Рассказы
28 июня 2010

Сосны над маленьким прудом

Сразу через дорогу от дома лежал лес, светлый и чис.тый, сбегавший под уклон к лугу, прореженному купами деревьев. Луг упирался в два холма, на которых каждый год мотогонщики города устраивали свои родео.

Дом, двухэтажный, деревянный, с протяжно скрипящей по ночам лестницей, ей нравился. Через сдвоенное окно, выходящее во двор, был виден соседний сад с большими грушевыми деревьями, усыпанными весной крупными, белыми цветами так густо, что они казались одним громадным букетом.

Когда шли дожди, намокшие, тяжелые ветви груш наклонялись к самой земле и, упираясь в забор, выскакивали через штакетины. Белые цветы на фоне темных, мокрых досок казались жителями не сада, но таинственных джунглей, и их не.здешний аромат не давал ей по ночам спать.

Впрочем, она сознавала, что необыкновенность соседских деревьев создана ее воображением, но все равно не могла смотреть на них иначе, особенно весной и особенно в дождь.

Жизнь ее была скудна впечатлениями, это была обычная жизнь обывателя, до.бывающего себе на пищу каждодневным трудом, и это была очень однообразная жизнь, составленная из дороги на работу и обратно с забегами в мага.зины, когда у нее были деньги.

Она была очень одинока в этом городе, работа ей не нравилась, и поэтому там она коротко ни с кем не сошлась. Соседка по квартире, глуховатая, но опрятная бабка, частенько проводила свой обильный досуг за рюмочкой дешевого вина или за бесконечным прядением серой, грубой шерсти. Говорить с ней было не о чем, да бабка и не вязалась в собеседницы: ей уже не требовался человек, ей хватало себя самой и рюмочки.

Старуху навещал сын, такой же нелюдимый, как и мать. Он приносил бу.тылку вина и Варя, заходя на кухню, видела через открытую дверь в старухину комнату, как мать с сыном молча сосали вино, сидя за столом, покрытым клетча.той клеенкой.

Вскоре появлялась еще одна бутылка. Сын пил уже один под храпение матери, потом уходил. Варя слышала, как проворачивался ключ в замке, как скрипели ступени лестницы, и тонко визжала внизу пружина входной двери.

Иногда этот сын, по имени Петр, жилистый, корявый мужик с круп.ными, как у лошади, зубами, пропахший насквозь вонючим дешевым табаком, при.ходил уже пьяным и оставался у матери ночевать. По забывчивости бабка не прикрывала дверь к себе, и Варя, готовившая по вечерам сразу и ужин и завтрак, невольно видела из кухни, как пьяный Петр, осоловев, сидел на диване и, мыча, раскачи.вался из стороны в сторону, как маятник метронома.

В таком состоянии он мог пребывать часами. Однажды Варе стало жутко, она вошла, растолкала сонную бабку и указала ей на сына. Та дернула его за рукав рубахи, пытаясь остановить, но добилась только того, что тот свалился с дивана на пол и захрапел. Кряхтя, бабка сунула ему под голову подушку и махнула Варе рукой, чтоб уходила. Больше Варя не делала попыток вмешаться в их жизнь, од.нако однажды ей пришлось вызвать для бабки скорую: у той подскочило давление после очередной рюмочки.

Остальные соседи в доме были не лучше. Мужики донимали тем, что клянчили взаймы деньги на вино, потом приходили жены, плакали и просили не давать. Варе нрави.лась только рыжая Тамарка с первого этажа, работавшая уборщицей в Доме куль.туры, и ее муж Витька, пьющий, но тихий и ласковый человек.

Кроткий нрав Витьки и мирил Тамару с ним. Был он у нее уже вто.рым мужем, взял с ребенком и относился к пасынку отечески. Витька безот.казно помогал Варе, если у той случалась хозяйственная нужда в мужских руках, и реже, чем дру.гие, но все же выпрашивал денег на бутылку. Она давала втайне от Та.марки, мучаясь, однако, чувством вины перед ней.

В этом доме Варя поселилась недавно, уйдя от мужа. У нее был трехлетний сын, которого она в начале лета отвезла к матери на Украину. Лето кончалось, но мать попросила оста.вить внука еще на пару месяцев. Варя не возражала. Она еще не привыкла к своей одинокой, без мужа, жизни, еще не приспособилась к судьбе бобылки. Остуженная разводом кровь давала уже о себе знать, и Варя ночами страдала от женского оди.ночества и радовалась, что рядом нет сына, которому бы мешали спать ее ночные слезы.

Лето подошло к августу, сухому, теплому, с теплыми же ночами, овеваемыми ти.хими южными ветрами.

Варя, перекусив после работы, уходила из дома и шла к лесу. Перед входом в лес тянулась цепь небольших прудов, неглубоких, с темной непрозрачной водой. Сильные и красивые сосны смыкали над ними свои кроны, и в лучах заходящего солнца золотом блестели их крепкие, напитанные соками земли, тела.

Одна сосна росла на небольшом взгорке. Ее толстые, свившиеся в какой-то первобытный жгут корневища, были обнажены и отполированы так, что солнечные лучи на них бликовали.

Варя устраивалась на корнях, как на скамье, и частенько просиживала там до сумерек, рассеянно наблюдая неспешную жизнь природы, которая вершила свои немудреные дела, не обращая внимания на человека.

Юркие черные букашки суетились в травинках. В желто-фиолетовое пространство иван да марьи временами проскальзывали пчелы, толстая стрекоза с отвисшим брюшком зависала над травой и вдруг стремительно исчезала.

Мучительный, дурманящий аромат, исходящий от земли и растений, вызывал в Варе волнение. Ей казалось, что соки окружающей жизни входят в ее жилы и что еще чуть-чуть, и она превратится навсегда в лесную, загадочную мавку, плоть от плоти этого зеленого и безразличного к чело.веческому бытию леса.

Серенькая птичка с беловатым животиком и качающимся длинным хвостом опустилась почти у Вариных ног. Ее маленькие, черненькие бусинки глаз казались застывшими, но Варе было видно, как переливался в их глубинах огонь жизни.

Кем была для птички она, Варя, с ее большим неоперенным телом и белыми, босыми ногами, так не похожими на изящные птичьи лапки с точеными черными коготками? Опасным чудовищем или просто непонятным предметом, невесть от.куда взявшимся в ее милом птичьем мирке?

Колючая сосновая шишка ударила Варю в плечо. От неожиданности Варины ноги вздрогнули вместе со всем телом, птичка мгновенно вспорхнула, тут же растворившись в пространстве вечернего воздуха.

- Я испугал вас. Простите! - голос шел сбоку.

Варя обернулась и увидела бледного светловолосого юношу в белой рубахе навыпуск. Наверное, от этой рубахи и светлых брюк он казался таким молочно белым, похожим на росток, долгое время сидевший под землей и увидевший солнце только после того, как с его слабой стрелки сняли тяжелый ком земли.

- Я смотрел на вас долго, вы мне напомнили Аленушку с картины Васнецова, - сказал пришелец, осторожно присаживаясь на корточки рядом с Варей. -У вас ее глаза, поверьте мне, и точно такое же выражение лица!

Варя не знала, что сказать. Она не была настроена на встречу с человеком, она ходила сюда, чтоб побыть одной, она плохо понимала, о чем с ней говорит странный молодой незнакомец. Она видела только: он - странный и белый, и ей было неприятно, что он спугнул своей шишкой доверчивую птичку. И он был лишний здесь, на берегу пруда, у подножия леса.

- Нет, я - не лишний. Я - свой, вы просто еще меня не знаете. А я вас знаю, вы часто сидите здесь. Долго сидите. Пока не надвинется тень...

Он накрыл своей ладонью Варину руку, и была эта ладонь тепла, как земля. Теплая, шершавая, тяжелая, родная. Все же Варя осторожно выпростала свою руку и спросила:

- Кто вы?

Она спросила, чтобы завязать беседу с этим странным человеком, раз уж он оказался здесь. Она немного боялась его. Но ей не хотелось отсюда уходить: еще плавали солнечные лучи в ветках сосен, и с другой стороны пруда, там, где стояло два дачных домика, еще слышны были звонкие голоса детей и их смех.

Она приходила сюда слушать эти голоса и вспоминать о сыне.

- А как вы сами думаете, кто я? - спросил незнакомец и посмотрел Варе в лицо совсем так, как недавно смотрела спугнутая им птичка. И у него были быстрые, бле.стящие глаза, в которых тоже переливался и пылал огонь жизни. Но и ярость этого огня увидела внимательная Варя, и жадность, чтоб пылать без конца. И страх, что его загасят.

- Вы тот, кто подсматривает за другими в их одиночестве. Это все равно, что подслушивать, о чем человек молится. Это совсем гадость,- жестко сказала Варя и увидела, что собеседник смутился, и белое лицо его порозовело.

Странно, но это ее обрадовало. Она давно обратила внимание, что окружаю.щие люди потеряли способность краснеть и смущаться, ей было тяжело среди них, она верила всем и частенько попадала впросак. Из числа таких людей был и муж, за которого она вышла сразу после окончания техникума: в ее девичьем воображении морской офицер, несомненно, был рыцарем без страха и упрека. Пелена с ее глаз спала не сразу, года три она мучилась своим положением ненужной жены: муж, вернувшись из очередной командировки, любил погулять, ходил по ресторанам, ночами играл в преферанс со своими холостыми друзьями, а когда она приходила за ним, нехорошо ругался.

- У тебя есть сын, я вас обеспечиваю, живи матерью и хозяйкой, не ходи за мной по пятам, мужчине нужна свобода!

Когда Варя робко пыталась высказывать свои представления о семейной жизни, в которые, кстати, входила и работа жены, и совместные походы в гости, муж совсем зверел:

- Работать! - с презрением говорил он. - Да это отговорки! Погулять захотелось? Малахольная! Тебя природа такой красотой наградила, чтоб мужу угождать, а не любовникам! Не в коня корм! Прибью!

- Какие любовники?- шептала Варя. - Я весь день дома с ребенком, я в затворничестве живу, нигде не бываю!

- Откуда мне знать, что ты делаешь, когда я в отъезде? Не умеешь ты быть женой, одни фантазии, одни бредни в голове! Как с такой уживаться?

И не ужился. Бросил. Хотя и предупреждал:

- Меняйся, не та.кая мне жена нужна. Почему с порога никогда на шею не бросаешься, за руку в спальню не ведешь, почему глаза в сторону отводишь и губы кривишь? В семье должно быть все, как муж сказал. А ты?

- Эге-ге-гей! Куда вы уплыли? - слегка картавый голос собеседника вывел ее из задумчивости. - Вы вспомнили что-то не очень хорошее, я вижу по вашим гла.зам, в них печаль, в них убавилось света и зелени. Тихо, тихо, молчите, дорогая, сейчас все пройдет.

Он вдруг наклонился и прижал прохладную ладонь к Вариному лбу. Прикосновение было быстро и нежно, но она испугалась этого жеста и отпрянула.

Молодой человек засмеялся :

- Ну что вы меня боитесь? Меня не надо бояться, я тихий человек, честное слово, ти.хий! Почему мы не можем просто сидеть рядом и говорить? Что для этого надо? Что в этом особенного? Или я вам неприятен? Скажите, неприятен? Я тотчас тогда уйду!

Ей стало неловко. Он был странен. В нем была непосредственность ребенка. Только дети так беззастенчиво знакомятся. Начинают иг.рать и дружить сразу, как будто век знали друг друга. Недаром говорят "дет.ской простотой"...

- Оставайтесь, - сказала она. - Меня зовут Варя. Я тут рядом живу, вот в тех до.мах, - и она махнула рукой в сторону своей улицы.

- Тогда вы могли видеть меня из окна. Я хожу вашими дворами в свою мастер.скую.

- Вы - художник?

- С детства. Мама не хотела, чтобы я рисовал. "Ванечка будет священником", - говорила она всем, а я возьми и уйди из дому. В четырнадцать лет. Чтобы не было по ее хотению.

- Вы шутите! - вскричала Варя. - Вы смеетесь надо мной! Так не бывает.

- Почему не бывает? Что странного в моем рассказе? Почему вы мне не ве.рите?

- Вы действительно ушли из дому?

- Ушел. Я поступил в специальную школу, в интернат, я там учился, потом в художественном училище, что тут особенного? В чем здесь неправда?

- А ваша мать?

- Мама... Мама приняла постриг в монастыре. Не после моего ухода, а после смерти отца в Афгане.

Варя не знала, что сказать. Зачем он с ней так откровенен? Кто она ему? Ей хотелось, чтобы разговор их прекратился. Ей было неудобно. Тревожно. Беспокойно. Почему она слушает этого Ивана? Почему трепещет ее сердце? Как хорошо одной!

- Варя, Варя! - окликал ее Иван. - Опять вы куда - то ушли! Вернитесь, Ва.ренька, ау! Смотрите, солнце уже закатилось, стрекоз больше не видно. Идемте, я провожу вас.

Встали. Иван был высок, худ, она заметила, что в руках у него большая папка на шнурке, она сама ходила с такой папкой в своем архитектур.ном, теперь эта папка пылится где-то на антресолях у мамы, к чему она Варе!

-А я, между прочим, кончала архитектурный. Техникум. - Сказала, сама не зная, зачем.

-И ?

- И работаю в нудной строительной конторе. Еще меня оставил муж. Еще у меня есть сын, которому три года. Все.

- Вот так состоялось их знакомство, - заключил Иван. - Мы познакоми.лись с тобой, Варя, да?

- Да, - ответила она, потому что это действительно было так.

Они расстались у ее подъезда, Варе хотелось поскорее уйти, в душе нарастала тревога, зачем это знакомство, почему?

Иван спросил: - Какие твои окна?

Варя показала.

- Ты теперь чаще поглядывай в них, я мимо буду ходить, тебя высматривать, сестрица моя Аленушка!

Она выдернула свою руку из его, горячей, и бегом к себе, наверх, ключ застрял в двери, и Варя, чуть не плача, крутила его туда-сюда, пока дверь не отворилась.

Она не подошла к окну, подбежала и увидела: он все еще стоит, он смотрит вверх, сюда, длинный, худой, белый. Она покачала ладошкой - пока - и задернула поскорей штору. Комната сразу стала чужой.

Ночью ей снились ангелы. Она лежала на траве, над ней было абсолютно чер.ное небо, и оттуда, прямо на нее, медленно надвигался шар света. Он приблизился, и Варя разглядела контуры крылатого человека с нимбом - ангела. У ангела было лицо Ивана.

Он улыбнулся ей и растаял, как тает случайное, легкое облако, а из мрачной теми снова летел светящийся шар, и снова, приближаясь к ней, оказывался Иваном. И опять, и опять... пока она не проснулась.

Плохо задвинутая штора оставляла свободным верхнюю часть окна. Оттуда, с ночного неба, светила звезда, блестящая, крупная, с длинными, дрожащими лучами.

Это была любимая звезда. Варя всегда смотрела на нее, прежде чем уснуть, и смотрела, когда сон рассеивался и на душе было скорбно от одиночества, которого она знала столько, сколько помнит себя. Даже, когда рядом были мать или сын.

Теперь Варя, стараясь нигде не задерживаться, прибегала домой и мучалась, мучалась, не допуская себя к окну, которое манило к себе с такой силой, что чудилось, будто смотрит оно на нее отовсюду и ходит следом по квартире, ходит, будто пришпиленное к подолу Вариного халата.

На четвертый день к вечеру звонкий стук по стеклу окна заставил ее подойти и отодви.нуть штору. Двор был пуст, пусты были обе скамейки возле деревянного, сколо.ченного из трех досок, стола, и только в соседнем дворе, где росли груши, Варе по.казалось какое-то движение.

Невнятная тоска, которая все эти дни скреблась где-то рядом с сердцем, мгно.венно определилась в сильное беспокойство. Оно требовало действия, и Варя, на.кинув на халат кофточку, вышла во двор. Зачем? Она не знала сама.

Длиннохвостая, парадная в своей черно-белой паре, сорока ниоткуда сле.тела на забор и громко крякнула. Варя отвлеклась на нее и просмотрела Ивана.

Он тоже, как сорока, взялся ниоткуда и уже стоял возле, высокий, белый, краси.вый. Через плечо на шнурке у него висела все та же папка, да и сам он ничуть не изменился за эти три дня. И руки были такие же горячие, и те же сияющие серо-голубые глаза, светлые настолько, что казались белыми на слегка загорелом лице.

Он молчал, Варя тоже молчала, только чувствовала, как свободно стало ей, как весело. И первая взяла его за руку, подержала ее, слабо стиснула. Поздоровалась.

Стояли молча. Иван расправил ее ладонь, всматривался, водя по ней пальцем, ще.коча.

- Твоя линия жизни пересекается с моей. Дальше мы идем вместе. До конца.

- Почему именно с твоей, где это видно?

Варя, стесняясь, смотрела не на руку, на него - не шутит ли? Чистое лицо Ивана было серьезно.

- Видишь, линии на моей ладони с этого места зеркальны твоим.

Варя рассматривала Иванову ладонь, узкую, длинную, сравнивала со своей. Все так. Странно. Или страшно? Кто нарисовал эти узоры? Кто сроднил Варю с Иваном? Кто?

Пустая тишина двора, до сих пор окутывающая Варю так, что она слышала только себя и Ивана, вдруг прервалась и за.полнилась воробьиным чириканьем. Вышла соседка и начала бойко развеши.вать по веревкам мокрое белье. Веревки качались, прыгали под тяжестью про.стынь, запахло сырым. Варя сказала:

- Подожди меня. Не уходи. Я с�