внимание на то, что лучшим другом германского канцлера (у Гитлера должность имела то же название) Коля был главный пахан воровской республики Россия Ельцин, лучшей подругой бывшего чекиста Путина стала бывшая комсомольская богиня ГДР Меркель, оба ставленники вышеназванных паханов. Сюр и на этом уровне. То бишь у меня появляется уникальная возможность увидеть современную государственно-политическую систему Германии изнутри, в той ее сокровенной части, куда редко допускаются даже немецкие писатели. Быть преследуемым по политическим причинам не было позором даже в России, а уж в Германии я в мгновение ока окружающими меня германскими немцами-антифашистами стал признан героем. У меня нет такого количества книг на немецком языке, сколько уже сегодня требуют у меня почитать все появляющиеся и появляющиеся немецкие поклонники. Ибо идет сюреалистическая война Израиля против арабских стран, уносящая в течение полугода меньше жизней, чем приличная авиакатастрофа, но требующая модернизации ближневосточных стран за счет западноевропейских и российских налогоплательщиков на миллиарднодолларовые суммы. А если меня в немецкой тюряге еще и убьют? Или даже просто смажет кто-то по моему лицу Могу оказаться первым в истории национальным героем-германцем русского происхождения. Новый элемент сюра. Главный разведчик ГДР Маркус Вольф должен был умереть, чтобы фашистам ФРГ правительство Меркель дозволило отпраздновать шабаш накануне похорон и именно в Берлине. Подобных деталей и странных стечений обстоятельств уже сейчас достаточно для написания хорошего антифашистского романа. Великие немецкие писатели еврейского происхождения Лион Фейхтвангер и Эри-Мария Ремарк просто не оказались в застенках гестапо в определенный исторический момент, а потому не имели материала для написания подобных произведений в середине 1930-х годов, когда подобные темы были особо актуальными. Мне же удача сама лезет в руки сама. Так что после ваших сочувствий, Владимир Михайлович, надеюсь получить от вас и поздравления в связи с ожидаемыми репрессиями. И пожелания не только написать антифашистский роман о современной Германии, но и сделать его достойным памяти сожженных в Освенциме Эрнста Тельмана, Януша Корчака и еще четырех миллионов неарийцев, повешенного в Праге Юлиуса Фучика, убитых в ожидающем меня Моабите русского генерала Карбышева и татарского поэта Мусы Джалиля. Достойная компания, согласитесь, Владимир Михайлович.

Теперь вдобавок по сугубо практическому вопросу В мое отсутствие вам сын мой будет посылать те материалы, которые я сейчас подготавливаю для публикации на РП:, короткий рассказ о мальчике ╚Листья╩ и роман ╚Прошение о помиловании╩, которым следовало бы заменить ╚Великую смуту╩ в рубрике ╚Роман с продолжением╩. Последнее решение для меня вынуждено. Дело в том, что мой литературный агент обнаружил не только пиратские издания ряда моих книг, но и бесчисленные цитирования, совершенные с коммерческой целью, но утаиваемые от автора. ╚Великая смута╩, по его мнению, как произведение высокопатриотичное, может претендовать на Государственную премию России, если в России все-таки найдется хоть один умный и честный издатель, а потому, заявляет он вместе с представителем госслужбы по защите прав германских писателей, мне следовало бы прекратить публикацию ╚Великой смуты╩ в интернете уже после четвертого тома, то есть они утверждают, что надо продолжить оную публикацию у вас только после выхода пятого и так далее томов в бумажном виде. Что касается ╚Прошения о помиловании╩, то оный роман имеет своеобразную историю в виде двадцатитрехлетнего ареста КГБ СССР с запретом издавать и читать оный. Роман хорошо известен в издательских кругах планеты, с 2003 года дважды издавался, все права на него принадлежат опять мне, а публикация его именно в тот момент, когда я вновь оказываюсь на кичи, теперь уже согласно гуманных и демократических законов, будет весьма актуальной.

Надеюсь, что не очень отвлек вас от дел. Еще раз спасибо вам за моральную поддержку, на которую оказались на всем ДК способны только вы и еще два человека. Им с уже сказал свое спасибо. Отдельное. До следующей нашей виртуальной встречи.

Валерий Куклин

269872  2006-11-18 22:44:13
- Ай, да Черемша! Ай, да молодец! Был бы рядом, расцеловал бы заразу! Такая тема! А я было ее упустил. А ведь, благодаря вам, любезный друг, вспомнил! Эту тюлю про определение национальной принадлежности по крови я читал в подборках старых журналов (кажется, ╚31 день╩). Авторами антифашистских фельетонов в 1930-х были Валентин Петрович Катаев, Илья Эренбург и Михаил Кольцов. Что-то, кажется, и Мариэтта Шагинян накатала на эту тему. Теперь даже вашего разрешения не требуется на использование идеи существования этого ноу-хау в литературном произведении. Но для полной ясности (в каждой самой сумасбродной идее существует если не рациональное зерно, то присутствуют его пропагандисты), прошу вашего разрешения обратиться в биохимические лаборатории клиник Шаритэ и Бух, находящиеся в Берлине и являющиеся признанными мировыми лидерами в области изучения человеческих запчастей на биохимическом и молекулярно-генетическом уровне. Заодно предлагаю обратиться к специалисту в этой области российскому, выступающему на ДК под псевдонимом Кань. Он работает в одном из двух находящихся на реке Ока наукоградах и является довольно значительным специалистом в области изучения геномов, в том числе и человеческих. Было бы всем нам интересно прослушать комментарии профессионалов вашему заявлению и объяснения, касаемые причин отторжения привитых органов при трансплантации. Согласно вашей теории, получается, что печень араба не может быть привита к печени истинного иудея, а Бушу нельзя пересадить зоб Каедолизы Райс. Для меня ваше фантастическое сообщение всего лишь подсказанный ход для одной из сюжетных линий ранее названного сюрреалистического романа о сегодняшней Германии, а для них биохимиков и генетиков престиж профессии.

Если все-таки такого рода расистские лаборатории по национальной диагностике крови действительно существуют в Германии, не окажете ли любезность сообщить адреса. Я их передам общественной организации ╚Антифа╩, которые тогда непременно выделят средства на проверку качества крови хотя бы моей. Хотя уверен, что для того, чтобы разоблачить шарлатанов-расистов, антифашисты сами пойдут на сдачу крови. Со мной провести проверку легче. Я могу прокосить при заполнении анкет тамошних и выдать себя за глухонемого, но урожденного берлинца. Уверен, что буду, как минимум, шестидесятишестипроцентным арийцем в этом случае, ибо идеальный бюргер это слепоглухонемой бюргер. Дело в том, что в силу ряда причин мне удалось проследить свою родословную по отцовой и материнской линиям до 17 века, потому могу с уверенностью сказать, что ╚если кто и влез ко мне, то и тот татарин╩, а в остальном я славянин, да и морда моя (глянь на фото) чисто славянская. Но фото, мне думается, не заставят в этих лабораториях оставлять при пробирках. А также там не производят антропонометрических исследований черепов по методикам СС.

Мне вся эта идея с тестированием крови на национальную принадлежность кажется либо хитроумным ходом неонацистов, которые просто обязаны финансировать подобные исследования и использовать их хотя бы для того, чтобы с помощью подобных ╚анализов╩ отбирать в свои ряды ╚истинных арийцев╩ и удалять неугодных, но по той или иной причине сочувствующих им, либо ловким ходом герамнских аналогов нашим кооперативщикам времен перестройки, делавшим деньги не только на расхищениях, но и на элементарной человеческой глупости, в списке которых мысль о своей национальной исключительности стоит первой. Так что прошу вас подождать с научным комментарием вашему заявлению о наличии методов по определению национальности по крови. Пока писал, вспомнил, что есть у меня знакомый азербайджанец-берлинец, который являет собой внешне яркий тип арийца и говорит по-немецки безукоризненно. Дело в том, что у азербайджанцев, как и у болгар, немало лиц с голубыми глазами, светлыми кожей и волосами, хотя основной тип их, конечно, темноволосые и смуглые люди. Он с удовольствием поучаствует в этой комедии, мне думается. Он хороший человек.

Ваша информация крайне важна и в Израиле. По лености ли своей, по глупости ли, тамошние пастыри отбирают еврейских овец от иеговонеугодных козлищ с помощью комиссий, которые довольно долго и сурово допрашивают прибывающих со всего мира возвращенцев-аусзидлеров на землю обетованную. Там одним обрезанием не отделаешься, ведь и мусульмане имеют эту особенность, да и к женщинам там нет никакого снисхождения, а их и по такому признаку от ненастоящей еврейки не отличишь. Потому им бы предложенный вами метод анализа по крови пригодился особенно. Да и все правительства нынешнего СНГ с их лозунгами о национальной исключительности использовались бы в качестве права того или иного Саакашвили, например, на должность. Все-таки в Америке учился, черт знает, каких баб щупал в этом Вавилоне. Тема бездонная, обсуждать ее и обсуждать. Но уже, пожалуй, надоело. Еще раз спасибо. До свидания. Валерий Куклин

Пост скриптуум. Собрался уже отослать письмо это, как прочитал ответы людей уважаемых на РП. Они поразили меня тем, что все ученые люди тут же поверили вашей утке, возражая не по существу, а по частностям. Это говорит лишь о чрезмерном доверии русских людей к печатному слову. Вот вы сами попробовали проверить себя на кровные ваши составляющие? Они вас удовлетворили? Или вам неинтересно узнать, насколько вы немец на самом деле, хотя столь активно защищали русских немцев от покушений на страдания их предков?

269877  2006-11-19 04:16:40
- Уважаемый Валерий Васильевич, ну почему во всем чего вы не знаете или о чем впервые слышите, вы усматриваете происки неонацистов, иудейский заговор, мусульманский джихад и прочие злодейства? Ну можно по крови более-менее точно определить в каких регионах планеты проживали твои предки. И всё. И нет в этом никакой дьявольщины или зломыслия. Например, лично я знаю человека, который считал и считает себя немцем, но, как выяснилось, в результате этого анализа прцентов на 60 ирландец, а в остальном немец и украинец. Проведен этот анализ был в Гайдельберге по предложению приятеля его сына, учившегося там на медицинском факультете, в качестве лабораторной или еще какой то работы. Им (студентам) для опытов требовались волонтеры, у которых они брали кровь на подобное исследование. В ходе праздного разговора я узнал, что подобные исследования проводятся и в других городах Германии, в других странах, и что это хотя и не афишируемое, но вполне МИРНОЕ, а главное достаточно РУТИННОЕ занятие наукой. В данном случае медицинской. И нет в этом никакой, повторяю, дьявольщины или же очередного заговора неонаци в канун их очередного съезда, который будет проходить в Берлине или в Москве. Сам же я себе подобного анализа не проводил и проводить не собираюсь. Ни к чему он мне. Кстати, коли зашла об этом речь, то наверняка вы, уважаемый писатель, или ваши друзья-приятели, читали о том, что в иных лаботаториях планеты во всю и давно идут работы по созданию "чудо оружия", которое будет способно поражать исключительно представителей определнной рассы, а то и народа. Например, желтой, или арабов, или... Называется оно, если не ошибаюсь, генным оружием и относится к категории этнического, обладающего избирательным генетическим фактором. Поэтому, Валерий Васильевич, успокойтесь и соратников своих успокойте. Так ведь, мил-человек, недалеко и до мании. В данном случае преследования. Студентам медвузов, уверяю, нет никакого резона, а уж тем более желания, цедить из вас кровушку, чтоб затем передать пробирку с ней авторессе "Дедушки голодного". Хотя... Хотя написал это и подумал, а не стоит ли за всеми этими каверзами Шнайдер-Стремякова? Помните: "Предупрежден, значит вооружен!" Но это я уже не вам, это я Леониду Нетребо. Представляете, идет он поутру на автобусную остановку, а тут бац - Дедушка голодный с Антониной. С ног Леонида сшибли и, чтоб народ в заблуждение ввести, голосят: "Помогите, припадочный! Открытая форма ящура! Срочно требуется донорская кровь!" Народ, естественно, в рассыпную, а дедуле с Антониной только того и надо. Вывернули они Ленчику левую руку (ту что от сердца растет), горло коленом придавили и моментом шприц в вену вогнали. Народ на остановке, конечно, все видит, но приближаться опасается. Мало ли что? Мало ли кто? А злодеи, в смысле дедок с Антониной, тут же кровный анализ сварганили. Техника то у них шпионская, т. е. быстрая. И суют Нетребо прямо в самый его нос справку, заверенную главным санитарным врачем России господином Геннадием Онищенко: "Геноссе Нетребо является стопроцентным арийцем и родным братом Ганса Скорцени-Хмельницкого, который ежедневно будет пытать русско-татарского писателя Мусу Куклина в тюрьме Маобит, вынуждая прослушивать передачи блядской радиостанции "Мульти-культи". На тощак перед завтраком, перед полдником, вместо обеда и на ужин". Потом, значит, дедок с Антониной вскакивают, подхватывабт Нетребо и с криками: "Вы тут не стояли!", расталкивают народ, что на остановке и вскакивают в автобус. Леонид, который вообще то оказался Леопольдом Скорцени, орет водиле: "Сегодня под мостом, убили Гитлера молотком! На Берлин, козел, поворачивай! Без остановок!" И вот за окном уже проплывает средняя полоса России, Белоруссия, Польша... Здесь на заправке два карлика, очень напоминающие братьев Кочинских, попытались втюлить им паленую краковскую колбасу, сварганиную из мяса выдр, но узнав, что автобус угнан в России, и что вся группа направляется в Маобит к Мусе Куклину, моментально застыдились и скормили эту колбасу невесть откуда взявшемуся Аргоше. Тот задрыгал ногами и стал вроде как умирать, но не успел, так как из подлетевшей "Скорой помощи" выпрыгнул Эйснер в белом халате и с криком "Увезу тебя я в тундру" взял у Аргоши кровь. Естественно, на предмет выявления его предков по всем линиям и отправке поездом в район Сыктывкара, с целью подрыва оного и уничтожения Аргоши. Но, проведенный им экспресс-анализ выдал такое, что Эйснер, побелев лицом, и выпучив глаза, присев, прошептал: "Лев Давидович, так вы оказывается живы?!" "Жив, жив, Лаврентий!", - ответил ему Аргоша, и прищурившись поинтересовася: "Когда последний раз ты читал книгу Мухина "Убийство Сталина и Берии"? "Я вообще не читал", - потупился Эйснер. "То-то и видно", - усмехнулся Аргоша-Троцкий. "Срочно в Берлин! В Маобит! Нужно успеть взять кровь на анализ", - по-военному отчеканил он. "Неужели у Мусы Куклина?", - возник сбоку Леонид Нетребо. Но никто ему не ответил. А может и ответил, но он не услышал, так как вдруг налетел ветер сирокко, возникший в Африке и невесть каким образом достигший пригорода Варшавы. Стало сумрачно, даже темно и как то очень тревожно... Но, друзья, не отчаивайтесь, ведь Заседание, как говорил Великий Комбинатор, продолжается.

269878  2006-11-19 11:52:57
8 дней до Мабита
- Неизвестный недоброжелатель, отчего это вы (воспользуюсь любезным вам словом) все время лукавите? С первого же слова, ибо обращение ╚уважаемый╩ возлагает на вас ответственность продолжать речь в том же духе, а вовсе не в ерничающем, какое вы позволили себе, скрывая свое истинное лицо, которое расшифровывается мгновенно. Впрочем, если вам угодно оставаться инкогнито, я позволяю вам оставаться оным и далее. Вы слишком недавно появились на РП и ДК, потому не знаете, что Д. Хмельницкий, которого вы защищаете, действительно стоит во главе организации юных иудеев из числа детей выехавших их СССР беженцев от русского антисемитизма, которые организовались в так называемый ферайн, то есть общественное объединение, поставившего целью своей избавить землю Германии от могил советских солдат и уничтожить памятник ╚Алеша╩, установленный в Трептов парке тот самый: с воином, держащим девочку на руках и попирающим ногами порушенную свастику. Организация эта довольно активно агитирует в ряде районов Берлина, всегда в культурферайнах и гешефтах, принадлежащих континентальным беженцам от русских погромщиков, которым, по их твердому убеждению, помогали и вы с Ш-С, и дГ.

Передача на ╚Мульти-культи╩, пропагандирующая деятельность антирусского ферайна, борющегося с могилами воинов-освободителей, была выпущена в эфир 30 апреля 2004 года в русской программе и длилась более десяти минут без рекламы. В то время, как обычно передачи этой программы не превышают пяти-шести минут с рекламой. Обсуждение на ДК этого события не было оспорено присутствующим под здесь псевдонимом Д. Хмельницким, но вызвала неприятие одной из его покровительниц в лице Т. Калашниковой, пропустившей на одном из русскоговорящих сайтов статью Д. Хмельницкого, являющуюся панегириком деятельности нацистского преступника Отто Скорценни. Согласно сведений, полученных от специальной общественной комиссии по расследованию преступлений неонацистов Германии и их пособников ╚Рот Фронт╩ (г. Штуттгардт), руководитель названного отделения радиостанции является бывшим советским шпионом-перебежчиком, продолжающим сотрудничать с внешней разведкой Израиля.

Что касается сведений ваших о наличии исследований в мировой практике в области изобретения генетического оружия, то вы прочитали об оных в моем-таки романе ╚Истинная власть╩, который вам, как вы сказали, очень понравилсявам. Присутствующий на этом сайте биофизик с псевдонимом Кань высказал предположение, что эту и подобную ей информацию ╚слили╩ мне спецслужбы России. Это не так. Один из участников данных исследований был моим другом. Он-то и ╚слил╩ мне эту информацию уже во время перестройки, оказавшись без работы и незадолго до смерти. После чего косвенные подтверждения мною были получены в мировой прессе. Если бы вы внимательно читали текст романа ╚Истинная власть╩, то обратили бы внимание на то, что речь идет об аппарате Гольджи в клетке, который действительно является единственным отличительным признаком во всех человеческих запчастях на уровне всего лишь составляющих животной клетки. Анализ же крови на предмет национальной (не расовой, обратите внимание) принадлежности мог бы быть коренным революционным шагом в разрешении миллионов противоречий, существующих в мире, но НЕ ОРУЖИЕМ. Если бы можно было путем введения крови папуаса в вену уничтожить австралийца, то целый континент бы уже давно вымер. Потому получается, что ваш конраргумент представляет собой всего лишь иллюстрацию к поговорке ╚В огороде бузина, а в Киеве дядька╩. Я уж писал как-то на ДК, что почти до шести лет не знал русского языка, но говорил по-монгольски и по-тувински. Я почитал в те годы себя азиатом и смотрел на впервые увиденных мною в пять лет русских сверстников с подозрением. Если бы студенты Гейдельбергского университета взяли бы у меня кровь в пять лет, я бы им был признан прямым потомком Чингиз-хана, не меньше. Вашего друга-русского немца они определили в большей части шотландцем, ибо признали его едва заметный русский акцент таковым. Возникает вопрос: счет они вашему другу выписали? Представили документ на гербовой бумаге с указанием выплаты гонорара за список работ, с мерверштойером и сообщением о том, на основании каких юридических документов существует лаборатория, берущая с граждан ФРГ деньги для использование их крови в экспериментальных целях? При заполнении ежегодной декларации о доходах и расходах ваш друг включил указанную сумму в этот документ, чтобы по истечении мая-июня получить эти деньги назад уже от государства, как расход гражданина на нужды развития германской науки? Именно при наличии подобны (и еще некоторых) документов свидетельство о том, что ваш друг не русский немец, а русский шотландец, а потому не может быть гражданином Германии в качестве позднего переселенца, может оказаться действительным. К тому же, в письме Черемши, как мне помнится, говорилось не о студенческих шалостях и остроумных решениях ими финансовых вопросов (кстати, Гейдельбергский университет славился остроумными наукообразными провокациями еще в легендарные времена учебы в нем Гамлета, принца датского, традиции, как видно, не умирают), а о том, что мировой наукой подобного рода тесты признаны достоверными и имеющими право на использование оных как в мирных, так и в военных целях. Вы использовали в военных целях лишь дым пока, студенческую авантюру, позволившую ребятам выпить пива и посмеяться над неудавшимся арийцем. Я поздравляю их.

Но все-таки решил я на следующей неделе смотаться в Гейдельберг. Тамошние медицинский и антропологический факультеты мне знакомы, есть и профессора, с которыми мне довелось беседовать на одной из встреч в Доме свободы в Берлине. Да и расстояния в крохотной Германии таковы, что поездка мне обойдется на дорогу в 30-40 евро всего, да на прожитье истрачу столько же в день. Рискну сотенкой-полутора, сдам кровь свою и кровь азербайджанца весельчакам-студентам. Уж друг-то мой знает свой род основательно, до самого Адама. Если студенты обвинят какую-либо из его прабабушек в блуде и в наличии в его чистейшей высокогорной кавказской крови хотя бы одного процента крови европеида, с Гейдельбергским университетом вести беседу весь род его, известный, как он говорит, своими свирепыми подвигами еще во времена Александра Двурогого. Выеду о вторник (в понедельник сдам кровь в лаборатории берлинских клиник), а вернусь в пятницу-субботу. К понедельнику с тюрьму успею. По выходу на Свободу съезжу за результатами анализов. Тогда и сообщу вам их. Спасибо за адрес и за предстоящее приключение. Валерий Куклин

269879  2006-11-19 12:12:06
НН
- Куклину дело не в том, что люблю я или не люблю евреев или школьный во всем уверенный учитель, а в том, как Вы, г. писатель, по-панобратски обращаетесь с фактами и если они к Вашей кочке не липнут, то переходите на оскорбления. Об этом я Вам уже говорил по поводу ╚Шахматной новеллы╩ Цвейга, из которой Вы сделали ╚Королевский гамбит╩. Смута у Вас в голове. Ремарк 17-летним ушел на войну из католической школы, книги его жгли как антифашистские, а не как еврейские. И бежал он из Германии не как еврей, а ка немец-антифашист. И сестру казнили. В Оснабрюке есть музей, сходите. Есть энциклопедия Брокхауз и литературные на всех языках, есть романы Ремарка ╚Триумфальная арка╩, ╚Черный обелиск╩, ╚Тени в раю╩, откуда умный читатель может больше почерпнуть, чем у тех, у которых все гении должны быть евреями, а если нет, то сделаем их, а дурочки поверят. Богатенький Фейхвангер в Америке, помогавший всем беженцам, даже не принял Ремарка, потому что он немец и начхать ему было, что Ремарк антифашист. А у Томаса Манна жена была еврейка дочка мюнхенского банкира и поэтому его сын-гомосек (тоже писатель) в зависимости от любовника называл себя то евреем, то немцем. В Любеке (Буденброки) тоже можно поинтересоваться, да и читать надо побольше, не только иудейскую литературу. Или в тюряге не дают сюрреалисту почитать? Для меня важно, хорош или плох писатель, объективен, здоров, добр или нет, не обращается ли вольно с фактами, а еврей или русский не играет роли. Есть повсюду хорошие люди, некоторые получше Вас объективней, добрей и талантливей. А ╚НН╩ я подписываюсь, потому что разводите Вы какую-то нездоровую, несерьезную смутную бодягу, брызжете слюнкой, заразить можете. Вот уличил Вас в незнании и неправде, Вы и оскорблять... А так - честь имею. Школьный учитель.

269887  2006-11-19 18:00:49
НН-ой от Куклина
- С музеями надо обращаться осторожно, мадам. Я просто случайно оказался знакомым одной берлинки, много лет бывшей подругой вдове Ремарка и бывавшей у нее в гостях в Швейцарии много раз. Пока была жива вдова, я даже участвовал в переговорах с нею по весьма интересному поводу. Но дело в том, что есть у иудеев одно свойство физического характера, о котором знают жены, но не музейные работники. По-видимому, об этой маленькой детали знали и иудейские попы, когда включали и Ремарка в свой пантеон. Список же известных вам произведений Ремарка я смогу и продолжить, а также припомнить наизусть одну замечательную фразу из "На западном фронте без перемен": "В легендах червей мы останемся добрыми Богами изобилия". Фейхтвангера не стоит ругать за то, что тот не оказал милость или кому-то не помог. В конце концов, вы-то мне в этой даже микробуче пустяковой не хотите помочь, почему он должен был помогать сотням и тысячам беглецов от Гитлера? Да и просил ли о том его Ремарк на самом деле? Он и сам в то время был писателем мировой величины,переведенным на десятки иноязыков. Насчет миллионов у Фейхтвангера я сомневаюсь, но я бы ему их дал хотя бы за "Лису и виноград". За "Лженерона", за "Ервея Зюса". Да и антигитлеровские книги свои он писал, находясь в Германии. Гомиком был Клаус Манн или нет, не знаю. Если так, то в Германии бы его сегодняшней признали национальной гордостью, ибо перерастия на днях узаконена благодаря давлению именно Германии даже на территории всего Евросоюза. Но мне эта информация неприятна. А вот роман "Мефисто" (иной русский перевод "Мефистофель" - изд.Худ лит. - 1977 г) кажется настолько мужественным и сильным, что я понимаю, почему он так нелюбим в современной Германской школе, например. Вы зря гневаетесь на Маннов. Я уверен, что сами вы в том музее не были, всю информацию. почерпнули из газет русскоязычных в Германии. Если бы вы там были и вас действительно интересовал этот вопрос, вы бы побеседовали с тамошними научными сотрудниками, с хранителями экспозиций, узнали больше, чем написано в желтой прессе. Вас рассердило, что я назвал Ремарка немецким евреем? Но вы-то признаете себя русской немкой. Эти кентаврообразные определения ничего не решают. Но я сразу обратил ваше внимание, что беру эту информацию о кентаврообразности писательской крови из книг, изданных иудеями для доказательства ими их избранности, вы же признаете себя слегка измененным ему аналогом, защищая выдуманный персонаж анекдота. Для закрепления за вами права защищать чистокровное арийство Ремарка вы можете вместе со мной сдать кровь свою на анализ в Гейдельбергский университет. А вдруг как окажусь я стопроцентным арийцем по их раскладу, а вы - эфиопкой, как Пушкин. Вас это обрадует или огорчит? Мое право не признавать Ремарка чистокровным немцем после этого вы признаете? Но шутки в сторону. К теме нашей дискусии относится вами обнародованный факт того, что в молодости Ремарк был убежденным идиотом, рвавшимся убивать иноверцев и инородцев на фронтах Первой мировой. Французы заставили его поумнеть основательно,не правда ли? Понимание этого факта куда важнее религиозной принадлежности писателя. Ибо и в те времена слова нация в Германии не было, да ислово еврей было уже нархаизмом, который не знает современная молодежь. Было важно вероисповедание и то, какой конфессии платил человек десятину. Так вот, предки Ремарка платили десятину в синагогу. Мне думается, именно из-за желания доказать свою истинную немецкость глупый молодой человек рванул на фронт в семнадцать лет. Большое счастье для нас всех, что остался жив. Вот любимейший мой немецкий художник того периода Франц Марк, тоже, кстати, немецкий еврей, погиб героически в 1919 году на Западном фронте, став там "легендой для червей" и фигурой практически неизвестной русским немцам. Еще у Ремарка был другом скончавшийся всего лет пятнадцать как великий немецкий художник-антифашист Карл Магритц (работы его имеет даже Лувр). Я был знаком с его вдовой. Она говорила, что Карл называл Ремарка евреем, что в устах его слово это звучало высочайшей похвалой. Карл этот знаменит в истории Германии тем, что в период фашизма резал линогравюры антигитлеровские и, отпечатав с них развешивал по ночам по Дрездену. С 1933 года по 1945 за голову этого таинственного художника Гитлер лично обещал заплатить от 100000 до 1000000 рейсмарок. О факте этом знают все историки немецкого искусства 20 века по всему миру. Если вам посчастливилось попастьв Берлин, то советую вам общаться с живущими здесь замечательными людьми из числа местных немцев или, если выдействительно читаете хорошие книги, со мной, у меня приличная библиотека, а не с... Замнем для ясности. Кстати, последнее... Если бы вы имели возможность перелистать подписку журнала "Литературная учеба" за 1934 год, то вы бы там обнаружили, что Ремарка называют "современным германско-еврейским писателем" в сапмых восторженных тонах. Журнал тот пропал во время войны в качестве самостоятельного издания, возродился лишь в середине 1970-х по инициативе ЦК КПСС совсем другим, но, я надеюсь, у бывшего его главного редактора Михайлова есть подшивка предшественника им возрожденного детища М. Горького. Нгапишите ему, он ответит. А потом покажите в музее, попросите дать ответпо интересующему вас вопросу. Только,пожалуйста, задайте его корректно, вот так: почему существуют в мировой практике две версии национальной принадлежности великого немецкоязычного писателя Ремарка? Иначе вас не поймут.

269892  2006-11-19 20:31:45
HH
- Куклину Хлестаковщиной от Вас несет, уважаемый Валерий. А с вдовой Александра .Сергеевича Натальей... или с ним самим с АС, или... с ооо с Его Вел. Вы не были знакомы? И почему это все Ваши знакомые (самими утверждаете) еврейского происхождения? Простите, к слову, примите, как реплику, не в обиду будь сказано. И также к слову, я ничего против евреев, русских,немцев и прочих не имею, а то с Вашим то умением из мухи слона.... И еще раз к слову, нищий поначалу в Америке Ремарк стал при деньгах только, когда связался с Голливудом. А вот Томас Манн принял Ремарка (не Фейхвангер), помог начать... По делу - старые газеты приводите как довод, талмуды еврейские, вдовушек, ЦК КПСС... на потеху миру. Психология и логика шестиклассника... при талантливом словоблудии. Встретил я недавно одного, он гордо представился - писатель. Что написал, спрашиваю. Я автор восьми романов, отвечает. Где опубликованы то, спрашиваю, а он пока нет, не опубликованы еще, но скоро опубликуют, сам Куклин рекомендовал. Все восемь, спрашиваю, рекомендовал? А сам-то этот Куклин-то много опубликовал, спрашиваю, читали его. Не знаю, говорит, но большой писатель, все говорят, с мировым именем, такой же, как я буду... Неужели Вы, Валерий, не поняли, что я не о том, еврей или нет Ремарк, хотя известно нет!, а о том, что Вы слишком вольно оперируете фактами... Не гоже, если Вы серьезный человек. И не злобствуйте слишком в чужой адрес... Тем не менее, желаю успехов и с приветом к Вам и пожеланиями школьный учитель.

269893  2006-11-19 20:47:56
- Уважаемый ВМ, с чего, как говорится, начали, на том и закончим . Это только золушки могут по ночам зерна от плевел отделять , у меня на это терпежу не хватает :))Послушала еще раз романсы Андрея Журкина - хорошо человек поет, душевно . Пьянство, конечно, зло большое , бороться с этим надо всенепременно . Только Вам-то не все ли равно ?

269894  2006-11-19 20:54:15
- Да и еще, Вы уж извините дуру старую, собачка-то у подъезда была ваша что ли или у меня уже совсем в глазах двоится ?

269904  2006-11-20 12:04:33
НН-у от Куклина
- Обнаружил в Интрнете интереснейший диалог о Ремарке:

- А дело в том, что Ремарк, судя по фамилии, этнический француз

- Хм, это учитывая тот факт, что "Ремарк" - псевдоним. Прочитанное наоборот "Крамер"???

- Если и правда псевдоним, то извините, просто по-немецки в книге написано Remarque - явно французское написание,

- Я упоминал национальность Ремарка, никоим образом не помышляя о гитлере или еще ком нибудь. Фашизма тут уж точно никакого нет.Просто, что бы кто ни говорил, национальный менталитет имеет влияние на людей. И немцы в большинстве своем не склонны к лирике (и т.д.), скорее к скрупулезной научной работе (и т. д.)Все же совсем забывать о национальностях не стоит - дас ист майн майнунг. И еще. Я тут узнал, что версия о Крамере - только догадка. Так что вполне возможно, он француз)))

- Нашла у себя статью о Ремарке, в ней написано - правда о псевдонимах, и не-псевдонимах: Статья о причинах, которые заставили Ремарка подписывать свои произведения псевдонимом. Читая вперед и назад сочетание имен Крамер-Ремарк, нетрудно заметить, что они зеркально отражают друг друга. С этим всегда была связана путаница, которая даже была одно время опасной для жизни знаменитого немецкого писателя Настоящее имя писателя, то, что дано при рождении Эрих Пауль Ремарк или, в латинском написании, - Erich Paul Remark. Между тем, нам всем известен писатель Erich Maria Remarque. С чем же связано это различие в написании имен и при чем же здесь фамилия Крамера? Сначала Ремарк изменил свое второе имя. Его мать Анна Мария, в которой он души не чаял, умерла в сентябре 1917-го. Ремарку - он лежал в госпитале после тяжелого ранения на войне - с трудом удалось приехать на похороны. Он горевал много лет, а потом в память о матери сменил свое имя и стал называться Эрих Мария. Дело в том, что предки Ремарка по отцовской линии бежали в Германию от Французской революции, поэтому фамилия когда-то действительно писалась на французский манер: Remarque. Однако и у деда, и у отца будущего писателя фамилия была уже онемеченной: Remark (Примечание Куклина: знакомы вам аналоги в русской истории с обрусением немецкозвучащих еврейских фамилий? И понимаете теперь, почему и в России, и в Германии зовут евреев в народе французами?) Уже после выхода романа ╚На западном фронте без перемен╩, прославившего его, Ремарк, не поверив в свой успех, попытается одно из следующих произведений подписать фамилией, вывернутой наизнанку КрамерПацифизм книги не пришелся по вкусу германским властям. Писателя обвиняли и в том, что он написал роман по заказу Антанты, и что он украл рукопись у убитого товарища. Его называли предателем родины, плейбоем, дешевой знаменитостью, а уже набиравший силу Гитлер объявил писателя французским евреем Крамером(Вот вам и объяснение, почему представители иудейской общины Германии так быстро признали его своим после победы над фашизмом с подачи Гитлера, можно сказать, ибо о том, что таковым его считали в 1934 году в СССР, они не знали) В январе 1933 года, накануне прихода Гитлера к власти, друг Ремарка передал ему в берлинском баре записку: "Немедленно уезжай из города". (Какие связи в высшем эшелоне власти у нищего Ремарка!!!) Ремарк сел в машину и, в чем был, укатил в Швейцарию. В мае нацисты предали роман "На Западном фронте без перемен" публичному сожжению "за литературное предательство солдат Первой мировой войны", а его автора вскоре лишили немецкого гражданства"

Добавлю от себя предки Ремарка cбежали, возможно, и не от революции в Париже в Германию, а несколько раньше после преследований их предков-иудеев в Испании они ушли во Францию, а потом после преследований тех же ломбардцев и кальвинистов кардиналом Ришелье перебрались в обезлюдевшую после Тридцатилетней войны Германию, как это сделали многие тысячи прочих франкоязычных семей различного вероисповедания, создавших на пустых землях новогерманскую нацию. Ибо полтораста лет спустя, в конце 18 века так просто из Франции беженцев в германские княжества и прочие микрогосударства не принимали. Из переполненных них тысячи голодных семей сами выезжали на свободные земли Малороссии и южного Поволжья. В Тюрингии, к примеру, всякий прибывший иноземец в 18 веке, чтобы стать подданным короля, должен был не только купить большой участок земли, построить на нем дом, но и заплатить налог, равнозначный стоимости покупки и постройки. Потому обожавшие Гетте аристократы-французы, главные представители беженцев из революционной Франции, так и не прижились в Германии. Голодранцев, даже именитых, здесь не любили никогда. Потому участник вышепроцитированной дискуссии, мне кажется, просто заблуждается о времени появления в Германии предков Ремарка.

Я хочу выразить вам, НН, свою благодарность за то, что вы вынудили меня заняться этими любопытными поисками и прошу вас не обижаться на то, что назвал школьным учителем. Это звание в моих глазах все-таки почетное. Я сам два с половиной года учительствовал, время это осталось в моей памяти светлым. Но отношение к советским учителям у меня не всегда хорошее. Я знавал людей, которые зарабатывали на написании курсовых и дипломов для тех, кто учил в это время детей честности и справедливости без дипломов, то есть учился в пединститутах заочно. Этих прохвостов, в основном почему-то спецов по русскому языку и литературе, были тысячи. Будучи после первого развода человеком свободным, я встречался с некоторыми из этих дам, потому знаю основательно уровень их профессиональной подготовки и чудовищной величины самомнение, скрещенное с удивительным невежеством. Все они, например, признавались, что не смогли осилить и первых десяти страниц моего любимого ╚Дон Кихота╩, но с яростью фанатов ╚Спартака╩ защищали позиции и положения прочитанных ими методичек Минобразования о Шекспире, например, либо о ╚Фаусте╩ Гетте. По поводу последнего. Никто из них и не подозревал о наличии в истории Германии действительно существовавшего доктора Фауста, о народных легендах о нем, о кукольных пьесах, но все, без исключения, высказывали положения, будто скопированные на ксероксе, вычитанные у авторов этой самой методички, которые и сами-то не читали, мне кажется, Гетте. Хамское невежество учителя легко объясняется диктаторскими полномочиями по отношению к совершенно бесправным детям, но, мне кажется, такое положение дел неразрешимо. В германской школе невежество учителей еще более значительно. Пример из гимназии, где училась моя дочь. Тема: крестоносцы. Моя дочь написала домашнее сочинение на эту тему - и учительница почувствовала себя оскорбленной. Учительница впервые услышала о Грюнвальдской битве, об оценке ее выдающимися учеными 19-20 века, эта дура не слышала о влиянии альбигойцев на самосознание крестоносцев, путала их с рыцарями-храмовниками, считала, что Орден крестоносцев (католический, то есть подчиненный только папе римскому. общемировой) запретил французский король Филипп Красивый глава всего лишь светского отдельно взятого государства. При встрече с этой историчкой я понял, что объяснить ей невозможно ничего. В отличие от наших прохиндеек, которые все-таки иногда прислушиваются к мнению взрослых, эта выпускница Гейдельбергского университета была уверена, что знает она абсолютно все, ничего нового узнавать не должна, а потому способна только поучать. Она даже заявила мне, что никакого Ледового побоища в истории не было, а Чудское озеро она на карте России не обнаружила, озеро принадлежит какой-то из стран Балтии. Потому, когда будете в музее Ремарка еще раз, общайтесь все-таки с хранителями и научными сотрудниками оных, а не с экскурсоводами, если вас действительно волнует происхождение писателя Ремарка. В Сан-Суси, например, после объединения Германий всех восточных специалистов вышвырнули на улицу, навезли западных. Так вот одна из тамошних западных экскурсоводш с гессингским акцентом очень долго нам рассказывала о великом Фридрихе Великом (именно так), несколько раз потворяя, что на этом вот диване почивали по очереди все великие французские философы-просветители. Я знал только о пленном Вольтере, сбежавшем через два года и написавшим грандиозный памфлет об этом гомике и солдафоне, почитавшемся императором. Потому спросил: можете назвать по фамилии хотя бы пятерых французских философов, спавших здесь? Она молча посмотрела на меня коровьими глазами и ответила: ╚Я же сказала: ╚Все╩. ╚И Ларошфуко-Монтень?╩ - решил пошутить я. ╚И он╩, - подтвердила она. Монтень, как известно, умер лет за 60 до рождения Фридриха Прусского. И я не уверен, что он был когда-то в Пруссии. А Сан-Суси и вовсе построен был через сто лет после его смерти. Что касается Ларошфуко, то это был современник Ришелье и Мазарини, оставивший нам анекдот с алмазными подвесками французской королевы, а потому тоже не мог быть современником великого Фридриха Великого. Как и ни к чему было Ремарку совершать поездку в США за милостыней от Фейхтвангера, дабы, не получив ее, вернуться в Европу сквозь кордон оккупированных Гитлером стран,дабюы осесть непременно в Швейцарии. Этой сейчас мы знаем, что Гитлер оккупировать эту страну не стал, а почитайте документальную повесть Ф. Дюрренматта об этом периоде и узнаете, что Швейцария всю войну имела армию, которая охраняла ее границы и ежеминутно ждала аншлюса, подобного германо-австрийскому. Дюрренматт сам служил в этом войске. То есть сведения, почерпнутые вами из какого-нибудь предисловия к книге Ремарка, о том, как богатый Фейхтвангер прогнал с порога нищего Ремарка, неверны. А это говорит о том, что вам надо поискать иные источники для подтверждения вашей позиции, более достоверные.

269908  2006-11-20 15:12:52
Валерий Куклин
- НН- вдогонку

Интервью вас со мной:

Вопр: Почему это все Ваши знакомые (самими утверждаете) еврейского происхождения? Простите, к слову, примите, как реплику, не в обиду будь сказано.

Ответ: Отнюдь не все и не в обиду. Просто в Германии интеллигентных евреев мне встречалось больше, чем интеллигентных русских немцев. Интереснее, знаете ли, беседовать о Сервантесе и о причинах распада СССР, чем о распродажах по дешевке просроченной колбасы. Но вот вы не еврей, у вас более интересные позиции и темы и я с вами беседую. Даже в качестве Хлестакова. Почему я знал по телефону голос вдовы Ремарка, спрашиваете вы, наверное, но не решаетесь сказать так прямо? Так уж получилось. Ваши знакомые в Берлине могут подтвердить, что ко мне всегда тянулись люди интересные. Вот и вы, например. Без меня марцановские русские немцы не могли бы посмотреть, например, фильм немецких документалистов о Высоцком накануне его премьеры в США, встретиться с уже упомянутым Руди Штралем, которого я имел честь проводить в последний путь после полутора лет искренней дружбы. И так далее. Это немцы местные, как вы заметили. Русских немцев я уже называл прежде. А вот здешние евреи В рассказе ╚Лаптысхай╩ отмечено, какие между нами складывались всегда отношения, но Встретится еще интересные мне еврей или еврейка, я с ними подружусь, предадут прерву отношения навсегда. Как случается у меня во взаимоотношениях с русскими немцами. В России и в Казахстане у меня масса друзей и знакомых совершенно различных национальностей, а в Германии только четырех: к трем вышеназванным добавьте азербайджанца.

2. Вопр: ╚Нищий поначалу в Америке Ремарк стал при деньгах только, когда связался с Голливудом╩.

Ответ: Фильм ╚На Западном фронте без перемен╩ был снят в Голливуде в 1934 году, то есть вскоре после прихода Гитлера к власти в Германии и уже после отъезда Ремарка в Швейцарию, а не в США.

3 Вопр: ╚Хлестаков╩?

Ответ: Вас, наверное, удивит, что я знаю лично нескольких членов Бундестага разных созывов, мы иногда перезваниваемся и даже встречаемся? Они члены разных партий, но относятся ко мне с одинаковыми симпатиями. Потому что я никогда у них ничего не прошу. Это главное, все остальное побочно. Меня этому научил Сергей Петрович Антонов, автор повести ╚Дело было в Пенькове╩. И ваш знакомый, который заявил, будто я рекомендовал его восьмитомник кому-то, ошибается. Если это тот человек, о котором я думаю, то оный передал свой восьмитомник в издательство ╚Вече╩, а это издательство работает исключительно на библиотеки Москвы и Московской области, сейчас начало издавать тридцатитомник Солженицына. Произведения вашего знакомого идут в разрез с политикой России, из бюджета которой кормится это издательство, потому у меня не было бы даже в мыслях предлагать довольно часто мною критикуемый его восьмитомник этому издательству. Не называю его по фамилии, ибо и вы не назвали его. Вчера я рекомендовал стихи одного из авторов РП в ╚День поэзии╩, двух российских авторов рекомендовал в ╚Молодую гвардию╩ прошедшим летом. Они будут напечатаны. Это все пока рекомендации мои этого года талантливых авторов в печать. Рекомендовал было Эйснера в пару мест, но там ознакомились с характером моей дискуссии с ним на ДК, решили его рассказы не печатать. Я ругался, спорил, защищал Володю, но не я ведь редактор, меня не послушали. Очень сожалею, что поссорился с Фитцем, и его книга ╚Приключения русского немца в Германии╩ выйдет в издательстве ╚Голос╩ без моего предисловия, как мы ранее договаривались. Но ему теперь моих рекомендаций и не надо, он имеет теперь имя в России.

4: ╚Что он сам написал?╩

Написал-то много, но издал только, оказывается, 18 книг и выпустил в свет более 20 пьес, два документальных кинофильма. Есть книги тонкие, есть толстые. Но для дискуссии о Ремарке отношения не имеют ни романы мои, ни пьесы-сказки. Если вам интересно, то покопайтесь на РП (я во всем человек верный, не предаю, печатаю здесь все, что могу предложить для Интернета) или на моем личном сайте: Он пока до ума не доведен, стал бестолковым, надо ему придать более благообразный вид, но все некогда, да и неловко перед веб-мастером всегда загружать его работой. Так что посмотрите мой хаос там, авось и сами разберетесь, что я за писатель. По Аргошиным критериям я вообще не умею писать, по мнению правления СП РФ я что-то да стою. В Казахстане фото мое в двух музеях висит, а дома я, оставшись на пенсии, работаю кухаркой. И мне нравится кормить моих близких моей стряпней. И им кажется, что готовлю я вкусно. А в остальное время шалю на ДК. Уж больно серьезные здесь люди попадаются, прямо больные манией величия. Я их и дразню.

269909  2006-11-20 15:14:57
НН
- Куклину - Hallo, Валерий. Не будьте тоже слишком категоричны признак тех училок, которых Вы хорошо описали. Сходите, поговорите, съездите, почитайте не только предисловия... А интернет не всегда самая правдивая информация и,конечно, не источник знаний. Я только хотел дать Вам понять, что не надо идти на поводу у сионистов и приобщать всех великих людей к евреям. Национальность по матери - их главное оружие, их стртегия и тактика во всем мире. Правило у них всех хорошенких евреек подсовываем всем знаменистям. Кто не переспал с хорошенькой еврейкой? Разве только предки Высоцкого, если верить ╚если кто-то есть во мне, то и тот татарин╩. Всему правительству России с времен небезывестного Ленина подкладывались еврейки, особенно, когда и мужики в Кремле того были... Вот и получается дети Томаса Манна или Катаева евреи, заодно и сами. Почему-то ни одна нация, ни русская, ни немецкая или французская, не заботится так шибко о национальной принадлежности, только евреи. Чтобы Вы не начали мне доказывать обратное про Катаева - дед у него был попом, но жена еврейка, да и зять оказался редактором еврейской газеты, в редколлегии которой был и Эренбург. На памятку - когда началась чистка, уцелел только Эренбург. Именно он один! Известно, по каким причинам. Когда же ╚еврейскиий╩ писатель Катаев написал под занавес правду (Уже написан Вертер), как на него эти ребятки набросились! Но поздно. Помер. Не хотел, чтобы при его жизни началась эта вагханалия. И не надо мне напоминать теперь о Петрове. Для справки: Фейхвангер возглавлял во время войны еврейский комитет помощи беженцам, поддерживаемых евр. банкирами и правительством огромными суммами. Ремарку не помогли. И приехал он в Швейцарию толко после войны и доживал дочкой Чаплина, которая недавно была в Берлине. А перебрался он в Америку из Парижа во время войны... С приветом.

269912  2006-11-20 16:18:40
Фитц - Куклину, Эйснеру и Липунову
- Валера, не имея твоего нового электронного адреса (письма отправленные по тому, что есть у меня возвращаются) пишу тебе через ДК. С тобой я себя в ссоре не считаю. Как писателя всегда тебя высоко ценил и продолжаю ценить, но вот с рядом твоих утверждений и суждений был и остаюсь несогласен. Порой, категорически. Постараюсь это обосновать в новой книжке за которую засел. Искренне желаю тебе здоровья. Всего остального у тебя в достатке. Теперь к Володе Эйснеру. Я прочел, что ты намереваешься издать книгу в России. Рекомендую обратиться к Петру Алешкину (кстати, он также друг не только мой и Куклина, а еще доброй сотни писателей и литераторов). Его координаты: aleshkin@list.ru Тел. в Москве: 007 495 625 44 61. Сегодня я с ним говорил по телефону и сказал, что ты в принципе можешь к нему, т. е. в "ГОЛОС-ПРЕСС", обратиться. И, наконец, к главному редактору РП. Хороший, Владимир Михайлович, журнал Вы делаете. Даже очень хороший. Искренне жаль, что нет бумажной версии, а также книжного издательсва. Убежден, многие Ваши авторы с удовольствием стали бы у Вас издаваться. Что же касается системы продажи-распространения книг, то ее можно было бы наладить. Если возникнет идея создать издательство, сообщите. Думаю, не я один подскажут Вам как лучше и эффективнее реализовывать продукцию. К сожалению, уважемые Валерий, Владимир и Владимир Михайлович, ответить на письма, если Вы вдруг их отправите, до Нового года не смогу, так как вынужден полностью сконцентрироваться на делах своей фирмы. О фирме не рассказываю, ибо от писательско-журналистских дел она бесконечна далека. Но тем не мение является главной кормилицей. Да, и так как это мое письмо прочтут многие, всем намеревающимся издать книгу в Москве, рекомендую обратиться к Алешкину Петру Федоровичу. Он человек широкой души. Только что издал книгу Бориса Рацера. Хорошо издал. А кроме того, как сказал мне сам автор, книжка эта хорошо продается. Не унывайте и больше улыбайтесь, А.Ф.

269918  2006-11-20 19:41:18
НН-у
- Спасибо. После тюрьмы отвечу Валерий

269920  2006-11-20 21:40:24
HH
- Не застревайте там, чего это она Вам приглянулась?

269921  2006-11-20 23:27:29
HH
- Спасибо за интервью. Давно не брал.

269926  2006-11-21 11:09:36
6 дней до Моабита
- Неизвестному недоброжелателю моему.

Ангеле Божий, хранителю мой святый, сохрани мя от всякаго искушения противнаго, да ни в коем гресе прогневаю Бога моего, и молися за мя ко Господу, да утвердит мя в страсе своем и достойна покажет мя, раба, Своея благости. Аминь

Текст сей я слямзил у уважаемого мною АВД. В дорогу беру в преславный град Гейдельберг. Дело в том, что в Шаритэ и в Бухе в биохимических лабораториях меня подняли на смех с предложенной вами идеей проверки моих исторических корней по анализу крови. Но вы мне предложили смотаться в Гейдельберг, я туда и попрусь, А заодно заскочу в Геттинген, где тоже есть прекрасный и древний университет со студентами-хохмачами. Так что ждите явления прямого потомка великого Фридриха Великого, а то и самого рыжебородого Фридриха Барбароссы, дорогие товарищи-спорщики.

С приветом всем, Валерий Куклин

269966  2006-11-25 15:04:20
ПРослезавтра в Моабит
- Дорогой НН. Вернулся я из поездки интересной. Прочитало ваше интересное замечание:

Вашего пустового словоизлияния по поводу пустого, далекого от литературы, рассказа ╚дГ╩. Серьезный человек не стал бы серьезно бросать бисер... и на глупой основе филосовствовать всерьез.

Я человек не серьезный. Потому как согласен с Евгением Шварцем, заявившим устами Волшебника: ╚Все глупости на земле делаются с самыми серьезными лицами╩. И совсем не умный в обывательском понимании этого слова, ибо: отчего же тогда я бедный? А потому, что никогда не своровал ни пылинки, а чтобы быть богатым, надо непременно воровать и быть своим среди воров. Воровство занятие серьезное. Если быв я не бросал всю жизнь бисер, как вы изволили заметить, то имел бы голливудские гонорары, а они криминальные, ибо голливудский бизнес самая сейчас мощная машина по отмыванию денег всевозможных мафий. Я писал об этом в романе ╚Истинная власть╩ - последнем в сексталогии ╚России блудные сыны╩. Здесь на сайте он есть, можете купить его и в бумажном виде на ОЗОН. Ру. Это серьезный роман, если вам так хочется серьезности.

А на ДК я, повторяю, шалю. Бужу эмоции. И проверяю характеры. К сожалению, практически всегда предугадываю ходы оппонентов и их возражения. Исключения довольно редки. Их носителей я и уважаю, и бываю с ними серьезен. Ваше стремление закрепить за Ремарком именно немецкую национальность поначалу показалось мне потешным, потому я стал возражать вам априори. Потом вы подключили вторую сигнальную систему и стали мне милы. Мне, признаться, наплевать на то, немец ли Ремарк, еврей ли. Куда интересней в нем то, что, будучи писателем планетарного масштаба при жизни, он остается интересным и много лет после смерти даже тем читателям, которым наплевать на то, как жила Германия между двумя мировыми войнами. Те женщины, диалог которых я процитировал вам в качестве свидетелей происхождения фамилии Ремарк, книги писателя этого читали это самое главное. Очень многих значительных писателей недавнего прошлого уже перестали читать вот, что страшно. Вместо великой литературы везде подсовывают молодежи суррогаты и делают это намеренно с целью дебилизации представителей европейских наций.С помощью школьных и вузовских программ, телевидения и СМИ. Это уже я серьезно. Вы пишете:

Можно и простить некоторые Ваши вольности, но лучше было бы, если Вы их сами не позволяли.

Кому лучше? Уверен, что не мне. Кому неинтересно и неважно, путь не читают. Если им важно и интересно, то значит, что лучше мне продолжать это дразнение красной тряпкой дикого быка. Пока не надоест мне или руководству РП, которые просто выкинут очередной мой пассаж и я пойму: хватит.

269978  2006-11-26 17:05:49
НН
- Куклину ОК, вы меня убедили валять Ваньку никому не возбраняется. На здоровье. Интересно и нужно. Только не надо только под смешочки евреи- (лучше: Еврепид изировать) всю мировую культуру, включая и поэзию немцев итд. Не гоже для русского писателя, ученика Антонова. К имени Антонова автоматически добавляются Казаков, Распутин, Астафьев, Солоухин, Леонов и др. Получилось, что даже внучки Толстого стали еврейками, так как деточки были помешаны на еврейской революции, от которой, понятно, потом бежали и, понятно, кой-кто переспал с власть имущими, коими были, понятно, не совсем Еврипид. По еврейскому правилу дети Толстого должны быть немцами по матери. Но разве это дело нормальной нации (как немецкой) заниматься этой ерундистикой? Исключая, конечно, нации ╚обиженной, но избранной╩. А так с приветом.

269981  2006-11-26 18:55:20
НН-у от Куклина
- Вы знаете, я, наверное, уже наелся этой темой по горло. Оно ведь всегда было на Руси: евреи- персонажи для анекдотов и одновременно доктора, к которым обращались за помощью анекдотчики в трудное время, аптекари, часовщики. До ВОс революции были даже евреи-грузчики. К примеру, дедушка великого кинорежиссера-документалиста Романа Лазаревича Кармена, породивший замечательного писателя, который, на мой взгляд, куда сильнее и значительней прозаик, чем Исаак Бабель, писавший о той же еврейской Одессе с восхищением именно бандитами. Лазарь Кармен писал о портовых рабочих и рыбаках, не связанных с малинами и с откровенной сволочью Беней Криком. Жаль, что СССР порушили именно евреи. Но ведь у других и не поднялась бы рука на Родину-мать. Говорят, что у евреев в шесть раз больше всех положительных и отрицательных качеств, чем у представителей всего прочего человечества. И изобретают они больше, и с ума сходят чаще в шесть раз, а в разбойниках их больше в шесть раз, и в числе людей талантливых. Может быть Но вот нерасчетливых среди них я не встречал, тем более нерасчетливых вшестеро в сравнении с простодырыми русскими или белорусами. Порой долго не понимаешь, отчего человек мил, хоть и еврей, как было со мной в отношении одного в этом рассказе упомянутого друга, а потом вдруг неожиданно открывается его корысть, на сердце становится больно-больно. А он и не понимает: чего переживаешь-то? Было, мол, да быльем проросло, не бери в голову, не переживай, живи просто. А вот у славян не бывает так все просто: сидит занозой в сердце не обида даже, а чувство незаслуженной опоганненности. Оттого и всплывает эта тема то там, но тут. Но не специально. Слишком мелка тема, чтобы посвящать ей жизнь. Потому замолкаю. Не обижайтесь. Я уже, кажется, все сказал. Валерий Куклин

269983  2006-11-26 20:02:38
НН
- Куклину - ОК, я с вами согласен, закончим тягомотину.

270654  2007-01-10 18:10:21
Валерий Куклин
- Анфиса - Валерию Куклину с уважением и почтением. Здраствуйте! Рада признать, что несмотря на ваш суровый характер, а также любовь к острому слову, ваше прекрасное произведение "Великая смута" было для глухого человека черезвычайно интересно. Я люблю читать историческое... Но правда ли всё то, что вы описали? Если правда - поклн до самой Земли!

Спасибо на добром слове, Анфиса. Что вы подразумеваете под словом правда? Роман исторический, фактография взята из летописей и всякого рода архивных документов, мемуаров всего лишь шести авторов и ряда хроник, а также исследований профессиональных ученых. За 28 лет работы над романом менялась много раз концепция в связи с появлением тех или иных фактов, неизвестных ранее мне, а то и ученым. Вполне возможно, что завтра в каком-нибудь задрипанном архиве обнаружат документ, который полностью перечяеркнет и мою последнюю концепцию. Например, сейчас мне известно о пятидесятиэкземплярной работе бывшего доцента Астраханского пединститута, касающуюся периода нахождения Заруцкого с Манриной Мнишек в Астрахани в 1613-1614 годах. Не могу найти даже через Ленинку и через знакомых в Астрахани. А ленинградцы ксерокопию свою выслать мне жмотятся. Я как раз сейчас дошел до того момента, когда доблестные казаки русские прОдают Заруцкого князю Прозоровскому. Но вы дочитали здесь только до расцвета тушинсковоровского периода смуты. Возморжно, мне разрешат послать на РП еще одно продолжение - хотя бы три-четыре главы начатого здесь пятого тома. А вот с книжным вариантом этого романа тянут издатели. Как только книги появится, я сообщу. Пока что советую поискать журнал "Сибирские огни", там в восьми номерах опублимкованы первые четыре тома хроники.

Еще раз спасибо большое за внимание к этому главному в моей жизни произведению. Валерий

Пост скриптуум. Отчего же вы называете себюя глухой? В прямом или символическом смысле?

272224  2007-03-15 13:52:38
Валерий Куклин
- Желающим прочитать приличные две статьи замечательного литературного критика В. Яранцева о первых двух томах настоящей эпопеи:

http://www.pereplet.ru/text/yarancev10oct05.html

282551  2008-07-03 21:09:00
Критик
- Гениально!

289032  2009-07-22 20:33:57
Марина Ершова - Валерию Куклину
- "Вот истинный король! Какая мощь! Какая сила в каждом слове!"

Дорогой Валерий Васильевич! Это Ваша цитата из романа. Но я адресую ее Вам. И пусть злопыхатели бубнят, что льщу. Не льщу. Признаюсь в любви к Вашему творчеству. Глубокому, очень тщательному, богатому и обобщенческой способностью, и нежной чувствительностью к детали. Я доверяю Вам, как читатель. Знаю, что Вы перелопачиваете уйму материала, прежде, чем выдвигаете гипотезу исторического события. Счастья Вам, здоровья и способности творить дальше. Прояснять белые пятна, вдыхая в них жизнь и энергию Вашего горячего сердца. Буду ждать продолжения.

289302  2009-08-08 13:38:09
Алла Попова /avtori/popova.html
- 289032 = 2009-07-22 20:33:57
Марина Ершова - Валерию Куклину
"Вот истинный король! Какая мощь! Какая сила в каждом слове!"

Дорогой Валерий Васильевич! Это Ваша цитата из романа. Но я адресую ее Вам.


Ошибаетесь, Валерий Васильевич, здесь есть читатели!
Напрасно Вы не замечаете таких серьёзных, вдумчивых и талантливых читателей. Для профессионала это непростительно.

Желаю Вам в дальнейшем более трезвого взгляда на ситуацию. А Ваш дар комического, напрасно выплеснутый в этой, мягко говоря, сомнительной дискуссии, больше пригодился бы для Вашего "Поломайкина". К сожалению, в "Поломайкине" нет такого же удачного авторского перевоплощения, и там не смешно. Удачи Вам!

289890  2009-09-15 13:31:28
Валерий Куклин
- На сайте "СУНДУЧОК СОКРОВИЩ" (Украина) начата переопубликация романа-хроники "Великая смута". Первый том "Измена боярская" желающие могут прочситать в роскошном оформлении на следующей странице:

http://www.tamimc.info/index.php/smuta

В течение ближайшщей недели второй том "Именем царя Димитрия" будет также опубликован. Приятного чтения. Валекрий Куклин

293078  2010-06-01 18:07:18
Александр Медведев
- Роман читаю отрывками, понемногу - физически не могу читать (верней, могу, но с трудом) больiие тексты с монитора. Крепко, сильно. Автор богато вооружен всем необходимым инструментарием. Кстати. Проiу В.В. Куклина откликнутья на мою просьбу о помощи. Нужны материалы о 1861 годе - отмене крепостного права.Надо мне знать, как встетила Москва тот год, картинки народного быта. Вероятно, был великий загул. Надо бы об этом почитать. Моя почта antantam@rambler.ru Спасибо

293364  2010-07-20 08:22:27
Alec http://www.liveinternet.ru/users/sauth_park/post130795951/
- - Молодец, Куклин. Хороший писатель,

293551  2010-08-28 11:56:36
Сундучок - сайт сокровищ http://tamimc.info/index.php/tvorchestvo/velsmyta
- Валерий Куклин на сайте "Сундучок сокровищ" и его роман "Великая смута" http://tamimc.info/index.php/tvorchestvo/velsmyta

294160  2010-10-17 18:27:01
Yuli http://sites.google.com/site/idombr/
- История - это расследование коллективного преступления, а не подмостки для скоморохов.

294410  2010-11-02 21:03:33
Марина Ершова - Валерию Куклину
- Уважаемый Валерий Васильевич! Утратила Ваш адрес. Буду в Берлине с 4 ноября 2010 года по 6 ноября в отеле "Адлон Кемпински". Позвоните туда мне, может повидаемся?! Марина Ершова

294605  2010-11-12 21:39:55
юра
- зря и.м.заруцкий убил м.а.молчанова в1610г.ведь последний исчез в1611г.кто-то пишет убит во время мартовского восстания.но голословно.пишут-в сентябре1611г.уже мёртв.не ясно.в романе можно всё.дюма и его благородные герои.он их облагородил на бумаге.сенкевич облагородил на бумаге володыевского. а настоящего полководца богуна опустил.на бумаге.надо русским тоже своих не унижать.в 1 ополчении под москвой в 1611г.было шесть тысяч воинов.это ляпунов сообщил шведам.так у скрынникова.рубец-мосальский исчез феврале1611г.он и молчанов сторонники лжедмитриев и связаны убийством фёдора борисовича.оба умные.оценили ситуцию и решили играть против оккупантов.по новому летописцу умерли злою смертью.тайно отравлены.предлагаю в романе погубить их руками ляхов.и власьева.русские историки должны иницианировать перед руководством россии идею установки памятника вождям 1 ополчения1611г.ляпунову-50.трубецкому и заруцкому-по 30лет.они заслужили.ведь скоро 2011г.

294644  2010-11-17 13:20:11
юра.
- отчество князя василия рубца-мосальского-михайлович.а фёдоровичем звали князя василия александрова-мосальского.историки широкорад и тарас писали о рубце вместо александрова в битве на вырке1607г.надо внимательно проработать р.г.скрынникова иван болотников.скрынников и тюменцев дают отличный документальный скелет для романа.все в случае с болотниковым ограничиваются смирновым и отнимают у рубца-мосальского 4 года жизни.художественые романы можно исправлять и дополнять.историки постянно ищут и находят новые документы.этот процесс бесконечен.

295437  2011-03-02 21:36:20
Ершова-Куклину
- Уважаемый Валерий Васильевич! Прочитала продолжение 2011 года. Оно мне показалось каким-то особенным. Стилистика этой части мне ближе. И образы яснее и полнокровнее для меня. Я не очень люблю батальные полотна. А здесь яркие фигуры. Или это я вчиталась окончательно. Авторская позиция более отстраненная. И это мне симпатично. Уровень обобщения в образе Елены потрясает. И одновременно очень точная психология в этом же образе выписана тщательно, даже скрупулезно. С радостью буду ждать продолжения о Михаиле. По-прежнему доверяю Вашему слову и знанию исторических источников.

297851  2011-12-07 20:29:48
Алла Попова /avtori/popova.html
- Уважаемый Валерий Васильевич, с Днём Рождения Вас!
Здоровья Вам, добрых друзей и добрых идей, семейного благополучия, удачи и радости.

297860  2011-12-08 01:44:47
Валерий Васильевич Куклин
- Алла Олеговна, спасибо. Тут пришло от вас письмо по фэйсбуку, но я его стер, не прочитав. НЕ ЖЕЛАЮ засвечиватьяс в том сайте, я там вообще ничего ни у кого не читаю. Блажь такая у меня. Или придурь - не знаю. Мы мне по-старинке, по е-майлу, письмо напишите - я тотчас откликнусь. Или вот так. Кстати, день рождения у меня восьмого, а не седьмого. Но приятно услышать поздравления раньше. Вы ПЕРВОЙ поздравили меня. Это умиляет.

А что еще сказать в ответ, я и не знаю. Вот если бы вы сказали гадость - я бы разродился огромным письмом в ответ. Но от вас дождешься разве пакости? Вы - женщина добрая, да и бабушка, судя по всему, замечательная, Как моя жена. Она тоже все крутится вокруг внучки. Аж завидки берут. Привет Вадиму, вашим детям и внукам. Желаю вам всем здоровья, счастья и семейного благополучия. ну, и денег достаточно для жизни, совместных походов в театры и в кино. У вас еще театр Образцова окончательно не захирел? Что-то ничего не слышно о его премьерах, не бывает он и на гастроялх в Берлине. А ведь это - чудо из чудес было, порождение сугубо советской власти. Я тут купил набор кукол-перчаток по немецкому кукольному театру о Каспере. Внучка была ошеломлена. Так что начал лепку других рож,а жена стала шить платья новым куклам побольше размером - чтобы влезала моя лапа. А кулиса осталась со старого моего театра. Вот такой у меня праздник. Еще раз вам спасибо. Валерий

297869  2011-12-08 15:14:46
doctor Chazov http://vadimchazov.narod.ru
- Дорогие друзья.
Всем здоровья, улыбок и мягкой, сухой зимы на Евразийских просторах.
Театр Сергея Владимировича Образцова просто замечателен. Там открылись классы для школьников всех возрастов. Появились интересные Кукольники.
На станции метро "Воробьёвы горы" (чтобы никого не обидеть - "Ленинские горы") в стеклянных вращающихся витринах удивительная выставка кукол театра, от "Чингис Хана" до "неандертальцев".
А гастроли - гастроли будут, а у нас пока вполне прилично проходят "Пятничные вечера", без исторических аллюзий, но с чаепитием.
С поклоном, Ваш Вадим.

297870  2011-12-08 18:25:08
Курдюм
- Простите, за обширную цитату из Валентина Фалина. Впрочем, бдительный цензор в случае чего её вырежет. Итак, цитата: Предисловие:

Уважаемые скептики и просто те читатели, которые мне не поверят, я обращаюсь к Вам. Не знаю как в условиях Интернета мне доказать вам правдивость своих слов, но я клянусь, что всё, что написано ниже в моей статье чистая правда. Все диалоги воспроизведены с абсолютной точностью и с максимально возможной передачей чувств и эмоций. Я сам до сих пор не верил что такое бывает... Сам в шоке!

У меня на работе есть личный помощник. Это девочка Настя. В отличие от меня, Настя москвичка. Ей двадцать два года. Она учится на последнем курсе юридического института. Следующим летом ей писать диплом и сдавать <<госы>>. Без пяти минут дипломированный специалист.

Надо сказать, что работает Настя хорошо и меня почти не подводит. Ну так... Если только мелочи какие-нибудь.

Кроме всего прочего, Настёна является обладательницей прекрасной внешности. Рост: 167-168. Вес: примерно 62-64 кг. Волосы русые, шикарные - коса до пояса. Огромные зелёные глаза. Пухлые губки, милая улыбка. Ножки длинные и стройные. Высокая крупная и, наверняка, упругая грудь. (Не трогал если честно) Плоский животик. Осиная талия. Ну, короче, девочка <<ах!>>. Я сам себе завидую.

Поехали мы вчера с Настей к нашим партнёрам. Я у них ни разу не был, а Настя заезжала пару раз и вызвалась меня проводить. Добирались на метро. И вот, когда мы поднимались на эскалаторе наверх к выходу с Таганской кольцевой, Настя задаёт мне свой первый вопрос:

- Ой... И нафига метро так глубоко строят? Неудобно же и тяжело! Алексей Николаевич, зачем же так глубоко закапываться?

- Ну, видишь ли, Настя, - отвечаю я - у московского метро изначально было двойное назначение. Его планировалось использовать и как городской транспорт и как бомбоубежище.

Настюша недоверчиво ухмыльнулась.

- Бомбоубежище? Глупость какая! Нас что, кто-то собирается бомбить?

- Я тебе больше скажу, Москву уже бомбили...

- Кто?!

Тут, честно говоря, я немного опешил. Мне ещё подумалось: <<Прикалывается!>> Но в Настиных зелёных глазах-озёрах плескалась вся гамма чувств. Недоумение, негодование, недоверие.... Вот только иронии и сарказма там точно не было. Её мимика, как бы говорила: <<Дядя, ты гонишь!>>

- Ну как... Гм... хм... - замялся я на секунду - немцы бомбили Москву... Во время войны. Прилетали их самолёты и сбрасывали бомбы...

- Зачем!?

А, действительно. Зачем? <<Сеня, быстренько объясни товарищу, зачем Володька сбрил усы!>> Я чувствовал себя как отчим, который на третьем десятке рассказал своей дочери, что взял её из детдома... <<Па-а-па! Я что, не род-на-а-а-я-я!!!>>

А между тем Настя продолжала:

- Они нас что, уничтожить хотели?!

- Ну, как бы, да... - хе-хе, а что ещё скажешь?

- Вот сволочи!!!

- Да.... Ужжж!

Мир для Настёны неумолимо переворачивался сегодня своей другой, загадочной стороной. Надо отдать ей должное. Воспринимала она это стойко и даже делала попытки быстрее сорвать с этой неизведанной стороны завесу тайны.

- И что... все люди прятались от бомбёжек в метро?

- Ну, не все... Но многие. Кто-то тут ночевал, а кто-то постоянно находился...

- И в метро бомбы не попадали?

- Нет...

- А зачем они бомбы тогда бросали?

- Не понял....

- Ну, в смысле, вместо того, чтобы бесполезно бросать бомбы, спустились бы в метро и всех перестреляли...

Описать свой шок я всё равно не смогу. Даже пытаться не буду.

- Настя, ну они же немцы! У них наших карточек на метро не было. А там, наверху, турникеты, бабушки дежурные и менты... Их сюда не пропустили просто!

- А-а-а-а... Ну да, понятно - Настя серьёзно и рассудительно покачала своей гривой.

Нет, она что, поверила?! А кто тебя просил шутить в таких серьёзных вопросах?! Надо исправлять ситуацию! И, быстро!

- Настя, я пошутил! На самом деле немцев остановили наши на подступах к Москве и не позволили им войти в город.

Настя просветлела лицом.

- Молодцы наши, да?

- Ага - говорю - реально красавчеги!!!

- А как же тут, в метро, люди жили?

- Ну не очень, конечно, хорошо... Деревянные нары сколачивали и спали на них. Нары даже на рельсах стояли...

- Не поняла... - вскинулась Настя - а как же поезда тогда ходили?

- Ну, бомбёжки были, в основном, ночью и люди спали на рельсах, а днём нары можно было убрать и снова пустить поезда...

- Кошмар! Они что ж это, совсем с ума сошли, ночью бомбить - негодовала Настёна - это же громко! Как спать-то?!!

- Ну, это же немцы, Настя, у нас же с ними разница во времени...

- Тогда понятно...

Мы уже давно шли поверху. Обошли театр <<На Таганке>>, который для Насти был <<вон тем красным домом>> и спускались по Земляному валу в сторону Яузы. А я всё не мог поверить, что этот разговор происходит наяву. Какой ужас! Настя... В этой прекрасной головке нет ВООБЩЕ НИЧЕГО!!! Такого не может быть!

- Мы пришли! - Настя оборвала мои тягостные мысли.

- Ну, Слава Богу!

На обратном пути до метро, я старался не затрагивать в разговоре никаких серьёзных тем. Но, тем ни менее, опять нарвался...

- В следующий отпуск хочу в Прибалтику съездить - мечтала Настя.

- А куда именно?

- Ну, куда-нибудь к морю...

- Так в Литву, Эстонию или Латвию? - уточняю я вопрос.

- ???

Похоже, придётся объяснять суть вопроса детальнее.

- Ну, считается, что в Прибалтику входит три страны: Эстония, Литва, Латвия. В какую из них ты хотела поехать?

- Класс! А я думала это одна страна - Прибалтика!

Вот так вот. Одна страна. Страна <<Лимония>>, Страна - <<Прибалтика>>, <<Страна Озз>>... Какая, нафиг, разница!

- Я туда, где море есть - продолжила мысль Настя.

- Во всех трёх есть...

- Вот блин! Вот как теперь выбирать?

- Ну, не знаю...

- А вы были в Прибалтике?

- Был... В Эстонии.

- Ну и как? Визу хлопотно оформлять?

- Я был там ещё при Советском союзе... тогда мы были одной страной.

Рядом со мной повисла недоумённая пауза. Настя даже остановилась и отстала от меня. Догоняя, она почти прокричала:

- Как это <<одной страной>>?!

- Вся Прибалтика входила в СССР! Настя, неужели ты этого не знала?!

- Обалдеть! - только и смогла промолвить Настёна

Я же тем временем продолжал бомбить её чистый разум фактами:

- Щас ты вообще офигеешь! Белоруссия, Украина, Молдавия тоже входили в СССР. А ещё Киргизия и Таджикистан, Казахстан и Узбекистан. А ещё Азербайджан, Армения и Грузия!

- Грузия!? Это эти козлы, с которыми война была?!

- Они самые...

Мне уже стало интересно. А есть ли дно в этой глубине незнания? Есть ли предел на этих белых полях, которые сплошь покрывали мозги моей помощницы? Раньше я думал, что те, кто говорят о том, что молодёжь тупеет на глазах, здорово сгущают краски. Да моя Настя, это, наверное, идеальный овощ, взращенный по методике Фурсенко. Опытный образец. Прототип человека нового поколения. Да такое даже Задорнову в страшном сне присниться не могло...

- Ну, ты же знаешь, что был СССР, который потом развалился? Ты же в нём ещё родилась!

- Да, знаю... Был какой-то СССР.... Потом развалился. Ну, я же не знала, что от него столько земли отвалилось...

Не знаю, много ли ещё шокирующей информации получила бы Настя в этот день, но, к счастью, мы добрели до метро, где и расстались. Настя поехала в налоговую, а я в офис. Я ехал в метро и смотрел на людей вокруг. Множество молодых лиц. Все они младше меня всего-то лет на десять - двенадцать. Неужели они все такие же, как Настя?! Нулевое поколение. Идеальные овощи...

297871  2011-12-08 20:19:28
AVD
- Неувязочка получается. Валентин Фалин - 1926 года рождения. Не мог он смотреть на молодежь, которая "на 10-12 лет младше его" и предполагать, что это овощи. Неувязочка.

297872  2011-12-09 01:38:05
Валерий Васильевич Куклин
- К АВД

Насчет Фалина... У него такого рода "неувязочек" великая уйма. То есть фактически он почти всегда выдумывает якобы на самом деле случившиеся истории. Если это - тот Фалин, который в ЦК работал, посты занимал, то и дело по сей день из ящика умничает. Хотя есть вероятность, что его окружают именно такого рода недоделки, каковой является эта дамочка. Они ведь там - в эмпиреях - живут вне времени и вне страны, вне народа, сами по себе, судят обо всем пол собственным придумкам, которые тут же выдают за истину в первой инстанции. Типичный случай чиновничей шизофрении, так сказать.

За ссылку на "Паямть" спасибо. Я, в отличие от вас, просто пеерводу материал в дос-фйормат, а потом отпечатываю на бумагу. Большой фыайл получается, конечно, бумаги уходит много. Но - переплетешь, отложишь, книга готова, можно и знакомым, друзья дать почитать, можно самому при случае вернуться. К тому же люблю шорох бумаги под пальцами. А элекетронной книгой стал сын быловаться. Я посмотрел - ничего, читается в форнмате ПДФ колонтитутлом в 18. Только получается, что бумажная кнгига в 300 страниц там тя\нет на все 700. Тоже почему-то раздбюражает. Словом еще раз спасибо. Валерий

299180  2012-02-07 15:55:32
Ершова - Куклину
- Валерий Васильевич! Я не историк, не искусствовед, а просто читатель. Спасибо Вам за труд ощутить, осознать такую важную веху в Российской истории. Трудно сейчас обозреть весь роман, еще надо читать.

Но послевкусие осталось печальное и трепетное.

"Найди слова для своей печали, и ты полюбишь ее". (Оскар Уйальд)

Я бы перефразировала немного парадоксально, после прочтения Вашего романа: "Найди слова для своей печали, и ты полюбишь жизнь..."

Еще раз - спасибо от читателя.

299281  2012-02-10 15:23:17
Валерий Куклин
- ВСЕМ! ВСЕМ! ВСЕМ!

Меня в Интернете не раз спрашивали: зачем вы, Валерий Васильевич, так часто вступаете в споры с людьми заведомо невежественными и безнравственными? Советовали просто не обращать внимания на клинические случаи типа Лориды-Ларисы Брынзнюк-Рихтер, на примитивных завистников типа Германа Сергея Эдуардовича, на лишенного морали Нихаласа Васильевича (Айзека, Исаака, Николая) Вернера (Новикова, Асимова) и так далее. Я отмалчивался. Теперь пришла пора ответить и объясниться не только с перечисленными ничтожествами в моих глазах, но и с людьми нормальными и даже порядочными.

В принципе, я не люблю бывших советских граждан, предавших в перестройку свою страну за американскую жвачку и паленную водку с иностранными наклейками, даже презираю их, как презирал их и в советское время за всеобщее лицемерие и повальную трусость. Но судьбе было угодно подарить мне жизнь на территории, где государственным языком был русский, а меня облечь тяготой существования в качестве соответственно русского писателя. Поэтому я всю жизнь искал в людском дерьме, меня окружающем, настоящих людей, рядом с которыми мне приходилось жить. Это в науках всяких зовется мизантропией, произносясь с долей презрения. Но уж каков есть... Практически 90 процентов друзей моих предавали нашу дружбу, но наличие десяти процентов верных давало мне право почитать не всех своих сограждан негодяями и трусами. Для того, чтобы завершить сво титаническую, отнявшую у меня более тридати лет жизни, работу над романом "Великая смута" я был вынужден в период 1990-х годов принять решение о выезде за границу, то бишь в страну-убийцу моей Родины Германию, где меня вылечили от смертельной болезни и дали возможность прозябать в относительной сытости, дабы я с поставленной перед самим собой здачей справился.

Теперь роман мой завершен. Я могу сказать, что огромную, едва ли не решающую, помощь в написании оного на последнем десяилетнем этапе оказал мне сайт МГУ имени М. Ломоносова "Русский переплет" и существующий при нем "Дискуссионный клуб", где при всей нервозности атмосферы и при обилии посещаемости форума лицами агрессивными и психически нездоровыми, я встретил немало людей интеллигентных, чистых душой, умных и красивых внутренне, поддержавших меня в моем нелегком деле вольно. а порой и вопреки своему страстному желанию мне навредить. Заодно я использовал, признаюсь, "Дискуссионный Клуб" для разрешения ряда весьма важных для моего творчества и моего романа теоретических дискуссий, при анализе которых пытался отделить истинную ценность литературного слова от псевдолитературы, как таковой, заполнившей нынешний русскоязычный книжный рынок, кино-и телеэкраны. То есть в течение десяти лет я активно занимался анализом методик манипуляции обыденным сознанием масс, которые фактическии уничтожили мою Родину по имени СССР, не имещую, как я считаю, ничего общего с нынешним государством по имени РФ. Попутно выпустил две книги литературной критики о современном литературном процессе в русскоязычной среде и роман "Истинная власть", где методики манипуляции сознанием совграждан мною были обнародованы. Все эти книги стали учебниками в ряде ВУЗ-ов мира.

Для активизаии дискуссий я намеренно - через активиста русофобского движения бывших граждан СССР, ставших граданами Германии, бывшего глвного редактора республиканской комсомольской газеты Александар Фитца "перетащил" в "РП" и на "ДК" несколько его единомышленников. чтобы не быть голословным, а на их личном примере показать, что такое русскоязычная эмиграция, в том числе и литературная, какой она есть сейчас и каковой она была и во времена Набокова, Бунина и прочих беглецов из Советского Союза, внезапно признанных во время перестройки цветом и гордостью непременно русской нации. Мне думается, что своими криминального свойства и националистическими выходками и высказываниями русскоязычные эмигранты за прошедние десять лет на этих сайтах значительно изменили мнение пишущего по-русски люда об истинном лице своих предшественников. Ни Бунин, ни сотрудничвший с Гитлером Мережковский, ни многие другие не были в эмиграции собственно русскими писателями. Хотя бы потому, что не выступили в качесве литераторов в защиту СССР в 1941 гоу. Да и не написали ничего приличного, угодного мне, а не, например, Чубайсу.

Уверен, что большинство из читающих эти строки возмутятся моими словами, скажут, что наоборот - я бдто бы укрепил их мнение о том, что коммунист Шолохов, к примеру, худший писатель, чем антисоветсчик Бунин или там вялоротый Солженицин. Но. прошу поверить, философия истории развития наций, впервые оцененная и обобщенная на уровне науки великим немецким философом Гердером еще в 18 веке, говорит что прав все-таки я. Русскоязычные произведения литературы, соданные вне России, то есть в эмиграции, для того, чтобы дискредитировать русскую нацию на русском язке, обречены на забвение, ибо не могут породить великих литературных произведений изначально. Почему? Потому что они игнорируют общечеловеческие ценности и общечеловеческие проблемы по существу, существуют лишь в качестве биллетризированной публицистики низкого уровня осознания происходящих в русскоязычном обществе процессов. ВСЯ нынешняя русская литература молчит о Манежной плрщади, но уже начала кричать о шоу-парадах на площадях Болотной и на Поклонной горе. А ведь речь идет на самом деле о противостоянии какой-нибудь Рогожской заставы с Николиной горой. Никого из нынешних так называемых писателей не ужаснуло сообение о четырехкратном единоразовом повышении заработной платы сотрудникам полиции РФ. И примеров подобного рода - миллионы.

Так уж случилось, что читать по-русски следует только то, что написано о России до Октябрьской революции и в СССР. Всё написанное после прихода к власти криминального мира в 1985 голу автоматически перестает быть художественной литературой. Из всего прочитанного мною за последние 16 лет из произведений эмигрантов на русском языке я не встретил НИ ОДНОГО произведения, написанного кровью сердца и с болью за судьбу советскких народов, какие бы ничтожные они не были в период перестройки. Зато поносных слов в отношении противоположных наций встретил несчитанное множество. Исходя хотя бы из одной этой детали (а деталям равновеликим несть числа), могу с уверенностью теперь скаать, что современной зарубежноё литературы на русском языке нет и не может быть в принципе, есть лишь словесный мусор. Если таковая еще и осталась, то осталась она на территории так называемого Ближнего Зарубежья, да и то лишь в качестве вероятности, а не факта.

Никто из эмигрантов (да и в самой РФ), кроме меня в сатирическом романе "Снайпер призрака не видит", не отозвался на такое событие, как война России с Грузией, явившейся овеществлением грандиозного сдвига в сознании бывшего советского человека-интернационалиста, ставшего на сторону идеологии нацизма и пропагандистами криминаьного сознания. Практически все писатели как России, так и других стран, остались глухи к трагедии русского духа, для которого понятие "мирного сосуществования наций" было нормой, а теперь превратилось в ненормальность. И огромную роль в деле поворота мозгов нации в эту сорону сделали как раз-таки русскоязычные литераторы Дальнего Зарубежья, издававшиеся, как правило, за свой счет, но с прицелом на интерес к их творчеству не российского читателя, а западного издателя.

Потому, после зрелого размышления и осознания, что ничего более значительного, чем мой роман-хроника "Великая смута", повествущего о войне католического Запада против православной Руси, я больше вряд ли напишу, и понимания того, что без меня на самом деле в России умное и трезвое слово о состоянии страны сказать некому, все слишком заняты своими претензиями друг к другу и борьбой за кормушки, возвращаюсь на Родину. Нелегально. Потому что на Родине надо жить по велению души, а не по разрешени чиновников. Жить, чтобы бороться. А уж когда, где и как, зачем, почему и так далее - это мое личное дело.

299288  2012-02-10 19:01:22
Курдюм
- Валерий Васильевич пишет: "В принципе, я не люблю бывших советских граждан, предавших в перестройку свою страну за американскую жвачку и паленную водку с иностранными наклейками, даже презираю их, как презирал их и в советское время за всеобщее лицемерие и повальную трусость". Ну что ж, как многократно отмечалось на форуме и как он сам сообщал в Германщину Валерий Васильевич сбежал верхом на жене. Точнее, это его жена приволокла сюда силком. И обратно не выпускает.

299289  2012-02-10 19:08:12
Сергей Герман
- Курдюму.

...в Германщину Валерий Васильевич сбежал верхом на жене...

5+. Я хохотался!

299290  2012-02-10 19:41:08
Курдюм
- - Герману

Уважаемый Сергей, мой совет: плюньте на Куклина. Не тратьте на него время и силы. Ему же, то есть Куклину, совет: заканчивайте, пожалуйста, беспрестанно лгать. Можно фантазировать, можно изображать себя чудо-богатырем, но вот так бессовестно врать и оскорблять, неприлично. Вы, Валерий Васильевич, действительно можете нарваться и получить крупные неприятности. Вам это надо?

299291  2012-02-10 20:23:50
Сергей Герман
- Курдюму.

Володя, я обязательно воспользуюсь твоим советом. Я плюну Кукле в лицо.

299292  2012-02-11 02:56:38
М.П. Нет.
- Браво Валерий Васильевич! Я так и чувствовал, что вы тут экспериментируете. Германа дразните и пр. Обмельчала , конечно, русская литература! А теперь еще и вы уедете окончательно на Родину в Германию. Сдается мне, что потому и обмельчала, что подвизались в ней чаще всего совсем не русские литераторы. Не зря родилась поговорка. "Что ни еврей, то великий русский писатель"! "Чукча не читатель, Чукча писатель.!" Да и не жили долго настоящие русские писатели.Есенин.., Рубцов..., да и Пушкин.., Лермонтов... Как в том анекдоте о соревнованиях по плаванию в Освенциме: "Тяжело плавать в серной кислоте." А уж в советское время и говорить нечего... А в наше время развелось столько болтунов, что тех, кому есть, что сказать уже никто и не слушает..., да и сказать не дают. Я Вас очень хорошо понимаю... и сочувствую Вашим переживаниям!

299303  2012-02-11 15:54:01
Валерий Куклин
- Курдюму

а где же ложь в моих словах? Разве герман не САМ похвалялся тут, что п собственной инициативе отыскал в среде русских поэтов русского националиста с нацистким душком, обозвал его именем своего конкурента на диплом РП Никитой Людвигом и накатал соответствующее письмо на поэта-инвалида в Генпрокуратуру РФ? это- факт.

299319  2012-02-12 06:07:12
All http://www.liveinternet.ru/users/pogrebnojalexandroff/
- В немецком наречии слово ╚медведь╩ мёд ведающий (нем. der Bären) обозначается тем же словом, что и нести (нем. bären), звучащее как ╚бирен╩ (нем. der Bär звучит как ╚бер╩) что-то вроде ╚несун╩ и похожее на славяно-русское... ╚берун╩ (с плавающей буквой i/e), которые в свою очередь созвучны в своей первоначальной части со словом ╚бир╩ (нем. bier, англ. beer) пиво, что можно сопоставить с русским термином ╚набрался, накачен или напоен пивом╩ (╚бир-ен╩): если сравнить несущего колоду мёда медведя и изрядно подвыпившего пива мужика, то в их походке и внешнем виде можно узреть очень много общего, сообщает А.Н.Погребной-Александров в своей Занимательной этимологии.

299323  2012-02-12 09:26:52
Геннадий Абатский skalot
- Два года службы в ГСВГ, позволили пересмотреть этимологию

слова БЕРЛИН! нем. der Bär - медведь...linn- Длинный

(МЕДВЕДИЦЕ) - in ( Для женского ведь Рода )- ...lin///Нen...

Неn . Абатский... (Там А и (умлаут))

Русский переплет

Copyright (c) "Русский переплет"

Rambler's Top100