TopList Яндекс цитирования
Русский переплет
Портал | Содержание | О нас | Авторам | Новости | Первая десятка | Дискуссионный клуб | Научный форум
-->
Первая десятка "Русского переплета"
Темы дня:

Нас посетило 38 млн. человек | Чем занимались русские 4000 лет назад?

| Кому давать гранты или сколько в России молодых ученых?
Rambler's Top100
Проголосуйте
за это произведение

 Романы и повести
20 сентября 2005 года

Виктория Тарасюк

 

 

ВРЕМЕНА ГОДА

 

Весна

 

(Легкомысленное)

 

Рождается человек. Маленький, беспомощный. Кушает, писает, спит. Подрастает. Входит (вползает) в мир, заботливо подготовленный его родителями. И начинает в этом мире играть, постоянно нарушая установленный порядок. Например, накрывает мусорное ведро крышкой от кастрюли или укладывает чайные ложки в папины ботинки. А дальше? Родители, или шлепают маленького героя по попке, строго внушая, что хороший(ая) мальчик(девочка) так себя не ведет, или терпеливо объясняют назначение каждой вещи. В редком случае - ребенку разрешают  играть, чтобы потом, когда он уснет, быстренько навести в квартире порядок.

Господь Бог тоже создал Свой мир. И людей, которые, играя, часто забывают о Его законах. В ответ - Отец - регулярно совмещает землетрясения, ураганы и войны с проповедью Вселенской любви и ниспосланием вполне земных благ.

Интересно, кто создал Господа Бога?

 

 

 

Искусство рассказчика

 

Наступила весна, и в психиатрическом отделении детской городской больницы разразилась эпидемия побегов. Первые вспышки пришлись на начало марта, а к маю болезнь достигла своего пика. Дети бежали. Почему? - зависит от интерпретации. Руководство твердило о неудовлетворительном исполнении персоналом своих обязанностей. Персонал ссылался на маленькие зарплаты, тяжелую работу и сволочной характер беглецов.. Дети просто не хотели находиться в больнице, которая тюрьма и отстой. А милиционер, составлявший протоколы, философски твердил о весне и ждал холодов, которые загонят нарушителей обратно. Объяснение, между тем, буквально валялось на полу, и санитарки, заходившие в палаты, чтобы убрать покинутые вещи, дважды о него спотыкались.

В это время в больнице лежал мальчик - Саша Зайцев - четырнадцати лет. Лежал давно, еще с зимы, и к началу мая терпение у него кончилось. Сашу усиленно стерегли, - имелся у него и психиатрический диагноз, и вполне успешный опыт предыдущих побегов, - никто не хотел неприятностей. Сашина история грустна и банальна, и типична для нашего времени. Впрочем, она грустна, банальна и типична для всех времен. Сашу били. Сначала мать. Потом - воспитатели в детском доме. Теперь его били в больнице - с помощью аминазина. Чиновники в гороно решали, - в какое же еще детское учреждение его можно поместить. Устав ждать, Саша попросил у меня ключ от входной двери. Я колебалась - боялась наказания, увольнения... Свой страх прикрывала рассуждениями о том, что бежать-то Саше некуда, кроме как на улицу, что его все равно поймают и накажут еще сильнее. Весна развратничала, Саша томился. В борьбе страха с гуманизмом родился компромисс, - я дам Саше ключ, но сначала - пусть он напишет письмо в гороно, вдруг чиновники пошевелятся, - надеялась на чудо.

 Еще я надеялась уговорить Сашу остаться. Для этого и принесла в больницу томик Верлена, и прочитала вслух новеллу, герой которой - ручной ворон с подрезанными крыльями - жил во дворе тюрьмы. Однажды он сбежал через дыру в заборе, был тут же пойман и возвращен на место. Озлобился. Затаился, изловчился, - из песни слов не выкинешь, - накакал в корыто, в котором жена смотрителя стирала белье. После чего был убит смотрителем. Заключенные съели героя, его мясо нашли немного жестким, но чертовски вкусным.

Кроме Саши, который остался к рассказу равнодушен, историю слушали две девочки - Лиля и Анжела. Лиля попросила у меня книгу. Недоумевая, - что может быть общего у французского символиста с двенадцатилетней эпилептичкой из вспомогательной школы, - я книгу отдала, вместе с просьбой - читать аккуратно. Через пару дней детей вывели на прогулку - в больничный дворик, огороженный высоким забором. Персонал высыпал туда же, перекрывая все  лазейки. Лиля звала меня, но я отказалась, - Зайцева на прогулку не пустили, я осталась с ним. Мой кабинет находился на втором этаже, и его окно - единственное окно без решетки - выходило во дворик. Саша влез на подоконник и высунулся в открытую форточку, переговариваясь с приятелями. Я стояла рядом, в напряжении, и держала его за штаны. Снизу доносились возмущенные крики старшей медсестры. Наконец прозвучала команда возвращаться. Саша спрыгнул с подоконника на пол, и я перевела дух. Через пять минут прибежала взволнованная Анжела с известием, что Лиля прошмыгнула за спиной у медсестры, открыла калитку и выбежала на улицу. Медсестра бросилась в погоню, Лиля - через дорогу. И угодила под колеса легкового автомобиля. Приехала "Скорая помощь" и увезла Лилю в больницу. Дети волновались, а санитарки их пугали, - и ребра Лиля сломала, и сотрясение мозга получила.

Вскоре суета стихла, - обед и тихий час. Я отправилась навестить беглянку. Она лежала в хирургическом отделении, - отделалась синяками и царапинами, а ее круглая щекастая мордашка лоснилась от удовольствия. Ничего вразумительного о причинах своего поступка Лиля сказать не могла. Я махнула рукой, - следовало бы ее выпороть, если не для ее пользы, то хотя бы для собственного спокойствия, - оставила на тумбочке апельсин и ушла домой.

Утром я успокоила детей, - медсестры, очевидно в воспитательных целях, распространили информацию, что Лиля тяжело пострадала. Верлен, подобранный накануне возле Лилиной кровати, перекочевал в тумбочку Анжелы. Через несколько дней Анжела тоже попросила у меня ключ. Я отказала, ссылаясь на то, что запасной ключ у меня один и он предназначен Саше. Анжела резонно возразила, что Саша и с ключом не сможет убежать, - как будто я об этом не знала! - потому что его усиленно стерегут, зато ей доверяют, и открыть дверь не составит для нее никакого труда. Я разозлилась, так как возила Анжелины письма - на другой конец города! - в свободное время и за свой счет, а теперешние требования попросту превышали мои возможности. Точнее - мою готовность быть последовательной в своих действиях.  Мы поссорились.

Анжела убежала на следующий день. Ей действительно доверяли, повезли на обследование, - бедолагу оформляли в детский дом, - без надлежащего сопровождения. Анжела - девочка умная, цепкая и выносливая - улучила момент и задала стрекача. И, в отличие от Лили, под машину не попала, а благополучно добежала до квартиры своей бабушки. Бабушка написала расписку, и как-то все утряслось, - хоть детский дом Анжелу и не миновал. Я, получив известие о побеге, отправилась в Анжелину палату, чтобы забрать свою книгу. Если Лиля небрежно бросила ее возле кровати, то Анжела хранила в тумбочке, вместе с дневником. Я забрала и то, и другое. Дневник я не прочла, - из пижонства - хотя он и пролежал у меня в столе несколько месяцев. Его прочла другая девочка - одна из наших пациенток - и спросила, почему я не дала Анжеле ключ. Тогда я уже могла честно признаться, что струсила.

А Зайцеву я ключ дала, как и обещала, - знала, что не убежит: процесс превращения его из узника в раба происходил на моих глазах. Его выписали через месяц, в какой-то специальный детский дом  в другом городе. Перед отъездом - вкололи очередную дозу аминазина, чтобы не убежал по дороге. Поэтому наше прощание было лишено эмоций.

После Сашиной выписки персонал больницы вздохнул с облегчением, - побеги на некоторое время прекратились. Верлена в расчет  не приняли, да вряд ли и заметили, - хотя дважды натыкались на черный томик, но никто не открыл.

 

Примечание: из этических соображений имена детей не изменены.

 

 

Страсти по Бразилии

 

В небольшом провинциальном городке - российском - жил мужчина, которого любили две женщины. Для мужчины такое положение дел было привычным. С детства вокруг него крутились и мама, и бабушка - чем не объяснение. Возможно и другое: мать больше любила младшего брата, и мужчина судорожно доедал манную кашу. Во всяком случае, одна из женщин - психолог - умела долго и красиво говорить на эту (или любую другую) тему. Ее соперница собиралась сражаться до конца. Чувства мужчины никого - и его самого тоже - особенно не интересовали. Психолог умело демонстрировала качества, приписываемые представителям ее профессии: выдержку, такт, готовность принять чужую точку зрения и чувство юмора, помогающее смотреть на ситуацию чуть-чуть сверху и со стороны. Но однажды честно спросила себя, чего  она хочет. Получив ответ, не упала в обморок, а прямиком направилась к другой.

Попав в квартиру, она тут же - в коридоре - вцепилась сопернице в волосы, рванула ее на пол и отхлестала заранее вынутым из джинсов ремнем, - та и пикнуть не успела. После чего вышла в предусмотрительно не запертую дверь.

Женщина шла по парку, раскинув руки, - а стояла середина октября (осени) - и ощущала удивительную легкость во всегда сдержанных плечах.

В это же время смуглый темноволосый мужчина - плоский живот и легкая седина на висках - вернулся после утренней пробежки по набережным Рио-де-Жанейро (где середина октября означала весну) в свою семикомнатную квартиру на пятом этаже, выпил стакан апельсинового (ананасового) сока и уселся за письменный стол - доделывать сцену, съемки которой были назначены на послезавтра. В конце предыдущей серии взбалмошная Лусия ворвалась в дом кроткой Селии и избила бедняжку до полусмерти. Теперь она - по замыслу режиссера - направлялась на квартиру к Алехандро - сварить любимому кофе и пожелать доброго утра, беспечно болтая о предстоящей свадьбе. Но эта Лусия такая сумасбродка! - сценарист вспомнил копну непослушных кудряшек - к тому же у нее частенько пахнет из подмышек, да и мясо она ест с луком, не задумываясь о свежести дыхания. Сценарист замялся на мгновение, предвкушая неприятный разговор с продюсером, - Лусия остановилась у подъезда дома, где жил Алехандро, и вдруг увидела, что улица тянется дальше, а за ней - множество других - незнакомых - улиц, тонущих в голубом облаке утреннего смога. И она отправилась дальше, и шла, раскинув руки, даже после того, как полноватая одинокая женщина, мечтающая о большой любви, щелкнула выключателем, отправляя Лусию в небытие.

 

 

Лето

 

(личное)

 

Я люблю свои сны - таинственные послания в конвертах заката. Тот, кто их создает, использует краски дня, разрывая и накладывая друг на друга впечатления жизни - видимой, но не всегда понятной. Я тоже разрываю - фотографии в журналах - заполняю цветными кусочками невнятные контуры на белом листе бумаги. Картина оживает. При желании можно проследить происхождение каждого фрагмента: это небо было  шоколадной оберткой, а этот лист - рекламой магазина. Кто-то скажет, что я занимаюсь творчеством. Но я всего лишь отвечаю своему невидимому корреспонденту.

Я люблю свои сны и того, кто их создает.

 

Открытие мира

 

И зимой, и летом трамвай похож на консервную банку. Зимой его тонкие стенки надежно отгораживают кусочек тепла, летом - концентрируют уличную жару, до предела уплотняя пассажиров и воздух. Но и летом случаются дни, когда железная коробка воспринимается как защита, а не прототип газовой камеры - во время дождя. Сегодня тоже шел дождь. Он начался еще в центре города, а на окраине достиг размеров ливня. И   пассажиры, покинувшие вагон, растерянно озирались - они могли промокнуть или через десять минут, стоя под деревьями, или через минуту - на пешеходной дорожке. Несмотря на очевидную бесполезность ожидания, лишь несколько смельчаков двинулись вперед. В их числе - молодая - точнее, ее следовало бы назвать молодящейся, но она не молодилась - женщина в короткой юбке и неудобных босоножках. Через мгновение она вымокла до последней застежки на лифчике, разжала руки, раскинула их, подставляя тело холодным струям, пошла неторопливо, даже изящно - каблуки мешали пуститься бегом и хоть немного согреться.

Ангел-хранитель, добросовестно следующий над правым плечом, недовольно поморщился - белые крылья отяжелели, каждый взмах давался с трудом. Более опытные коллеги давно отказались в городских условиях от традиционного оперения, заменив его  компактным моторчиком, а некоторые - в основном, работающие с бизнесменами, - даже внешне перестали отличаться от искусителей из преисподней. Но этот ангел был юн, романтичен, мучился любопытством - вполне извинительным - почему его, отличника и гордость выпуска, отправили опекать ничем не примечательную женщину средних лет, живущую в небольшом провинциальном городке? Словно распорядители выпуска ничего не знали о его высоких достоинствах - маловероятно! - или решили преподнести ему урок смирения.

Он безропотно принял назначение и теперь томился - неизвестностью и скукой. Его подопечная не давала возможности как-то обозначить свое присутствие, соперник - представитель другой стороны - не путался под ногами, и школьных товарищей он ни разу не встретил. Другие ангелы, изредка попадавшиеся в трамвае или магазине, имели озабоченный вид, усмехались, глядя в его потерянное лицо, даже слегка презирали - тайно, но ощутимо. О таком ли начале карьеры он мечтал? В своей разочарованности он дошел до того, что начал сомневаться в мудрости решений Великого Отца, винил недоброжелателей в тайных кознях - несомненно, своим отказом сообщить надзирателю о содержании разговоров, ведущихся в общей спальне после отбоя, он настроил против себя не одну влиятельную фигуру. Винил и собственную скрытность, граничащую с гордыней - даже с любимым Наставником не поделился заветной мечтой: охранять душу младенца, растить, учить, воспитывать - пройти человеческий путь от начала до конца - быть незримым советником, верным другом, надежной опорой, проводить к последнему пристанищу и получить заслуженную благодарность. Правда, ходили слухи, что младенцы отнюдь не так невинны и чисты, как пытаются представить Учителя, что младенческие души переполнены агрессивными и сексуальными желаниями. Ангел  слухам не верил. Но любопытство первого ученика - назойливая муха! - не давало покоя, хотелось узнать, что в клеветнических нападках ложь, а что... - тут ангел в ужасе остановился - и он еще смеет роптать на свою участь! - и вернулся к исполнению своих прямых обязанностей, благо женщина, наконец-то, пришла домой.

Квартира встретила тишиной и одиночеством.   Предусмотрительно запертые окна и балконные двери уберегли комнаты от дождя, но помогли запахам тлена, которые всегда присутствуют между вещами, покинутыми - на время или навсегда - их хозяевами, и прячутся от сквозняка жизни под кроватями, выйти из убежищ и завладеть пространством. И если на улице ангел ежился от дождя, то в квартире - от тоски, пока женщина беспечно разбрасывала по стульям мокрую одежду. Потом она повернула кран в ванной, и он, не покидая своего, уже привычного, места на краешке книжной полки, ощутил, как белая посудина наполняется горячей водой, почувствовал тепло, поднимающееся кверху влажным паром. Включив воду, женщина проследовала на кухню, щелкнула дверца холодильника - ангел напрягся - но его подопечная сделала всего два глотка из высокой бутылки с узким горлышком - маленькая бомбочка мирно взорвалась в животе, отпуская туго закрученную пружину - ангел слизнул несколько соленых капель с верхней губы. Он боялся и плакал от стыда за свой страх. Множество других ангелов - печальная статистика подтверждала рост их числа - не имея сил бороться с пагубным пристрастием и мужества признать свою некомпетентность, изо всех сил скрывали - как будто можно было это скрыть! - истинное положение вещей и делались зависимыми - не от тайны, и не от подопечных - от своего места над их правым плечом. А он - из-за обиды! - не только не спросил о судьбе своего предшественника, но и невнимательно слушал инструкции Наставника во время их последней прогулки по школьному саду.

Наставник - в образе Мудрого Старца - чуть усталый, но благожелательный, медленно ступал по дорожке. Ангел, уже зная о назначении, позволил себе выразить неудовольствие излишней порывистостью движений, неуместной в атмосфере покоя, окружавшей Учителя. Но Наставник, словно не замечая детской обиды своего собеседника, обращался к нему - это он сейчас понимал - как коллега к коллеге, пусть менее опытному, но равному.

- Тебе повезло, - говорил он ученику, смягчая плавностью речи угловатость его движений, - твоя подопечная сейчас в отпуске, ее родные - в отъезде. У тебя будет возможность познакомиться с ней поближе, не отвлекаясь на внешние факторы - эффектные, но бесполезные для твоей миссии.

Ученик молчал, мысленно прокручивая - в который раз! - бесконечное "за что?". Учитель продолжил - в будущее.

- Твоей главной задачей станет наблюдение. Попытайся не столько понять, сколько почувствовать. Не вмешивайся. Воздержись от оценок. Тебя не будет донимать оппонент..., - (ученик невольно поджал губы - даже в этом удовольствии ему, постоянному победителю многочисленных диспутов с врагами  Престола, было отказано) - голос Наставника впервые дрогнул то ли насмешкой, то ли сочувствием, - своего главного противника ты увидишь в зеркале, - пауза, - и смотри на это назначение как на продолжение образования.

Если бы не желание сохранить лицо, ангел непременно потребовал бы объяснений относительно последнего предложения. Очень уж оно отдавало ересью, тайно передаваемой из уха в ухо в тесном коридорчике перед отхожим местом. Ангелы учатся у людей. Об этом шептались, но услышать такое из уст самого Наставника... Да, о многом он не спросил, увлеченный обидой. Спустя неделю, обида потеряла первоначальную свежесть, но смысл назначения не стал яснее.

Шум воды стих - ванна наполнилась. Женщина взяла полотенце, халат, книгу и скрылась в облаке пара. Ангел растерялся. Уже несколько дней он читал эту книгу вместе с женщиной, выглядывая из-за ее плеча. Это была одна из тех книг, в которые его неудержимо тянуло заглянуть, в Небесной библиотеке она хранилась в отделе для Посвященных - предмет его честолюбивых устремлений, а здесь - на земле - запретный текст небрежно перекочевывал с дивана на стол, повинуясь прихотям хозяйки. А сейчас женщина возьмет книгу в ванну и будет читать, лежа в горячей воде. И он пропустит несколько страниц. Инструкции, регламентирующие степень близости ангелов с их подопечными женского пола, были строги, нарушители карались отлучением от чина, но ведь не стремлением к тайным утехам руководствовался он, проникая в узкую щель между стеной и дверью. Поэтому и глаза прикрыл и дыхание придержал, - юркнул тихонечко за левое - правое в воде - плечо и уткнулся в белые листы, испещренные черными значками. Но то ли из-за теплого влажного пара, окутавшего его хрупкое тело, то ли из-за смущения, буквы расплывались перед глазами, не складываясь в слова. Разумнее всего было бы вернуться в комнату, особенно после того, как женщина, наскучив чтением, вложила несколько шпилек между страницами, закрыла книгу и небрежно отбросила ее на резиновый коврик - пристанище для  домашних тапок. Но ангел остался. Даже когда женщина, потянувшись, принялась гладить свое тело под тонким слоем горячей воды. Он остался, - ничего не видел и только чувствовал толчки в висках и странную сухость губ - возле воды.

Ангел вернулся в комнату - вместе с женщиной. Долго и коротко дышал на книжной полке, пока она расхаживала от окна к двери - розовая, мокрая, голая, - роняя капли воды на ковер. Потом завернулась в полотенце, подсела к столу. Ангел подлетел поближе. Женщина писала. Синие строки - ровные и резкие - ложились на бумагу. Ангел прочитал - из-за плеча.

Льет дождь - спасатель и спаситель -

поток, река...

Коварный ангел-искуситель

не без греха -

Ангел покраснел. Женщина продолжила.

 

в уюте уцелевших комнат

хранит мои

воспоминанья и напомнил

мне о ...

Женщина остановилась, отложила ручку. Он вспомнил, что еще ни разу не видел ее глаз. Она встала из-за стола. Он - перечитал строки, посвященные ему. И понял смысл своего назначения.

 

 

 

Картина

 

Обо мне говорят, что я зла, завистлива и жадно стремлюсь завладеть всем, что попадается на моем пути. Неправда. Любой, кто позволит себе беспристрастно взглянуть на результаты моей деятельности, согласится - мной руководит лишь стремление к совершенству. Точно так же, любой непредвзятый критик, хоть немного знакомый с законами гармонии, подтвердит - картина, на которой изображены только три предмета, не может считаться завершенной. Ибо три - число острое, страстное и желчное, внутри которого невозможно достичь равновесия, только большинства. И эти строки я пишу не для того, чтобы опровергнуть выдвинутые против меня обвинения - напротив, я охотно признаю их справедливость, особенно в части, касающейся мотивов, побудивших меня совершить такую странную покупку. Иначе говоря, я не отрицаю, что вначале мной двигала лишь страсть к приобретению. Но не эта ли страсть толкает нас на поиски все новых фрагментов, из которых, в конце концов, и образуется наша целостность?

Несомненно, найдутся скептики, убежденные сами или старательно убеждающие  других в невозможности заполнить внутреннюю пустоту внешними средствами. Но пусть хоть один из числа этих сладкоголосых сирен ответит на простой вопрос: может ли пустота проявить себя иначе, чем на фоне изобилия? Или прибавляя пустоту к пустоте, они надеются получить бесконечность? А может, проблема заключается не в приумножении внешнего или внутреннего, а в рациональном распределении уже имеющегося? Откровенно говоря, я не знаю ответов ни на эти, ни на множество других вопросов, возникающих в пространстве между мной и моей картиной, и могу лишь последовательно и, по возможности, честно рассказать о событиях, приведших к ее завершению.

Итак, я решила купить проститутку. Зачем? Ну уж не для того, чтобы использовать ее для известных нужд. И не думайте, что мне легко было решиться на столь необычный поступок - ни внешность, ни привычки, ни образ мыслей не выделяли меня из общей массы так называемых нормальных людей. И немало ночей провела я без сна, пытаясь разрешить вечную дилемму: следовать ли мне своим побуждениям или оставаться в согласии с окружающими. Напрасно некоторые горячие головы, регулярно впадающие не в ту, так в другую крайность, пытаются убедить доверчивую публику, что человек, следующий своим путем, автоматически приходит к согласию с собой, которое, столь же автоматически, компенсирует потерю привычного окружения. И те несчастные (или наивные), бросившиеся под влиянием этих, в высшей степени волнительных, речей в неведомые дали, очень скоро на собственной шкуре познают горькую истину: ничто так далеко не уводит от душевного равновесия, как попытки самосовершенствования. И тогда новообращенные быстро бегут назад, смущенно оправдывая собственную неосторожность вмешательством потусторонних сил. А остающиеся на пути совершают печальное открытие: их прежнее место, обеспеченное, как им казалось, священными правами рождения, оказывается занятым, и им , волей неволей, приходится двигаться вперед. Кто-то, возможно, и обретет некое иллюзорное пристанище, бледную копию предыдущего, большинство...

К сожалению, собственную глупость я не смогу оправдать даже увлеченностью.  Напротив, все мои чувства восставали при одной только мысли, что мне придется делить тихую, уютную, такую приспособленную для размеренной жизни и неспешных трудов, аккуратно вылизанную и элегантно обставленную квартирку с существом, одно имя которого вызывает у меня приступ рвоты и неудержимое желание вымыть руки. Я собралась посеять бурю, пожать ураган - включить проститутку в свою жизнь. Хватит ли у меня  сил? Право, если бы я начала раздумывать над этим вопросом, то и сейчас бы сидела на балконе, мерно раскачиваясь в кресле, вместо того, чтобы пожинать плоды, обильно сдобренные горечью.

Так или иначе, но однажды вечером, в самом начале лета, я вышла из дома, прихватив с собой порядочную сумму денег. Кто-то, возможно, удивленно вскинет брови, кое-кто - обвинит меня в скаредности, и наверняка, каждый, читающий эти строки, откажется поверить, что домой я вернулась на общественном транспорте, и путь от трамвайной остановки к дому прошла пешком, ведя за руку бледное, словно присыпанное мукой существо.

Наутро меня разбудили невнятные чавкающие звуки, прорвавшиеся сквозь пелену сна и  одеяло на голове. Некоторое время я оставалась в кровати, лениво пытаясь определить их происхождение. Наверное, это вода бежит по трубам, исправно вращая счетчик, и мне нужно встать и поправить ручку унитаза. Ах, как не хочется! Подниматься во время короткого промежутка между комариным пением и жарой! - когда так хочется раскинуться, вытянуться и досмотреть сон, терпеливо ждущий своей очереди на подушке. Лучше плюнуть на экономию. Но журчание упорно вползало в уши, мешая расточительности проявить себя. Я откинула одеяло и поняла, - звук доносится из соседней комнаты. Сразу навалилась усталость - воспоминание о том существе - за дверью - ноша, беспечно взваленная на плечи.

Проститутка, накинув ситцевый халатик, который я накануне заботливо разложила на ее кровати, сидела за письменным столом, меланхолично перемалывая крепкими зубами листья герани. Цветы она, надо полагать, съела раньше. Я вздохнула и отправилась на кухню. С этого мгновения моя жизнь превратилась в молчаливый и беспощадный поединок. Не с тем белесым существом, что ело, пило, оправлялось, сопело возле моего кресла, выползало на балкон, подставляя солнцу блеклое, никогда не загорающее тело, и которое я, сделав несколько быстрых глотательных движений, брала за руку - вела на прогулку или укладывала в постель, а утром, брезгливо морщась, бросала в стиральную машину влажную простыню. Нет. Я боролась со своим желанием перекинуть ее тощее тельце через перила - вниз - на ступени крыльца. Удерживал страх - вдруг она не умрет сразу, а будет кричать, и соседи, возмущенные шумом, потребуют от меня убрать мусор, мешающий им заходить в подъезд. Или - того ужаснее - зацепится за дерево, и жди - пока ее склюют птицы. Гораздо проще было бы открыть входную дверь - гуляй на все четыре стороны! - и бог с ними, с деньгами. Но вдруг она вернется? Любопытные соседи на лестничной площадке - кто это так громко стучит в мою дверь? Недоуменные взгляды, осторожные вопросы, шепот за спиной... Нет уж, лучше я потерплю. Подожду. Чего? Я и сама не знала. Действовала, как автомат: каждое утро открывала дверь в спальню, вносила очередную порцию веток, улучив момент, когда она сидела на балконе, убирала комнату, меняла белье. С каждым днем проститутка двигалась медленнее, ела больше, ее взгляд - если только такое возможно - становился бессмысленнее, а из уголка вялого - в покое - рта текла слюна. Ее тело пропиталось ленью и увеличилось в объеме, а вскоре она прекратила даже необременительные вылазки на балкон, предпочитая весь день проводить в постели, только челюсти исправно работали, перемалывая листья. А я целый день прислушивалась к звукам, доносящимся из  спальни, и, едва возникала пауза, бросалась туда со свежей порцией корма, отводя взгляд от невнятной массы медленно застывающего стекла. Но, примерно через месяц, не выдержав напряжения, я приняла сразу две таблетки снотворного и придвинула диван к  двери - спать.

Просыпалась долго, -  неспешно выплывала из мягкого и сладкого тумана. Чавкающий звук не возобновлялся - час, другой... Надо признаться, я колебалась  у двери в ее комнату. Наконец -  резко толкнула. Листья, устилавшие пол, с шорохом придвинулись к стене. Проститутка лежала на кровати, завернутая в простыню. Словно туман от снотворного не рассеялся, а уплотнился, затвердел и упрятал ее тело в надежный кокон. Так легко было взять эту простыню за четыре уголка и - на вытянутой руке - отнести на помойку. Но страх исчез. Осталось  отвращение.

Я привела комнату в порядок - начала постепенно возвращать себе потерянную было территорию. Пока еще не решалась сидеть за письменным столом, как прежде - лицом к окну, но устроиться в кресле с вязанием в руках мне было вполне по силам. Сейчас не припомню, сколько дней прошло в ожидании. Знаю лишь, что почти перестала выходить из дома и даже из комнаты, а друзья, пытавшиеся в те дни связаться со мной, отмечали и напряженность в голосе,  и мое нежелание отвечать на любые вопросы. Ничего удивительного - я сосредоточила все внимание на едва обозначенных звуках внутри кокона, скорее придуманных, чем услышанных мной. И все же - упустила превращение - закрыла глаза, как показалось - на несколько мгновений. Устали веки, резь, невольные слезы - вязание давно валялось на полу. А открыла - и на кровати уже лежало иное существо, еще белое - под цвет простыни, с непривычно вывернутыми руками и коленями, прижатыми к голове. За изгибами конечностей угадывалось тело, тяжелое и неуклюжее, в складках прозрачной ткани. Существо едва заметно вздрагивало. Я сползла с кресла, невесомо перебирая ногами, взяла на кухне давно приготовленную трехлитровую банку из-под персикового компота, перевернула ее горлышком вниз и аккуратно накрыла бывшую проститутку. И вовремя. Бабочка на простыне развернула  бесцветные, крылья и, неловко ими взмахивая, приподняла над кроватью толстое мохнатое тельце.      Ее крылья постепенно приобрели розовый, по краям переходящий  в коричневый, оттенок. А тело осталось таким же неуклюжим. Поэтому, бабочка летала тяжело, а уткнувшись в стенку банки, лениво сползала вниз. Через несколько дней она затихла. Выждав некоторое время, я убрала банку и аккуратно - пинцетом - перенесла бабочку на картину. Теперь она беззаботно порхает над зеленой лужайкой, на которой маленький мальчик позабыл свои игрушки: мячик, ведерко, совок...

Я отправила картину на выставку, и, при случае, охотно рассказываю посетителям историю ее создания - ловлю выражения чужих лиц. Кто-то вежливо отводит глаза, кто-то - бормочет банальности об искусстве, требующем жертв. А вчера незнакомая девушка, внимательно разглядев бабочку, сказала, что это - Bombyx mori (шелкопряд тутовый), который рождается с недоразвитым хоботком, не может питаться и вскоре умирает.

 

 

 

Осень

(ехидное)

будущем Америка  станет стратегическим партнером России, как и Китай, и Индия..."

(из интервью министра обороны программе "Намедни").

Диалог перед телевизором.

Дочь: Против кого же будем партнерствовать?

Отец: Надо полагать, против международного терроризма.

Дочь: Это каких же размеров должен достичь международный терроризм? Нет, уж, пусть лучше Америка никогда не станет нашим стратегическим партнером.

 

Красная осень Винсента Ван Гога

Винсент Ван Гог умер в половине второго утра 29 июля 1890 года. Днем  раньше он выстрелил в себя из пистолета на краю пыльного пшеничного поля. Время между выстрелом и смертью прошло в разговорах с братом. Потом все кончилось - тело обмякло, душа улетела, наполовину безумная, наполовину изъеденная тоской.

Комментарий:

-         Снег!

-         Винсент, ты видишь белый?

- На север.

Ему тотчас доложили о выстреле. Дежурный ангел, старательно кося глазом в сторону и изображая полнейшее равнодушие, выговаривал подробности происшествия - незначительного, неловко даже и беспокоить - не забыв, впрочем, упомянуть, что в приемной ожидает бледный покровитель католического Овера, позабывший с перепугу, что самоубийца - лютеранин. Ангел бесстрастно ронял слова, предусмотрительно укрывшись от возможного гнева за спинкой кресла. Но Источник гнева растерянно молчал. За растерянностью скрывалась досада: рыжебородый сумасброд, стремясь сохранить остатки своего жалкого разума, сорвал Его смутный, и оттого казавшийся особенно значимым, замысел. Но Он не мог отдаться досаде - слишком много глаз следило за Ним, и слишком много дел требовали Его вмешательства, в том числе - небходимость решить судьбу отступника. Конечно, по правилам грешника следовало бы просто сбросить во второй пояс седьмого круга, но, во-первых, он был художником, а значит - исключением, во-вторых, своей самовольной кончиной в какой-то мере поставил себя рядом с Ним. "В подвал", - коротко бросил Он вправо, не поворачивая головы. Не хватало только, чтобы прислужник увидел выражение Его лица. Сегодня Он был Стар, но не Мудр. Раздавлен.

Комментарий:

Сколько волка ни корми, все в лес глядит. Пословица.

 

Винсент выдохнул в последний раз возле задремавшего в кресле Тео и, радуясь вновь обретенной свободе, ведь нового вдоха - натянутого поводка - не последовало, понесся, словно школьник, отпущенный на каникулы посреди учебного года. Первый же проблеск заставил прибавить скорость. Но тоннель закончился тупиком. Удар о стену, и несколько мгновений мучительного недоумения - уже невозможно обманываться, но и назад повернуть тоже невозможно. Ржавая решетка, скрипнув, сблизила створки. Ловушка захлопнулась.

Комментарий: Не все золото, что блестит. Из Устава фальшивомонетчиков.

 

Винсент огляделся по сторонам. Эта комната ничем не отличалась от тех, где прошла его жизнь. Он провел рукой по стене и ощутил ее шершавое тепло. Свет, падавший отовсюду, своей равномерностью напоминал свет в студии, но был лишен бликов и казался плоским. Такими же плоскими казались деревянная кровать, покрытая соломенным матрацем, медный таз в углу, продавленный стул с взгромоздившимся на него ящиком для красок. И даже тьма, начинающаяся сразу за решеткой, была лишь фоном аккуратно нанесенным на лист бумаги. Еще удивляло отсутствие запахов. Сухие стены не пахли даже пылью, не говоря уже о штукатурке. Солома - у Винсента не нашлось слов, чтобы описать свои ощущения; он сунул руку в матрац вытащил клок - несомненно свежая, но какая-то неживая. Та солома, которой он набивал свои многочисленные матрацы, пахла солнцем и - как обещание - свежевыпеченным хлебом. И даже в лечебнице - Винсент стиснул руками голову - последний приступ, после которого он сбежал из Сен-Реми - он с ужасом вспомнил день в начале апреля, когда сознание вернулось в нему, и запах, издаваемый матрацем, уже нельзя было не замечать.

Комментарий:

Крыши в Гааге.

-         Карандаш! Белой бумаги!

Чего не отдашь

за сказку, способную скрасить жизнь.

Крыши в Гааге- дорога в Париж

 

Тогда же он пытался отравиться. Хотя до болезни частенько одолевал Тео просьбами о красках, щедро клал их на холст, как сеятель, уверенный в будущем урожае, мучился, если приходилось брать в руки карандаш - и съел в один присест.

Комментарий:

-         Винсент! Хотя бы часок со мной.

Стемнело - беспомощны кисти.

Письмо брату - пришли еще красок - жизни.

 

Чтобы отвлечься от горестных воспоминаний, Винсент подошел к ящику и наугад вытащил тюбик - искал желтую краску - сначала я нарисую небо, что смотрело на меня слепым белым глазом еще позавчера - выдавил содержимое на левое запястье - красная! (он редко пользовался красной краской, как основной ) - и поднес запястье к лицу. Удивительно, но эта краска издавала запах, то ли запах, то ли вкус - крови. Невольно вздрогнув, Винсент вытер руку о стену и, подавляя брезгливость принялся разглядывать оставшийся след. Такой же, как и на земле в первые мгновения после выстрела, пока красные капли, смешавшись с пылью, не превратились в зловонные черные пятна - хорошую приманку для мух. Винсент бросил тюбик в ящик и вернулся на кровать - ничего, кроме цвета свежей крови, брызнувшей на землю, и цвета земли, эту кровь впитавшей, он здесь не найдет. Да и что еще оставалось ему после десяти лет каторжного труда? Он не вернул долг брату и умер, как и обещал. Зато теперь, избавленный от чувства вины перед Тео, он не будет спешить. Пусть Тот, кто отмерил ему его долю немного подождет. С этой мыслью он вытянулся на кровати. Закинул руки за голову, закрыл глаза. Но вскоре понял, что не сможет уснуть - вздохнул и принялся за работу.

 

 

Комментарий:

Синее - желтое,

хлеба-кипарисы,

Прованс - Овер...

Добавить красного -

коричневая (смерть)

земля, на которой подсолнухи и хлеба.

 

Ему рассказывали о происходящем в подвале ежедневно, во время утреннего приема. Хотя Он ни разу не задал ни одного вопроса. Впрочем, докладчика Он тоже ни разу не прервал. Хитрый секретарь приберегал эти сообщения напоследок, когда большая часть просителей уже покидала обитель, более или менее удовлетворенная принятыми Им решениями. Оставался лишь узкий круг и воцарялась скука. Его уже не забавляли споры приближенных, служившие неизменным развлечением на протяжении последней тысячи лет. Зато долгое знакомство избавляло от церемоний, необходимых при общении с непосвященными. И Он мог, откинувшись в кресле, принять чашечку горячего кофе из рук доверенного слуги, в то время, как свита за Его спиной старательно опустошала столик с закусками. А секретарь, почтительно обождав, пока Он сделает первый глоток, завершал доклад беглым упоминанием о запертом в подвале художнике.

Комментарий: Утро вечера мудренее. Мысль секретаря.

 

Он кивал головой и взмахом руки отпускал секретаря, рассеянно прислушиваясь к шуму в глубине комнаты. Потом допивал кофе и удалялся в кабинет. Ближе к вечеру, когда молчаливая суета, отполированная бесчисленными повторениями, отчасти стихала, и близилось время заключительной медитации, опытный секретарь делал краткий обзор дня, тщательно избегая неприятных тем, способных нарушить Его сосредоточение. Поэтому об окончании работы Он узнал Сам. Проснулся ночью от резкого укола в седце. Некоторое время оставался в кровати, нелепо надеясь что боль утихнет сама собой.

 

Комментарий:

Одиночество-боль,

моя кожа - граница,

глаза - бойницы,

Огонь!

Устоять, сохраниться, случиться.

Потом? -

белая птица закричит вороньем

Потом с трудом приподнялся, опираясь на спинку кровати, и осторожно встал на ноги. Сердце - кувшин, до краев наполненный кровью, - не расплескать! Мальчишка-слуга дрых на коврике перед дверью в спальню, - можно не изображать величие и суровость. Потирая правой рукой грудь и слегка приволакивая левую ногу, Он прошел мимо двух стражей, чьи глаза всегда обращены внутрь, и отворил неприметную дверцу в углу кабинета. Вниз.

Заключительные мазки Винсент наносил пальцами. Чтобы освободить стены, он сдвинул всю мебель в середину комнаты, а из стула и ящика соорудил стремянку. Работал без отдыха и досадовал, что не может рассказать Тео о своих новых картинах. "Дорогой брат, - мысленно повторял он, смешивая краски и осторожно пробуя их на стене, - сегодня я закончил "Сбор оливок". Усталые деревья на переднем плане освободились от плодов и тихо шелестят поблекшими листьями. Этот тон исполненного долга дался мне нелегко. Он жесток и равнодушен одновременно. Плоды рассортированы по размеру и уложены в высокие корзины, прутья которых кое-где блестят свежим маслом, - нужно торопиться с отправкой. Вздыбившийся на полгоризонта пресс ждет новой порции, а грузчики, машинально опрокидывающие содержимое корзин в общую емкость, ждут перерыва на обед. В противовес стихии "Листопада" в этой картине я стремился добиться впечатления предопределенности, вписывающей хаос отдельной жизни в гармонию нового порядка. И, кажется, мне это удалось. Моя болезнь.". Предложение оборвалось. Винсент говорил красками и замолчал, когда они кончились.

В коридоре стояла тишина, не нарушаемая даже звуком Его шагов. Он ступал размеренно, чувствуя, как с каждым шагом уходят усталость и боль. Все, кто присутствовал  по утрам в Его приемной, провели в подвале некоторое время. Но никто не решался спуститься дважды. Коридор закончился тупиком, - выход и вход уравнялись в правах. Он остановился, молчаливо признавая правоту художника. Ни один человек, использующий обычные человеческие средства, не сможет выразить полноту Его безумия. Другие люди попросту сочтут такого смельчака помешанным, - его картинами заделают дыры в сарае, а книгами - растопят камин, - из чувства самосохранения. И ему, если Он хочет расширить границы Своего познания, придется искать новые пути. Ведь мир, где человек - небрежный мазок на холсте мироздания, обозреть который целиком только в Его власти, уже существует, пусть и спрятан пока глубоко в подвале.

Закончив осмотр, он развернулся и медленно направился к выходу. Сзади послышались настигающие шаги. Пусть. У Него довольно стражников и служников, готовых обласкать измученную душу и указать ей ее место.

Тео прибыл через шесть месяцев, 25 января 1891 года, с большим запасом желтой краски. Он опоздал, - цвет эпохи уже определился.

Без комментариев.

 

 

Закрытый город

 

Военный совет длился три часа. Никакого решения принято не было. Юный император смертельно скучал, слушая рассуждения старых генералов. Бравые вояки, проведшие с его отцом не одну победоносную компанию, отличались потрясающим слабоумием, усиленным непрерывными успехами. Решения, которые они предлагали, опирались на боевой опыт и знание стратегии: впереди - ударная группировка, уничтожающая живую силу противника, а заодно - крепостные стены и прочие сооружения; позади - обоз и инженерные части, которые должны эту группировку кормить и восстанавливать разрушенное, дабы при необходимости запланированного отвода войск (изящная замена некрасивого слова отступление), было бы, где укрыться. В данном случае привычная схема не срабатывала, но генералы упорно пытались внести в нее различные усовершенствования, громоздя одну нелепицу на другую, вроде использования для снабжения воюющей армии дрессированных орлов или пузырей из бычьих кишок, наполненных горячим воздухом, вместо того, чтобы предложить нечто действительно новое или попросту отказаться от наступления. Сам император склонялся к последнему варианту, не понимая, зачем вообще понадобилось воевать с мирным и небогатым соседом, до сих пор не доставлявшим империи никаких хлопот - в легенды о Таинственном Храме, скрывающем невероятные сокровища, он, в силу своей образованности, никогда не верил. Заверения генералов, что империя, если не наступает, то обороняется или - а это во много раз страшнее - воюет сама с собой, представлялись ему сомнительными. Куда вероятнее было предположение, что генералы, вынужденные дать клятву верности молодому императору, попросту хотят от него избавиться, утопив в непроходимых болотах, а потом, в неразберихе гражданской войны, спокойно поделить отцовское наследство.

  Высказать эту мысль вслух император, однако, не решился - генералы крепко держали в своих руках армию, равно как и гвардейцев, а его личная охрана, состоящая из друзей детства и товарищей юношеских забав, была слишком малочисленна и плохо обучена. К тому же у императора не было денег. Пустая казна - еще одна причина для начала войны. Победоносные войны - дорогостоящее занятие, но еще дороже обходится их прекращение. Эту печальную истину молодому императору пришлось почувствовать на собственной шкуре - тоскливыми августовскими днями под непрерывный шум дождя, барабанящего по брезенту штабной палатки. Сколько раз сокрушался он о беззаботных днях своей счастливой юности, отданных спортивным состязаниям и необременительным пирушкам. Прелестные девушки, с беспечным смехом скользящие вдоль бортиков бассейна, звуки лютни, голос рапсода, нараспев читающего любовные элегии, тонкий серп луны сквозь резную листву, - милые сердцу воспоминания, выцветающие с каждым днем, как краски на фальшивых миниатюрах. Самое смешное, что и без генеральских советов юный властитель понимал необходимость победоносной войны, хотя бы для того, чтобы этих генералов ослабить. Проще всего было бы послать на эту войну самого опасного генерала, а самому остаться в столице. После поражения самого опасного послать ему в помощь самого лучшего, потом - выдающегося, потом - наиболее опытного, потом - жениться на дочке заслуженного и предоставить тому отбивать атаки наглеющих при виде имперских неудач соседей. В самом деле, на его век империи хватит, на век его сына - если Богам будет угодно, чтобы у него появился сын - тоже. А дальше - молодой император не для того учился в лучших университетах, чтобы не знать, что случается с империями дальше. К сожалению, традиция мешала ему так поступить - войска должен возглавлять сам император, и точка! И теперь он, отпустив генералов, поймал себя на мысли - а может, все же можно как-то исхитриться и наладить понтонную переправу через болота. Проклятые болота стали непреодолимой преградой между его войском и Закрытым Городом. Положение усугублялось проливными дождями - вместо того, чтобы высохнуть, болота пропитались водой и грозили затопить близлежащий лес. Впрочем, болота - отнюдь не самое главное препятствие на пути к цели. В конце концов, имеются карты и пара надежных проводников. Да и путешественники, вернувшиеся из таинственного города свидетельствуют - топи вполне проходимы. За одним НО. И это НО - камень преткновения, о который сломал зубы не один мудрец. И все же решение существует, и он должен его найти, потому что от этого зависит (ему было наплевать на судьбы империи и благосклонность Богов) его собственная жизнь и возможность вернуться к заветному бассейну, надежно укрытому в огромных садах, окружающих дворцы матери-императрицы. Досадуя на множество ограничений, присутствующих в условии задачи, он вновь и вновь повторял исходные данные.

География. Страна, столицей которой являлся Закрытый Город, занимала небольшой полуостров, выглядевший случайной кляксой на аккуратно расчерченной карте мира. Казалось, Боги создали его в порыве беспричинного раздражения. Океан, обхватывающий сушу с трех сторон, нес в себе холодное течение, поэтому рыба в прибрежных водах не водилась, а скалистые берега и дно, изобиловавшее рифами, оборачивались бедой для мореплавателей, застигнутых штормом в этих местах. Нет рыбы - нет и морских птиц: темные скалы не оглашались криками чаек. Единственная сносная гавань находилась на самой оконечности полустрова - в окрестностях столицы. Две отвесные скалы, между которыми с трудом протискивалось лишь небольшое купеческое судно, делали абсурдной саму мысль о морском десанте. От материка страну отделяли огромные - три дня пешего пути, а конный не пройдет - болота. Сразу за болотами вздымались горы, достаточно закрыть перевалы и неприятельская армия попадет в ловушку. Впрочем, правители Закрытого Города не утруждали себя подобными действиями, и солдаты, облепленные тиной и сбившие ноги об острые камни, оказывались на равнине, плоской, как гладильная доска., в двух неделях пути от Закрытого Города.

Население. В долине жили землепашцы, неизменно приветливые со всеми, кто путешествовал для торговли или из любознательности. Дороги содержались в идеальном порядке, как и поля, аккуратно обсаженные по краям плодовыми деревьями. Рек в стране не было. Питьевую воду брали из колодцев, почитаемых крестьянами наравне с богами. Города встречались редко, да и городами их назвать было трудно - ни стен, ни башен, ни других укреплений - просто большие деревни, где вместе с крестьянами жили кузнецы, ткачи и горшколепы. Единственное исключение - Закрытый Город - порт, резиденция правителя, ценр торговли и место, где находился Храм, таинственный и недостижимый. Дружелюбные и миролюбивые жители Закрытого Города становились беспощадны к любому чужеземцу, попытавшемуся проникнуть дальше внешнего придела.

Столица. Город со всех сторон окружали скалы - шутка Богов, позволившая правителям превратить его в неприступную крепость и сэкономить на строительстве стен. В окрестностях добывали серебро - единственное богатство небогатой страны, в предместье жили искусные ювелиры, возле порта - отважные лоцманы, а крестьяне на столичном рынке продавали баснословно дешевые яблоки. Правители же разумно ни во что не вмешивались. Во внешней политике они признавали величие империи и даже платили небольшую дань. Во внутренней - разводили лошадей, упражнялись в воинском искусстве и выполняли таинственные церемонии в глубинах Храма.

 

 

***

Император вздохнул, отталкивая бесполезные свитки, и раздраженно зашагал по шелковому ковру. Задача не имела решения, а армия скучала. Команда, посланная в соседнюю провинцию за шлюхами, вернулась ни с чем - жрицы любви отказались работать в долг, во славу будущей победы, а затевать карательную экспедицию против непотребных девок было ниже императорского достоинства. Генералы хмурились. Мать слала из своих дворцов на раздушенных кусочках тончайшего шелка письма, трепещущие в руках, как крылья бабочки, впервые коснувшейся цветка, а ближайший друг все чаще отправлялся на гору и приглашал с собой императора. А тому очень хотелось принять предложение, и лишь страх перед вышедшими из повиновения легионами удерживал его в рамках императорского величия.

Стемнело. Палатка погрузилась в сиреневый (по цвету шелка, обтягивающего стены) полумрак, снаружи - ровным фоном - доносился гул лагеря, перебиваемый шумом дождя. Внезапно что-то изменилось - в том мире, за тонкой стеной палатки. Император не мог понять - что именно. В голове свежепойманной птицей билось лишь одно слово - заговор. Сейчас - взметнется полог, несколько пар свинцовых глаз будут старательно смотреть сквозь него, быстрый взвизг клинков о ножны, мгновения отчаянного страха вкупе с нелепыми попытками вырваться и убежать, вкус кляпа во рту, а после - свежей крови, хлынувшей из горла. От страха император прокусил нижнюю губу - по подбородку потекла теплая струйка. Смахивая кровь, он понял - прекратился дождь, и звуки лагеря, ничем не заглушаемые, выступили резче и выше в тишине летнего вечера. Никто не видел императорского страха, никто не читал в его глазах быстро перелистываемые страницы - от бессилия к безжалостности - через растерянность, боль, отчаяние и гнев, но часовые у входа вытянулись и в барабаны ударили дружнее, подзывая конвой - из палатки вышел император, хотя несколькими часами ранее туда входил - и генералов отпускал - слегка растерянный юноша, избалованный чересчур заботливой матерью.

 

 

***

Лишь лучший друг ничего не заметил. Судя по лихорадочно блестящим глазам, весь день он провел на горе и теперь спешил поделиться впечатлениями. Едва завидев императора, он бросился к нему, счастливо улыбаясь и раскрыв ладони для объятий. Император, всегда требовательный в вопросах этикета, на сей раз даже бровью не повел - обнял друга, как обнимал перед отъездом старую кормилицу - ценность, утратившую прежнее значение. "Полно, полно", - снисходительно промолвил он и ласково потрепал друга по плечу, скинул тяжелый плащ на руки слуге и велел подавать ужин.

Ужинали вдвоем, точнее - втроем, ибо друг, безразличный в вопросах долга, но внимательный к мелочам, способным доставить удовольствие, и в военном лагере оставался верен себе: хлопнул три раза в ладоши, лукаво вскидывая глазами на императора, и роскошная занавесь, замершая в ожидании условленного сигнала, послушно вздрогнула, выпуская из внутренних покоев загадочное существо - юноша? Девушка? - император не разобрал, завороженный  хрупкой прелестью и ускользающим взглядом раскосых глаз.

Позднее, когда император и его друг лежали по разные стороны от этого существа, теребя (каждый свою) коричневые наконечники крохотных грудок - существо таки оказалось девушкой, друг, кокетничая изяществом запястий и безупречностью столичного выговора, словно невзначай, уронил: "Генералы еще не предлагали тебе послать вперед разведовательные отряды для заготовки сусликов и мышей?". Император, скрывая смущение - такая мысль приходила в голову ему самому - с преувеличенной внимательностью склонился над розовым холмиком, послушно вздрагивающим под его пальцами - друг великодушно отодвинулся, любезно предоставив ему и свою половину. "Так и вижу нашу доблестную армию, жующую жареных мышей на завтрак и похлебку из воробьев на обед", - тягуче зашептал он в самое ухо императора. Жаркий ужас знакомой волной прошелся по императорскому телу. Прерывисто дыша, он спрятал лицо в чужих волосах, мечтая о скором и радостном освобождении. "Не спеши", - друг успокаивающе провел ладонью по его спине. Императору пришлось привести в порядок дыхание. Он вернулся к девушке, полный решимости следовать многовековому ритуалу сменяющих друг друга ласк. "Все дело в мясе, не так ли?" - друг ронял слова с тем же изяществом, с каким разбрасывал золотые монеты во время прогулок по столичным улицам, нимало не заботясь об их дальнейшей судьбе, полностью сосредоточенный на том мгновении, когда слово, оторвавшись от губ, взмывало в воздух.  той благословенной стране, - взмах руки в сторону болот, - нет ни мяса, ни молока, ни яиц, ни крупных животных, только лошади, жилистые и низкорослые, да и тех местные жители умудряются угонять из-под самого носа неприятеля. Армия же не может долго питаться яблоками и лепешками, а болота мешают нам пригнать с собой скот, следовательно...". Друг сделал паузу и добродушно погладил девушку по голове, так как та уже начала быстро дышать и ерзать бедрами - совершенно лишнее движение на данном этапе. Девушка послушно затихла. Император понял, что должен поддержать разговор. "Следовательно", - как можно спокойнее повторил он - надвигающееся решение толкало к бегству - сквозь шелковую кожу, погружаясь все глубже, чтобы никогда - никогда! - не возвращаться назад, не слышать этого тягучего, равнодушно-азартного голоса, попирающего все запреты.

В жизни каждого человеческого существа бывают мгновения, когда события, ничтожные сами по себе, соединясь в единстве времени и места, круто меняют его судьбу. Произойди этот разговор днем раньше, и император бы весело посмеялся вместе с другом, днем позже - и друг отправился бы в изгнание со всеми своими соблазнами, а закаленный страхом император отдал бы приказ отступать, подавив генеральское брюзжание при помощи жрецов и оракулов. Но случилось то, что случилось: император поднял голову и увидел глаза, скользящие по поверхности вещей, как ветер по степной траве. Эти глаза разодрали его на части: тело, уверенно вбирающее в себя чужую плоть, и дух, послушно соединяющийся с чужим безумием. "Следовательно, - голос друга завораживал сильнее, чем звук храмового колокольчика, - нужно воспользоваться тем мясом, что ходит на двух ногах." Император  захрипел, подчиняясь уже не собственному вожделению, а скачущим интонациям богохульной речи, с замиранием сердца балансируя между ужасом и восторгом. И остановился, когда последнее слово, смешавшись с дрожью и потом, сладким пятном разлилось внизу живота. "А твой совет недурен, - ответил он другу, возвращаясь в прохладу шелковых простынь, - очень недурен,"- с нажимом повторил император, усаживаясь в кресло и уже оттуда наблюдая за всем, что происходило на кровати.

 

 

***

Через три недели императорские легионы вошли в Закрытый Город. Не понадобилось ни длительной подготовки, ни выступлений ораторов, ни ученых изысканий, подтверждающих, что люди, не употребляющие в пищу мясо, не могут, в полном смысле этого слова, называться людьми, и что логичнее было бы отнести их к сусликам, только очень крупным. Все случилось куда быстрее и проще, чем предлагал друг.

Ранним утром, еще до рассвета, император велел собрать генералов на военный совет. Он принял их, заспанных и недоумевающих, в полном облачении со всеми атрибутами императорской власти. Справа от него стоял Верховный жрец, слева - друг, тонкий, изящный, раздушенный, все еще пребывающий в заоблачных вершинах. Генералы выстроились вокруг стола со штабными картами, не решаясь присесть- то ли случайно, то ли намеренно император забыл сделать приглашающий жест. Генералы ждали, император молчал, друг рассеянно рассматривал узоры на поверхности стола. Вперед выступил Верховный жрец. И от имени Богов, которых он вопрошал сегодня ночью, велел генералам возвращаться в места постоянной дислокации, оставив юному вождю два легиона - поход в Закрытый Город - это испытание, посланное императору Богами. Исход испытания предопределен, но никому, кроме Верховного жреца , не известен, и таковым и останется до условленного дня. Его юный ученик - Верховный жрец, друг матери-императрицы, надменно вскинул подбородок, указывая на императора, - безоговорочно принял Высшую волю и надеется, что и старые солдаты поддержат его в нелегком решении. Генералы, разжалованные, пусть и фигурально, в рядовые, сглотнули и почувствовали себя одураченными - уверенные в силе оружия они напрочь забыли о силе слова. И теперь, разосланные по гарнизонам да еще под присмотр хитрых церковников, теряли свое монолитное единство. Приходилось уповать, что император попросту утонет в болотах, но кто мог гарантировать, что получив в единоличное командование два легиона, он не ударит в спину.

А жизнь за стенами палатки текла своим чередом: трубили трубы, дымили кухни, раздавались команды - солдаты строились в колонны. Так что генералам оставалось лишь вдеть ногу в стремя, подобрать поводья и, сурово сжав губы, двинуться, согласно приказу, в разные стороны. Жрецы, подрастреся мошной, помогли унять солдатское недовольство, офицеры же довольствовались горьким чувством исполненного долга. Избранные (по жребию) легионы ждали императорского выхода, который последовал в полдень. Перед войсками император появился в боевых доспехах. Справа, по-прежнему, следовал Верховный жрец, слева - изящный друг. А за спиной - нововведение - суровая шеренга отцовских телохранителей, преданная сыну, как отражению уснувшего Бога.

Легионы выстроились на плацу в боевое каре, в центре утоптанной площадки горел свежий костер. Солдаты выкрикнули приветствие, император поднял левую руку. "Друзья, - выдохнул он, медленно обводя глазами привыкшие к приказам лица, - мы не сможем победить врага за болотами, - пауза, - если сейчас не победим врага внутри!". Он опустил левую руку, одновременно высвобождая (правой) отцовский меч. Надежная сталь жадно блеснула в лучах полуденного солнца и потускнела, обильно смоченная кровью. Голова друга резво покатилась по песку. Не снижая движения, император ловко отсек его правую руку, нежно - дружеским пожатием - подхватив ее за кисть. Отцовский повар без лишней суеты вырезал лакомый кусочек с внутренней стороны предплечья, и, почтительно кланяясь, насадил его на острие копья. Император спрятал меч в ножны, принял копье из рук слуги и сунул наконечник в костер. Запах горящего мяса разрезал воздух на ДО и ПОСЛЕ. Какой-то молодой солдат, выпучив глаза и ломая строй, кинулся сквозь плац, зажимая руками обезумевший рот. Просвистела стрела. Легионы выдохнули и сдвинули пятки. Император поднес ко рту кусок опаленного мяса. Друг пахнул мускусом и был так же сладок, как и его речи.

***

По молчаливому уговору ели только мужчин - хотя солдаты и ворчали, что дети, особенно не утратившие еще младенческой пухлости, были бы куда вкуснее, а офицеры мечтали сравнить эротические и гастрономические достоинства своих наложниц - но никто не решился быть радикальнее самого императора. Повара , впрочем, быстро научились смягчать жестковатое мясо уксусом и заглушать специфических запах множеством приправ. А любимой шуткой в императорских войсках стало пожелание питаться до конца жизни яблочными лепешками. А впереди лежал Закрытый Город, с его ювелирными складами и евнухами, охраняющими гарем правителя - то-то полакомимся!

Местное войско - его главнокомандующий остался верен многовековой тактике - встретило императорские легионы у скал, окружающих столицу. Но озверелые за время мясного марша солдаты просто размазали защитников города по камням. Их предводитель тоже пал в этом бою, и империя могла похвастать новой провинцией. Радостная весть была тотчас передана Верховному жрецу, неутомимо плетущему заговор против генералов. В храмах метрополии приносились благодарственные жертвы, мать-императрица билась в радостной истерике, а юные девушки лишали себя невинности у подножия статуй, изображающих верного друга нашего божественного императора.

В подвалах дворца победителей ждали огромные запасы серебра - заслуженная плата воинам. К счастью, в городе нашлась тюрьма с несколькими сотнями заключенных, а солдаты, восхищенные огромной добычей, не стали ворчать из-за их жесткого мяса. Впрочем, вскоре все они должны были покинуть завоеванную страну - император здраво рассудил, что лучше всего оставить в новой провинции старые порядки и правителя из местных жителей, немного увеличив ежегодную подать. А пока, торопясь воспользоваться тихой погодой, установившейся с началом осени, снаряжал - один за другим - корабли, груженые серебром и воинами - глотку перегрызут любому, кто посягнет на их добычу.

Оставался Храм - бельмо на глазу. Его смотритель утверждал, что никаких ценностей в храме нет, и императору, коли он не собирается лично управлять завоеванной страной, лучше в него не входить, опасаясь гнева Богов. Император, нарушивший в течении месяца самые страшные табу, отчаянно нуждался хоть в каком-нибудь запрете и решил смотрителю поверить. Но любопытство первого ученика и любимца академических старцев мешало смириться с ограничением. К тому же, отчаянным усилием воли проглотив своего лучшего друга, он, в какой-то мере, завладел и его взглядом на жизнь, как на игру избалованного воображения, пределы которому может поставить лишь незнание. Он рвался в Храм, как рвался бы раб к безделью весеннего утра, если бы вечером хозяин, недовольный его работой, решил избавиться от лентяя с помощью удавки и другого раба - с последним отчаянным вдохом воспоминание об утре и бесконечно прекрасном дне, который он, не зная, что этот день - последний, провел за скучной работой. Сомнения терзали императора, мешая ночному отдыху, и опасность, даже исходящая от Богов, казалась предпочтительнее простой неосведомленности. Поэтому однажды вечером император отпустил свиту, задержав лишь старого камердинера, немого, слепого и глухого ко всему, что делал его хозяин.

Храм находился в глубине дворцового сада - множество зданий, соединенных между собой и накрепко отъединенных от остального мира высокой каменной стеной ( закрытый в Закрытом, как, несомненно, пошутил бы друг). Между домами цвели цветы и шумели резными листьями невысокие аккуратные деревья. Часто попадались бассейны - неглубокие - с прозрачной чистой водой. В бассейнах и на полянах играли дети, по дорожкам скользили прекрасные женщины с грустными глазами, сплошь немые. Император приходил сюда, чтобы играть с детьми, плескаться в бассейнах и заниматься любовью с молчаливыми наложницами. Единственным запретным местом был собственно Храм - простое одноэтажное здание из белого камня, сверкающее на солнце как кусочек льда, забытый на вершине. Именно здесь новый правитель пройдет тайный обряд посвящения (император как раз сегодня совещался с местной знатью относительно его кандидатуры).

Позднее появление императора в храмовом парке не привлекло особого внимания. Лишь женщины вскинули испуганные глаза да чуть призывнее выгнули шеи - император был молод, красив и неутомим в любовной игре. Но он прошел сквозь пестрый строй шелковых покрывал прямо к обитой серебряными пластинами двери, нетерпеливо дернул тяжелую ручку. Дверь распахнулась - неожиданно послушно. И так же послушно императора встретил старый смотритель. "Знает", - понял император, ведь до сих пор во взглядах всех жителей сквозило недоумение - как удалось этим северным варварам проникнуть в священный город? В ответ на чужую покорность император принял самый надменный вид. Смотритель зажег светильники, в больших количествах развешанные по стенам. И фигуры на древних фресках ожили и зашевелились в унисон с язычками красноватого пламени. Император рассеянно миновал Появление, Освоение и Покорение'> /i> (в храмах его империи было полно картин на такие сюжеты), не заинтересовался и Встречей Первого правителя с Богами, равнодушно скользнул взглядом по Истории строительства Храма и остановился лишь у последней фрески, посвященной Великому обряду: вот правитель совокупляется со своими прелестными наложницами, вот он любуется многочисленным здоровым потомством, вот - специальным ножом перерезает своим детям сонную артерию, вот - руководствуясь вековыми правилами, разделывает их тела, особым образом обжаривая мясо, а из костей варит похлебку, а вот - кульминация! - раздает кусочки священной пищи прибывшим из разных концов страны паломникам. На этой фреске, помещенной в центре, у правителя вместе с дыханием выходят изо рта тщательно прописанные золотом слова: "Так накормлю свой народ".

Прочитав несколько раз эту фразу, император развернулся и бросился бежать - темно-вишневым (по цвету плаща) вихрем - сквозь сад, мимо изумленной стражи, длинным дворцовым коридором в свою опочивальню. Упал на кровать, торопливо натягивая одеяло - скорей уснуть и хоть на несколько часов исчезнуть из реальности, ставшей вдруг невыносимой.

 

 

***

Боги были милостивы к нему, и в той, другой, жизни он превратился в молодого и счастливого, точнее - приготовившегося вот-вот испытать огромное счастье, отца, битый час не спускающего с рук крохотного сынишку, пока жена, воспользовавшись выходным, сидела в парикмахерской - первый раз за три месяца, прошедшие после родов. На кухне шкворчали в подсолнечном масле пирожки, ворчала теща, в комнате едва уловимо пахло мокрым подгузником. Ребенок, устав рассматривать потолок, вертел головой, ничем не выказывая желания уснуть. Император качал его слишком резко - спешил к началу футбольного матча. Выручила, как обычно, теща - сняла последний пирожок со сковороды и подлетела к внуку, плавно взмахивая большими и теплыми руками. А младенец тут же закрыл глаза и засопел в ворохе лент и кружев, украшающих

его кроватку. Император вытянулся в кресле и растворился в футбольной битве. В особо напряженных местах он стучал ногами об пол и хрипло вскрикивал, сжимая потными ладонями подлокотники 

Вернулась жена. Ее новая прическа не гармонировала с домашним халатом. Но сын закричал, и она, накинув застиранный ситец, поспешила к нему, на ходу выпрастывая большую набухшую грудь. Император вздохнул и направился в ванну, где его ждала гора пеленок и ползунков. А поздно вечером, уткнувшись носом в теплое женино плечо и вдыхая запах грудного молока, он с ужасом понял, что сейчас проснется - возле центральной фрески в главном храме Закрытого города.

 

 

 

Зима

(печальное)

Книги - как женщины. Их судьба мало зависит от их достоинств.

 

История для Героя.

Осознанием является акт сознания, предметом которого является сама же деятельность сознания.

Л.С.Выготский.

 

 

 

 

Белый снег - моя tabula rasa.

Акварельные краски поскорее - водой,

Сюжет новой сказки

В книжке-раскраске -

Про нас с тобой.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Вариант 1. Йозеф Гайдн - придворный композитор князей Эстергази: маленький, сухонький и великий. Пудрёный паричок с косичкой, добротный кафтан зелёного сукна - сколько лет служит! - медные пуговицы добросовестно блестят - хоть и под каблуком у жены, а есть кому позаботиться! - краешек обшитого кружевами носового платка выглядывает из обшлага рукава ровно настолько, насколько требует этикет - ах, ты - старый неряха, опять залил платок вином, не вздумай доставать его в присутствии Их Сиятельств!

Утренний доклад. Свечные огарки из люстр уже вычищены, и мебельные чехлы блестят крахмалом, а в углу - недосмотренный заспанной горничной цветок, вывалившийся из вчерашней причёски. Архитектор, портной, придворный художник, ах, да - декоратор.

Княгиня, скучающе веером по ручке кресла: "Милый Гайдн, - почтительный поклон со стороны Гайдна - через месяц Нам предстоит торжественный приём по случаю именин Нашего Дражайшего Супруга, - поворот головы в сторону Дражайшего Супруга и милостивая улыбка, - Вы так долго служите Нашей семье, милый Гайдн, - новый поклон со стороны

Гайдна ( Сначала - фанфары, Их Сиятельства торжественно вступают в зал. Обед - что-нибудь лёгкое, способствующее пищеварению, этакое суфле, сплошь в воздушных пузырьках. Розовые менуэты для бала, прелестный розовый всех оттенков - цвет сезона. И, конечно же, цвет, блеск, шум, но контрапункты тщательно выверены. Нарастание темпа - голова под париком взмокла, оркестр опять засунули в какой-то грот! - вот-вот струны лопнут, септаккорд предпоследним вздохом, и трезвучие, тающее в воздухе с последним огоньком фейерверка. И звук поцелуев - юные парочки осмелели в долгожданной темноте) - что мне не надо напоминать Вам о Ваших обязанностях, - движение сложенным веером в сторону Гайдна, -

 

                                                                    Вы

Гайдн, неловко кланяясь и ловко пятясь - за дверь, и запретным платком по взмокшему лбу. Уфф. осталось всего лишь написать музыку.

'> o:p>

'> i style='mso-bidi-font-style:normal'> Он был смешон и беден, бледен,

и озарён, и очарован жизнью,

'> span style='mso-spacerun:yes'>     волшебной кистью

касаясь старого забора,

из бурых листьев - колокольный звон.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Вариант 2. Аналитик. Так как и я, во время слушания "отдаюсь течению моих бессознательных мыслей", то я искренне благодарна отцу-основателю за возможность откинуться в кресле, вытянуть ноги, закрыть глаза и отдаться этому самому течению, пока клиентка тщательно выговаривает слова, призванные перевести ее бессознательные желания в мои сознательные кошмары.

Слова, слова. Текучесть, непохожесть.

Треск разрываемых фраз. Конвульсии

тайны.

Слова. Летят вверх и, споткнувшись о белый потолок, падают и поглощаются крышкой стола. Слова в отсутствие слушателя приобретают свой истинный смысл: движение воздуха, сродни бризу, урагану, тайфуну. Надежный пассат и внезапный смерч. Штиль. Воздух неподвижен, вязок и тягуч. Тишина. Звук дыхания. Внутрь - вовне. Холодный - теплый. Жизнь - смерть. До и после. Составьте как можно больше пар противоположностей. Мужчины - женщины. Кушетка - кресло. Розовая любовь. Сто баксов в час. Дешевая проститутка - дорогой аналитик. Знак равенства. (Я тихонько снимаю туфли.) движение воздуха, невидимая нить, протянутая между нами. Оплаченная откровенность.

Судя по сумке, стоящей у двери, утро она провела в беготне по магазинам. Подарки к празднику. Железная собачка замка молнии. Потянуть - раскрытая тайна.

- А что Вы сегодня купили мужу в подарок?

- Что? Подарок? Мужу? Почему Вы спрашиваете?

- Пересказывая сон, Вы несколько раз упомянули кошелек. Кошелек - деньги - покупки. Скоро Новый Год.

- И в самом деле. Так просто!

Просто - сложно. Еще одна пара. Просто - это когда из кошелька деньги на подарок. Сложно? В кошельке денег нет. Цепочка обрывается. Отчаяние.

- А я как раз кошелек и купила. У мужа пообтрепался.

Так и вижу эту прелестную картинку: муж достает кошелек, а уголки его вместительного бумажника побелели, нитки кое-где потрескались, молния заедает, нервно дернул рукой, высвобождая заветные бумажки.

- А тут, большой, солидный. А кожа! Пахнет потрясающе.

- Вам нравится запах кожи?

- Очень.

- Даже больше, чем запах денег?

- Но, ведь, деньги не пахнут.

- Это, если их не нюхать.

- А зачем их нюхать?

- А что еще с ними можно делать?

- Ой! Вечно Вы меня смешите. Даже лежать расхотелось.

Села. Ногами болтает. И тоном хорошо воспитанной девочки в мою сторону, конечно:

- На деньги можно купить много разных вещей.

- Разных? Это значит непохожих друг на друга?

- Непохожих друг на друга? Они так непохожи. О, Господи!

Мы так не похожи друг на друга. Непохожесть - граница контакта. Я в зеркале похожа на себя? Поверхность зеркала не может быть границей. Отсутствие контакта. Провал. Небытие. Вы - мой способ существования. Сумасшедшие, умножающие свою скорбь за свои же деньги.

- Деньги, боюсь без них.

- А чего Вы боитесь с ними?

Недоумение.

- Тогда зачем Вы так стремитесь от них избавиться?

- Вы хотите сказать, что я слишком много трачу?

- А кто говорит Вам: "Ты слишком много тратишь?"

- Ну, уж, во всяком случае, не муж!

Рука - нервно -  прядь волос за ухо, ломает линию прически. Ты сердишься. Я беру твои деньги и совсем тебя не утешаю. Опять деньги! Я слишком много думаю сегодня о деньгах. Неужели вид чужого офиса вывел меня из равновесия? Немудрено. Хорошо ей - она опирается на деньги мужа. Я опираюсь на ее страх потерять опору. Мысль ускользает. Кусок пластилина, забытый на батарее. Без образность. Что-то очень тайное. Табу нашей профессии. Что-то, о чем мы не говорим. Супервизорство. Учебный анализ. Выпить водки. Я когда-нибудь пила водку с аналитиком? Вернуться в реальность.

- Я сама себе это постоянно твержу. Но не могу удержаться. Вот и вчера - купила невообразимо дорогие духи.

Хорошо, слух и зрение в порядке, обонятельные луковицы - запах духов. Ассоциативная зона коры больших полушарий. Образы, рожденные запахом - иллюзия, деньги, уплаченные за них - тоже. Убери зеркало от глаз и ты увидишь реальность. Но я люблю свое лицо: снобизм в углах губ и легкую морщинку, прямые волосы вдоль щек, отсутствие респектабельности, глаза - меняют цвет - от зеленого к карему. Хочу достать зеркало и посмотреть. Нетерпение. Пальцы на ногах крючками. И дыхание. ощущение тупика. Замкнутый круг.

- Как лошадь в цирке. Бегаю по кругу.

Представление окончено - круг разомкнулся. Стойло и клок сена. А после? Зачем кормить лошадь, которая больше не может бегать по кругу?

- Чем я буду его кормить?

Плачет. Маленькая испуганная девочка. Черта, разделяющая добро и зло. Жертва превращается в палача, любовь уравновешивается ненавистью. Боишься ненавидеть - не можешь любить.

- Плачу - а сама радуюсь. Свободна. А потом - боль.

Ну да, у человека болит нога. Гангрена. Хирург настаивает на ампутации. Больной соглашается - жить-то хочется. А очнется от наркоза - ноги нет, а место, где она была - болит. И костыли у кровати. И себя жалко.

- Вы хотите сказать, что моя беготня по магазинам и безудержная трата денег - костыли, которыми я себя подпираю?

- А Вы можете произнести эту фразу без "Вы хотите сказать, что."?

Молчание. Примерка фразы. Девушка на костылях - жалко, но не эстетично.

- Конечно, протез лучше, но даже если все вокруг будут думать, что я хожу на своих ногах, я-то буду знать, что хожу на протезе.

- Но однажды, ложась спать, Вы забудете его отстегнуть, а утром, откинув одеяло, увидите, что протез - иллюзия, а Ваши здоровые, крепкие ноги - реальность.

- И когда же это будет?

- А вот посмотрите однажды на меня с недоумением: "Я заплатила этой старой уродине кучу денег за то, что могу делать сама".

Голубые глаза. Прямо напротив моих. Красавица.

- Я уже подумала так однажды. Нужно было организовать прием. Я обратилась в агентство, заплатила деньги, а потом подумала: " Я могла бы это и сама сделать", - и в следующий раз сама все организовала. А деньги, которые муж выделил, заныкала.

- Да ничего Вы не заныкали. Вы получили плату за хорошо выполненную работу.

Мгновенье хаоса. Каждая вещь на своем месте. Только связи разрушились. Все фигуры равнозначны и одновременны. Можно сгруппировать их по-другому и установить новые связи. А если страшно? Точка равновесия: вперед - назад.

- Но я могла бы.

- А Вы уже можете.

Она уходит, свободная от долларов и обремененная новой иллюзией. А я достаю сигареты. Красный огонек движется в ритме дыхания: вдох - к губам, выдох - плавно отодвигается к окну, нежно мерцая на фоне серых зимних сумерек.'> span style='font-size:11.0pt;mso-bidi-font-size: 10.0pt'>И -

День покорно тает.

В моих руках

В воздушном шаре

Кружится бабочка.

Поднять глаза?

Но бьётся крыльями о стену,

Воображая - это небо,

Моя душа.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Вариант 3. Палач, пока не пошёл в школу, в выходные дни просыпался рано, а родители, напротив, хотели поспать подольше. Конфликт уладился старым,

Пока родители долёживали в постелях блаженные часы воскресного утра, Палач гулял во дворе. Однажды, в середине весны, когда солнце и ветерок уже высветлили асфальт, Палач вышел во двор - компания дружков ставила научный опыт у соседнего подъезда. Палач подошёл поближе. Приятель Петька толкнул его в бок:

- Смотри, вон - лягушка, мертвая, а все лапками дергает.

На асфальте, распластав лапки, лежала лягушка, несомненно, мертвая - через ее голову и спину пролег толстый след велосипедной шины. Велосипед стоял рядом - любой желающий мог повторить опыт.

- Хочешь? Я уже раз пять проехал! - Петькины глаза блестели от счастья, капли слюны разлетались в разные стороны. Конечно, Палач хотел. Он оседлал велосипед, направил переднее колесо прямо на лягушку и поехал. Лягушка послушно дернула лапками. Факт был налицо, а объяснений не было никаких. Солнце сияло, теплый ветерок выгуливал в небе облака, от подсохшего асфальта поднимался тонкой сеткой нагретый воздух, а из влажной земли дружно лезла зеленая трава. Возбужденные загадкой мальчишки сыпали на землю крошки от батона, а шустрые воробьи эти крошки склевывали. Казалось, шарик счастья растет с каждым новым вдохом. И тут из подъезда вышла всезнающая, аккуратно заплетенная Катька, глянула презрительно в их сторону, казалось, даже бантики на косичках морщатся от отвращения - фи, противные мальчишки - и авторитетным тоном заявила:

- А кто лягушку убьет, у того родители умрут, - и чуть язык не высунула,- ага!

Палач был мальчик умный, развитый и книги уже читал, в отличие от Катьки, и понимал, что все ее слова - ерунда собачья. Но ноги сами понесли его домой. Он бежал, задыхаясь, только кровь бухала в висках. Он ворвался в квартиру как маленький пыхтящий паровозик. Он ботинок не снял в прихожей!

Родители мирно лежали в кровати, неумытые и непричесанные. Папа пророс щетиной, а мама - усталостью субботней уборки. И они оба явно не собирались умирать, ни в данную минуту, ни в ближайшем будущем. Напротив, очень удивились, увидев его, и строго спросили, почему это он стоит в ботинках на самом пороге комнаты. Палач извинился, взял мячик и вернулся во двор.

Там было пусто: и мальчишки, и Катька, и воробьи, - все разлетелись по своим делам, только лягушка осталась лежать на асфальте. Палач поднял валявшийся на газоне кусок кирпича, подошел к лягушке, размахнулся и размозжил ей голову, и не взглянул на лапки, а туда, где

Белое солнце, зеленое небо,

Голубая трава весны,

Золотые деревья..

Не найду себя, где я?

На другой стороне весны

Разукрашиваю акварелью

Прошлогодние сны.

 

 

 

Вариант 4. Художник шел через парк в центре города. Кончалась осень, и опавшие листья послушно гнулись под ногами. Художник шел напрямик, минуя парадные аллеи. Год назад он тоже ходил здесь, выбирал место для мольберта и ждал весны - едва проклюнувшийся росток, надежно укрытый палыми листьями - ждал солнца, совсем юный. Там, в большом городе, остался Наставник:"Я понимаю, что Вы хотите сказать, но оглянитесь вокруг - здесь нет красного. Вы что, красные очки одели?" Художник мысленно наложил красное стекло на серый тон неба, обозвал Наставника старым дураком, сложил мольберт и уехал на юг. Полузабытая тетя выделила ему небольшую комнату, продавленный диван и помогла устроиться в маленькую котельную возле дома - сутки через трое.

Художник рисовал детей, играющих во дворе, а в выходные дни бродил по городу. Все случилось очень быстро: молодая женщина в роскошной шубе и ее маленькая дочка, и чай, и планы на будущее - уже втроем, и оформление интерьера банка, потом - нового дома управляющего банком, летом - эскизы модного кафе, а потом - женщина подошла сзади, взяла его руку и положила себе на живот. Позднее наступил токсикоз второй половины беременности, врач был недоволен давлением, велел больше лежать. А маленькая дочка начала вскрикивать во сне, днем ходила хмурая и вырывалась из маминых рук, отхватила портновскими ножницами обе косички, забилась в угол и не отвечала на упреки. Пришлось положить ее в больницу, беседовать с врачом, нервно постукивая карандашом в блокноте. У женщины отекали ноги.

- Оставайся дома. Я зайду в больницу, не волнуйся, все будет в порядке, - Художник звонил из офиса. Погода и вправду стояла скверноватая - сырость. Но после долгого сидения за столом хотелось двигаться. Художник шел быстро и не смотрел по сторонам, - представлял, как подойдет сейчас к больнице, позвонит, как толстая хмурая тетка, шаркая стоптанными тапками, откроет дверь, как будет ворчать, что тихий час еще не кончился, и нужно ждать, в крохотной приемной с облезлым от частого мытья полом, смотреть на деревянную лестницу. Потом на лестнице появится встрепанная, заспанная девочка, подойдет к Художнику, засунув руки в карман фланелевого платья. Он опустится на колено, обхватит ее узенькие плечи - ты как? Но девочка будет упорно смотреть в сторону и молчать, пока толстая тетка не позовет ее на полдник. Художник чмокнет девочку в макушку, - беги. Подождет, пока откроют дверь, несколько раз глубоко вдохнет на крыльце, освобождаясь от запаха больницы, и непроизвольно передернется от отвращения.

Художник остановился и посмотрел перед собой: в желтизне клиновых листьев много зеленого, на их фоне каштаны выглядят ярко-оранжевыми, да, изрядная доля красного примешана, и здесь тоже. Художник коснулся рукой влажного ствола, красный был везде: лился робким лучом сквозь закатные тучи, пробивался травой, сыпался листьями с деревьев, переливался в воздухе, от нежно-розового до темного цвета запекшейся крови, сквозь ярко-алый и сочно-малиновый, через множество других оттенков, не имеющих названия. И хотя Художник знал, что трава - зеленая, небо - серое, стволы деревьев - коричневые, а чугунная решетка сада - черная, красный заполнял мир, вопреки знанию.

Красная краска

на теплых руках,

на белых бинтах -

развязка.

Два врача курили в форточку ординаторской:

- Что скажете, коллега?

Коллега равнодушно пожал плечами и стряхнул пепел в цветочный горшок:

                                               У каждого

 

 

 

 

У каждого свой путь и своя дорога: свой путь от рождения до смерти и своя дорога к сумасшедшему дому.

Точка. День начался. День начался с утра, утро - с привычных звуков за тонкими створками век: вот хлебный фургон проехал, а это - машина с молоком, лифт лязгнул челюстями, лёгкий шелест откинутого одеяла, аромат пробуждения, чуть скрипнула пружина матраца, и острый локоть нарушил горизонталь кровати. А  сейчас? Попробую угадать. Ёжик в поисках куска яблока? Улыбаюсь - Та-Которая-Иногда-Остаётся-Ночевать шарит пятками по ковру - где тапки? - а вот уже шлёпает босыми ногами по линолеуму - не нашла. Кран в ванной недовольно заурчал, потом сменил гнев на милость - нежным шёпотом тёплых струй вдоль розового тела. Кофемолка сыто зажужжала, и суетливый тостер выбросил первую порцию хлебцов. Хлопнула дверца холодильника, по стуку ножа трудно определить, что режет нож на завтрак - сыр? ветчину? - зато хруст яблока не спутаешь ни с чем. Подошвы отрываются от пола с лёгким чмоканьем  - всё ещё босая? - буркающий скрип двери - ответ на энергичный толчок пяткой, лёгкий звон колокольчика, подвешенного к фрамуге - когда она только выходит на привычный маршрут комната- ванна - кухня, то наклоняет голову, по возвращении осторожность излишня - всё равно я уже проснулся. В комнату вплывает аромат кофе - завтрак прибыл, и нужно открыть глаза, и встретить новый день: "Доброе утро, дорогая!" Не открывать? Но кофе хочется, и я открываю. К звукам и запахам добавляются свет, цвет и линии, и тени. Сначала - мягкие овалы её лица с чуть загнутой вверх улыбкой, тень ресниц на щеке, плавная линия волос, потом - белый прямоугольник окна, равномерно заполненный серым небом, и чёткие, но спутанные штрихи - деревья, что растут у подъезда. В детстве я рисовал их чёрным карандашом, сейчас я не рисую - смотрю, пристально и нежно. А её лицо расплывается, уплывает вслед за запахом кофе, но звуки остаются: шелковый халат в кресло - перелёт бабочки с цветка на цветок - и волна тёплого воздуха - ш-ш-ш. колготки ласкающим движением от пятки вверх, лёгкий металлический привкус- сведённые лопатки сближают застёжки бюстгальтера, гамма на пуговицах блузки, мягкий шелест волн о песок - ныряет-выныривает из юбки. И снова линии: её плечи в проёме окна смягчают угловатость рамы. Работа художника - все эти кисточки, красочки - она делает лицо, я - улыбку и прощальный взмах руки. Совсем чуть-чуть осталось - молнии на сапогах, застёжка пальто, и - входная дверь щёлкает, каблучки по лестнице - никогда не ждёт лифта!

Я жду её ухода как звонка с надоевшего урока.

- Дети, запишите домашнее задание.

 

 

 

 

свободны.

 

 

 

 

 

 

Полежу еще немного, послушаю, как стихает стук каблучков, наберу побольше воздуха и откину одеяло. Миг беззащитности - голый человек на развороченной кровати.

День начался. С душа, с кофе, запаха губной помады у щеки. С белого снега за окном: безвременью поздней осени пришел конец. Зима спешит навести порядок, потом она устанет - и черным налетом этой усталости покроются и снег, и небо - и будет покорно, а может - с нетерпением, ждать весны, а может - взбрыкнет - не уйду! а может - заботливая мать - насыплет на уже оттаявшую землю влажного рыхлого снега - когда еще эта молодая дождь сообразит! - все это будет потом, а сегодня - снег за окном открывает новый день, легкий и пушистый, как мои слова с сторону Той-Что-Иногда-Остается-Ночевать.

Барабанная дробь и плавная мелодия.

рыданий.          Шёпот тайн, которые не

Слова. Попробуйте их на вкус. Проверните во рту, пропитывая слюной, прижмите к нёбу, исследуйте языком. Сможете проглотить? Например, ложь, склизко-зеленая, стоящая комом у входа в горло, как сопли, тайком вытягиваемые из носа в рот в отсутствие носового платка. Нахмуренные брови и плотно прижатый к шее подбородок - подавить рвоту. А приготовить ложь легко: садитесь в кресло или за стол, принимаете удобную позу, берете в левую руку ложку - не спорьте, возьмите в левую - а в правую - маленькие маникюрные ножницы с остро заточенными концами, и аккуратно отрезаете последний слог, небрежно отбрасываете его в сторону- легкое покашливание на весеннем ветру перед тем, как застегнуть плащ - и внимательно смотрите на то, что осталось: Л.- кончик языка отрывается от верхнего нёба в том месте, где зубы плотно вцепились корнями в мякоть десен - Л.О.- муха, мирно продремавшая жаркую летнюю ночь, срывается с белого потолка и черным снарядом летит сквозь комнату, ударяясь о стекло рядом с открытой форточкой - Ж - и еще, и еще раз - ж-ж-ж, вкус ношеной шерсти смягчается слюной мягкого знака - жь-жь-жь, и на'> span class=GramE>смену жирному жужжанию одинокой мухи приходит согласная песня полудюжины комаров, предусмотрительно затаившихся по углам комнаты до наступления темноты, если Вы не успели беспробудно уснуть, то можете либо плотнее закутаться в одеяло, едва дыша сквозь узенькую щель, либо встать и начать битву: хлопок - звук песни повысился на тон, и так до самой высокой ноты, за которой - тишина. Повторим? Л трывается - О - летит - Ж - бьется - ЖЬ - прячемся под одеяло или сражаемся. Ложь а, без которой не можем обойтись или та, которую можем себе позволить.

Например: "Люблю, спасибо, дорогая, позвоню вечером, не волнуйся - с глупостями покончено". Дорогая верит, ждет и молчит, услышав запах алкоголя, наливает чай, мажет маслом булочку - варенья? Мужчина пьет чай, оставляет булочку засыхать на столе, говорит о любви и просится в постель. Просыпается рано из-за нестерпимого желания выпить: "Налей немного, дорогая". Она вздрагивает, сжимается, короткое дыхание и втянутые внутрь губы - не разрыдаться - приносит бутылку вина, штопор: "Открывай, пей и убирайся". Он не хочет убираться - она голая и теплая под халатом - и сдается: "Накапай карвалола, капель пятьдесят". Она идет на кухню и капает тридцать. Но ему все хуже. И она ложится рядом - два голых тела под одним одеялом - обнимает его, гладит по голове, целует в глаза, прижимается сильнее и сильнее, впитывая его дрожь и пот. Он постепенно приходит в себя, глаза глядят трезво, хоть белки еще желтые, кожа розовеет: "Побегу, дорогая, спасибо тебе, не волнуйся - с глупостями покончено", - выскакивает из квартиры, переводит дух у подъезда, опасливо глядя на ее окна, на всякий случай машет рукой и останавливается только через два квартала. Стучит пальцем по стеклу продовольственного ларька напротив бутылки пива: "Откройте, пожалуйста". Сонный продавец равнодушно щелкает открывалкой, и пиво льется аккуратными глотками, как молитва: "Это последняя, честное слово, надо же до дома дойти, с сердцем шутки плохи, приду, лягу, и больше ни-ни.". Он спивается тихо, интеллигентно. Во время запоев мать не выпускает его из дома, прячет брюки, мечтает его вылечить, закодировать и женить на подходящей женщине. Та, от которой он ушел, - не подходящая. - идет на кухню варит кофе, еще любит, может быть. Но уже не верит. Она, ведь слышит, как он по несколько раз в день слово в слово повторяет старые шутки, но снег падает беззвучно и беспечно, надежно укрывая осенний беспорядок. И как ни глянешь в окно - одна картина: белый снег, серое небо, темные силуэты домов и деревьев - до весны? Не знаю. Смотрю на женщину, что отхлебывает кофе, стоя зимним утром у кухонного окна. Я могу забыть о ней, заняться другими людьми, делами или книгами, а она все так же покорно будет подносить к губам уже пустую чашку, безропотно ожидая нового поворота своей судьбы. Но я не спешу. Столько же от удовольствия лишний раз ощутить свою полную власть над ней, сколько и от чувства своей полной беспомощности: вот допьет она кофе, поставит чашку на стол, а потом? И оттого, что я не могу придумать этого "потом", а она терпеливо ждет, я начинаю злиться и тихо ее ненавидеть, особенно этот застиранный розовый цвет утреннего халата, цвет тетрадной обложки, в которой музейной пылью покрывается ее без конечная история.

А женщина чувствует мое раздражение, первый признак надвигающегося одиночества, и грустно вздыхает:

- Хоть бы весна поскорей наступила!

Вслушайтесь в эти слова. Чтобы понять их смысл, нужно посмотреть в окно, а после - на коричневый кружок, оставленный чашкой на пластике кухонного стола, и сравнить.

Зима! Синее небо, украшенное вихревыми звездами - искры высыпали из-под полозьев саней, в которых Снежная Королева отправляется в долгое путешествие на юг. Маленькие вертлявые гномики деловито расхаживают между сугробами, перемигиваясь фонариками - вы же видите, как блестит снег мириадами отраженных огней! А гирлянды флажков, развешанные по стенам! А серебряный звук королевских труб - приглашение на бал, где черно-белое домино сверкнет таинственным взглядом в прорезь бархатной полумаски, а хрустальная туфелька загрустит голубой сосулькой на ступенях парадной лестницы. Притихший лес, распластавший по земле вороные крылья, дрожание еловой ветки, внезапно потерявшей свой призрачный нелепый наряд. Горящие желтым огнем окна дома, мерный скрип снега под подошвами сапог, запах хвои в неразрывной связи с запахом мандариновых корок. Возьмите все это - огромное, сверкающее, манящее, как хорошо слепленный снежок в руках одноклассницы, возьмите и положите рядом с крошками вчерашнего батона, разбухающими в коричневой лужице, с желтым налетом на эмали чайника, со спутанными прядями каштановых волос, внутри которых серебряные нити давно ткут новый узор, впишите в проем кухонного окна фигуру сорокалетней женщины, еще стройной в одежде, но безнадежно оплывающей без нее, не забудьте постельное белье, отдающее вчерашним потом и свежий прыщик на плече, и вы услышите интонацию, с которой оставленная неподходящим мужчиной неподходящая женщина произносит:

- Хоть бы весна поскорей наступила!

И я вдруг замечаю, что перестал дышать: набираю воздух крошечными порциями внутрь, забывая выдохнуть, пока боль из груди не достигает мозга и оттуда звучит долгожданный отбой. Выдох, спасительный и шумный. Ещё несколько острых всплесков и плавная синусоида недоумения -  что делать с предложением, блестящим как глянцевая обложка? Вырезать - красивая картинка и

приклеить скотчем к стене?

Во мне борются жалость к собственному творению и требования хорошего вкуса - немедленно в мусорное ведро!

как мир, способом.

Яркая картинка пёстрой бабочкой полетела

в дальний угол. Вечером Та-Что-Иногда-Остаётся-Ночевать найдёт её, повертит в руках, хмыкнет, слегка приподнимая брови, подсядет к столу - я закрываю глаза, чтобы не крикнуть "Стой" - превратит картинку в ворох разноцветных лоскутков, и выложит из них на бумаге новый рисунок.

А я буду смотреть на ловкие движения тонких пальцев и рванусь шаркающей походкой - спасать, что осталось - и вернусь в кресло - поддразнить её сквозь собственную досаду - зачем он так смотрит, когда я не могу бросить работу! А на что же ещё смотреть прикажете, сударыня? За окном белый снег, на столе - белый лист, белый флаг о капитуляции, выброшенный накануне. На тумбочке - любопытный круглый глаз зеркала, в котором сейчас отражается лишь белый потолок, аккуратно обведённый  розовой рамкой, а рядом - забытый тюбик губной помады. С удовольствием пятилетнего ребёнка я выкручиваю из тюбика аккуратно заточенный розовый карандаш и провожу по поверхности зеркала горизонтальную линию, потом - вертикальную, рисую посередине маленький гвоздик и смотрю на себя сквозь прутья решётки. Мое лицо - пирог на противне: каждый глаз в отдельной комнате, и правая ноздря не дружит с левой, и одинокий рот внизу, уголки губ разъезжаются в разные стороны от розовой стены. Мое лицо в прицеле - пух! - разлетается на куски: все сказанные, а мнится, уже понятые слова, все образы, призванные спрятать новую дырку на старых обоях, все великие символы - слоем мха, покрывающем бездонное болото - держит, но может и провалиться или взорваться вверх вонючим газом.

Но пока что взорваться грозит лишь мой мочевой пузырь. И я наконец-то откидываю одеяло, начиная новый день, с поисков тапок возле кровати, с червячка зубной пасты на зубной щетке - скорее убрать налет во рту, кофе выпит поверх нечищеных зубов - с первой сигареты, выкуренной у кухонного окна - горько-сладкий вкус прирученной тоски.

Тупик. Выглядит довольно уютно: девять квадратных метров бежевого линолеума, большой запас пищи, неиссякаемый источник питьевой воды. И два запасных выхода, кроме основного, разумеется.

Наличие выходов делает пребывание в тупике особенно неприятным. Зачем ты здесь сидишь, если можешь уйти в любую минуту? Что значит - не знаешь куда? Вот дверь и коридор, и новая дверь, и колокольчик дзинь-дзинь-дзинь, и белый лист - стена. Главный тупик - пятьсот листов чистой белой бумаги. И шорох переворачиваемых страниц. Тишина. Какая чушь! Разве у тебя нет ручки, или ты разучился писать? Господи, как хочется ударение перенести на первый слог! В моем распоряжении десятки тысяч слов - дверок, способных вывести из любого тупика, открывай любую: день-долг-печаль-снег-смерть-бессмертие-тяжесть затылка на ладони под ворохом волос - любимая! - я отдала тебе лучшие годы жизни! - и холод оконного стекла на лбу - еще один выход. Повернуть две ручки с усилием - вниз, и чуть разбухшую раму - на себя. Снег падает уже несколько часов - толстый слой снега на подоконнике. Вот и повод открыть окно. Он очищал подоконник от снега и упал. Несчастный случай. Отмазка для священника. Чтобы, значит, всё по-человечески: обмыли, отпели, и душа по накатанной дорожке, а куда ей деваться? Толпа заботливых родственников провожает до самой переправы.

Перевозчик Харон устал:

Души грешников тихо ропщут

Он сегодня уже собрал

Свой оброк. И теперь на ощупь

Знает каждый обол в мешке

Инкассатора для Аида.

Вот и я подхожу к реке:

- Слышишь, лодочник,

хватит дрыхнуть!

 

Интересно, а что делали те бедолаги, у которых не было монетки в руке? Молили переправить их бесплатно? Отправлялись вплавь? Возвращались? Оказывались в тупике - и на свободе.

Я стою, прижавшись теплым лбом к оконному стеклу, а оно все холодное. Пустой прямоугольник двора - позднее будничное утро, только черный пес лижет снег у мусорного бачка, позавтракал чужими объедками. Тишину нарушает урчание холодильника. Локоть ловит вибрацию дверцы. Выход номер три! Мелодия, заезженная тысячами предшественников. И хотя исполнение побочной партии Той-Что-Иногда-Остается-Ночевать предполагает вариации, финал одинаков для всех. Весеннее утро, в котором мирно соседствуют снег и лужи, острый локоть Той-Что-Иногда-Остается-Ночевать упирается в мой левый бок: "Да, погоди, не тащи!" Молодой дворник скребет метлой асфальт у подъезда - вот взгляд противный, раздражает: смесь жалости и протухшего восхищения, так раздражает, что я даже трезвею на минуту и бью свободной правой по его наглой лживой физиономии. И разбиваю бутылку, спрятанную под курткой, а в ней еще оставалось. Та-Что-Иногда-Остается-Ночевать плачет и выпускает мою руку. Не плачь, не надо, я больше не буду, до чего же стоптаны у нее каблуки, и ноготь сломан на среднем пальце, а этот стоит с метлой в дурацкой шапочке, похожей на черный презерватив, и хлопает широко раскрытыми глазами, приведение увидел? Да не цепляйся ты за меня, надоела! Бутылку жалко! Небо сегодня серое, удивительно - весна, а небо серое, и в луже лежать очень удобно, а эти двое зачем-то суетятся и тянут меня за руки, вот смешные. что-то колет слева, вспомнил, заначка разбилась, больно. Куда этот идиот побежал? Ноги закидывает. Лучше вытащить осколки из груди. Сил нет. Да выньте же бутылку из сердца! Не могу.

Неплохо, совсем неплохо, надо будет с парнем побеседовать. Подражание, конечно, мысли героя разрывают повествовательное предложение - это мой прием. Но сравнение инфаркта с разбившейся в сердце бутылкой - очень неплохо.

И сквозь зависть и досаду учителя, обставленного нахальным учеником, любопытствующий задор Мастера: "А не слабо ли тебе будет справиться с тем листом, что несколько дней белеет у меня на столе? Какую дверь ты откроешь, чтобы выйти из этого тупика?"

И удивляясь себе, и посмеиваясь над собой, с жадным нетерпением я прохожу сквозь дверь и коридор, и новую дверь - колокольчик дзинь-дзинь-дзинь - к письменному столу. Два синих следа по краешку белого поля:

 

У каждого свой Путь и своя дорога. Свой Путь от рождения до смерти и

 

 

своя дорога к сумасшедшему дому.

 

 

 

Зимняя сказка

 

На город обрушилась зима. Ничего удивительного, если на стене висит календарь, а на календаре - декабрь? Но в южном городе привыкли встречать Новый год под шелест дождевых струй и чавканье грязи, поэтому снег и мороз, обычные для других городов, воспринимались здесь как экзотический выпендрёж.

А ещё в городе жил Поэт, совершенно нормальный. Он встречался по ночам с некой Дамой по имени Муза Ямбовна Хорей и писал стихи. Однажды, в одну из таких ненормально-нормальных зимних ночей, Поэт сидел за письменным столом с шариковой ручкой в зубах и ожидал прихода вышеозначенной Дамы. Но она почему-то не пришла, а появилась Мысль.

Мысль (Поэта).'> i style='mso-bidi-font-style:normal'>Мы каждый день и каждую ночь путешествия во времени совершаем. Днём совсем коротенькое. Но зато ночью! Смотрим на звёзды и видим, какими они были сотни, тысячи, а то и миллионы лет назад. Вот - первые люди, а вот - последние динозавры. Сколько нас умереть успело, пока свет одной звезды до другой добирался. Хотя, кто ночью на звёзды смотрит? Поэты да влюблённые. А они всё равно вне времени живут.

Поэт записал Мысль и лёг спать. А когда уснул, то увидел сон.

Сон (Поэта). Поэт после захода солнца в роскошной мгле южной ночи с огромным арбузом в руках через городской парк культуры и отдыха направляется к лестнице, имея намерение спуститься к морю и под шелест волн и сияние звёзд съесть арбуз. Но арбуз - здоровый, чёрт - выскальзывает из рук, шмякается на камни мостовой, разламывается, оставляя часть себя на лестнице, а другую часть роняет в набежавший прибой. Раздосадованный Поэт собирает куски, не пропадать же добру, съедает их. Вкус арбуза разочаровывает: морская вода и песок. Какая гадость!

"Не надо было столько пить накануне", - подумал Поэт. Нащупав ногами тапочки, он побрёл в ванную, стать под душ и побриться.

"Но где моя голова?!" - рука с намыленным помазком не нашла подбородка, подтверждая показания зеркала, - "Ах, да, я же её съел", - вспомнил Поэт и озадаченно поскрёб то место, где раньше находился затылок. Это очень неудобно - жить без головы: ни телефонную трубку приложить, а с другой стороны - бриться не нужно, это хорошо; но с третьей стороны - куда борщ-то вливать; а с четвёртой и вовсе неувязка - чем стихи-то читать? Загибая пальцы, Поэт побрёл по квартире и набрёл на красный воздушный шарик, нарисовал на шарике глаза, рот, нос и брови, приклеил волосы и привязал шарик к шее, маскируя место крепления длинным и широким шарфом. В трамвае никто не обратил на Поэта внимания, толстая тётка на входе в учреждение лишь лениво кивнула, и Поэт благополучно прошмыгнул длинным тёмным коридором в свой кабинет. В учреждении, где работал Поэт, издавали газету, поэтому на двери его кабинета висела табличка "Поэт", а когда он выступал по местному телевидению, то внизу экрана появлялась надпись "Поэт", а уж для совсем сомневающихся у Поэта имелась красная книжечка, что он - член союза Поэтов, и следовательно - Поэт.

Если Поэт вешал на дверь кабинета ещё и табличку "Не входить - идёт процесс", то никто из сотрудников и не входил, убеждённый в святости процесса. Но Дама, распахнувшая дверь, была Поклонницей, и имела право на внимание Поэта в любое время.

- Ах! Дорогой Поэт, воскликнула Дама, протягивая ему тонкую книжицу, - как прекрасны Ваши стихи. Ах! Дорогой Поэт, ну как? Как Вы их сочиняете?

Поэт любил Поклонниц, поэтому вышел из-за стола, взял Даму за руки и, забыв о привязанной голове, продекламировал:

Пока Поэт декламировал, изумлённая Дама смотрела на его неподвижные губы, не в силах связать воедино нарисованный рот и вылетающие из него звуки, взмахнула руками и воскликнула:

Поэт сжал надутую голову и задумался:

- Как поэт сочиняет стихи? Ничего не бывает проще:

В кармане найдёт неисписанный лист и, желательно зимней ночью,

Садится за стол, поближе к окну - беглый взгляд на сонные крыши-

Чтоб рифмовать "луну и усну", "не слышит - чуть дышит".

И я не дышу, когда падает снег и свет фонаря на землю...

'> o:p>

- Но так не бывает!

 

- Но я же Поэт?

-Наверно.

Поэт сжимал голову всё сильнее и сильнее, надеясь выдавить из неё ответ. Но ответ прозвучал треском разорвавшейся резины.

- Боже, какая вонь!

Жена Поэта повернула голову, закрученную в бигуди, и наморщила нос:

- Сколько раз просила тебя не закусывать на ночь винегретом. Открой форточку и марш в туалет.

Плохо соображая, Поэт отправился в место, где вечно журчит вода.

- Прощай, - сказал Поэт тому, что было когда-то винегретом и его головой, - Прощай, -

и вернулся в комнату. Жена уже мирно спала, в открытую форточку вплывал ночной воздух, Поэт подошёл к окну и замер. Миллионы снежинок кружились в темноте зимней ночи, а под одиноким фонарём кружилась тонконогая девочка в белой шубке, подставляя под снежинки растопыренные ладошки. Поэт стоял и смотрел, спиной ощущая уютное тепло спальни, но душа - ах, эта непослушная душа поэта - уже устремилась вверх, высоко-высоко в тёмное морозное небо, и огромной пушистой снежинкой осторожно спустилась на детскую ладонь.

- Какая огромная снежинка, - выдохнула Девочка и слизала с ладошки прозрачную каплю. А снег всё летел и кружился, и падал.

- Снег летит, -

Пятипалым листом

Под снежинку ладонь.

Город спит, -

Запоздалым окном

Зажигаю огонь

Маяка

Для того, кто в ночи

Сыпет снег на дома

В середине зимы.

Подумала девочка, опуская руки в белый поток.

 

Спохватившись поздним часом, кинулась по ступенькам вверх, на ходу разматывая шарф, ворвалась в квартиру, щёлкая выключателями во всех

комнатах. "Моя квартира как маяк в ночи, - подумала она, - но для кого он горит?"

 

Девочка долго стояла возле тёмного окна и, прижав ладошки к стеклу, смотрела на небывалый прежде снегопад.

На город обрушилась зима. И в этом городе жил Художник, у которого не было ни таблички, ни подписи, ни книжечки, а только мольберт, кисти и набор масляных красок "Юный художник". И сам Художник был совсем юный, - длинные волосы чёрной резиночкой в пышный хвост, - он спал в комнате, где слегка пахло скипидаром, и чисто вымытые кисти тоже спали, а девочка на картине не спала. Она стояла у ярко освещённого окна и смотрела на приткнувшиеся у горки санки. И ещё она злилась на маму, которая надела красивое платье, взбила волосы, накрасила губы, провела по вискам крышечкой от флакона с духами, чмокнула Девочку в щёку, - будь умницей, - и упорхнула в зимние сумерки.

Девочка послонялась по квартире, напоила куклу чаем, поковыряла ложечкой кусочек торта на блюдце и встала у окна, прижав ладошки к стеклу. Зачем быть умницей, если мама ушла и оставила меня одну? Быть умницей - очень скучно, лучше я не буду умницей, а пойду во двор. Она схватила шубку и побежала вниз. Кататься с горки на санках куда веселее, чем быть умницей в мамино отсутствие. Но Художник так не думал. Проснувшись, он не нашёл девочку, растеряно оглядел комнату и выглянул в окно. Одинокая детская фигурка в расстёгнутой шубке тянула санки по горке.

-         Какое интересное цветовое решение: жёлтый свет

фонаря и тёмно-синие сумерки снега, - подумал Художник, - она же простудится! - спохватился он, сунул босые ноги в тапочки и побежал вниз. Но пока он бежал, возле горки остановилось такси, высокая стройная женщина в распахнутой шубе бросилась к девочке, обняла её, встав на колени.

- Доченька моя, прости, пожалуйста, мама никогда больше не уйдёт из дома, не оставит тебя одну.

Женщина плакала, уткнувшись в дочкин шарфик, а девочка растеряно гладила её короткие волосы крохотной ладошкой.

- Эта девочка убежала с моей картины, - сказал подошедший Художник.

Женщина выпрямилась, вставая, заполненные до краёв прозрачной влагой озёра возле самых глаз Художника:

- Это моя дочь, и она сейчас пойдёт домой.

- Но как же, - растерялся Художник.

- Очень скучно стоять у окна, - вмешалась девочка, - лучше нарисуйте мою куклу, пусть она смотрит, как я катаюсь с горки на санках.

Художник подумал, что если нарисовать в окне куклу вместо девочки, то это будет хорошая картина, а ещё он подумал, что, наверное, очень странно и приятно гладить по голове женщину с короткими, как у мальчика, волосами. А девочка подумала, что сейчас самое время съесть оставленный на блюдце кусочек торта. А женщина подумала, что Художник стоит на снегу в тапочках и может простудиться.

- Пойдемте-ка, лучше чай пить, - сказала она.

И они ушли, а санки так и остались стоять, уткнувшись носом в горку, а снег сыпался и сыпался, пока на месте санок не образовался маленький сугроб, и возвращавшаяся с прогулки Зима не споткнулась о него и не расквасила себе нос. Увидев себя в зеркале с расквашенным носом, Зима заплакала, и наступила

оттепель - слёзы зимы,

в зеркало взгляд неудачный,

термометр озадачен

прикосновением весны.

Но жители южного города вздохнули с облегчением: раз на улице дождь, а на календаре декабрь - всё в порядке. И они, жители, заспешили на рынки и ёлочные базары; свиные ножки для холодца, зелёный горошек и майонез для салата "Оливье", яйца и сливочное масло, куриные окорочка и говяжья вырезка, оранжевые мандарины и коробки шоколадных конфет, спеленатые сосны в трамваях, коробочки дорогих духов в дорогих магазинах, - все готовились встречать праздник. И только Одинокая Женщина, одиноко стоявшая на трамвайной остановке под надоедливым дождём, думала, что Новый год без снега, мороза и катания на санях - это чепуха, что трата времени и денег на приготовление салатов - это чепуха вдвойне, что наедаться и напиваться ночью в надежде на счастье - это чепуха в квадрате.

- А если бы ждала в гости Его? - шепнул ехидный от дождя голосок.

Если бы я ждала в гости Его. Женщина вздохнула: чисто прибранная квартира, запах хвои, шарики таинственно поблёскивают на ёлке, стук ножа о разделочную доску, помешать в кастрюльке - ах, какой аромат! - тёрка в шоколаде, торт на балконе, салфетки кулёчком, нож - справа, вилка - слева, нет, конечно же, нет, но простыни - белые, хрустят от крахмала, и на мгновение прижать их к лицу - а если? - волосы в бигуди, руки дрожат, разорванный целлофан колготочной упаковки, туфельки, - каблучки цок, цок - чёрное платье - ах, как я стройна! - и движение рук вдоль боков от груди до бёдер, капелька духов, синий блеск хрусталя.

- Шампанского?

Сидевший за компьютером мужчина удивлённо обернулся. Женщина, только что сошедшая с ковровой дорожки Каннского фестиваля: запах мимозы и огни Эйфелевой башни, протягивала бокал тысячу раз повторенным жестом, и таким же жестом легко коснулась его волос.

- Шампанского?

- Вы кто?

- Ваша Мысль, Вы только что думали обо мне.

- Извините, но я совсем не думал о Вас.

- Вы думали сейчас, что если холодный дождь идёт в декабре, то это называется оттепелью, а такой же дождь в мае - похолоданием, Вы вспоминали ту весну, цветущий миндаль, сиреневые сумерки, два бокала, встретившиеся над огоньком свечи...

- Это ошибка. Я сейчас работаю, я очень занят.

- Заняты? Этим? - Женщина присела на краешек стола и таким же лёгким жестом дотронулась до экрана компьютера. Тотчас из-под задней крышки повалил дым.

- Вон! Убирайтесь отсюда вон!

Мужчина вскочил, схватил женщину в охапку, выпихнул её в коридор, на площадку, на лестницу, швырнул следом шубу, захлопнул дверь и схватился за то место на груди, под которым бьётся сердце. Но рука свободно прошла сквозь тело, ощутив гладкую поверхность стены.

-Убежала, -

От меня Душа убежала.

Снов не вижу,

А может - не помню...

- Просыпаюсь! -

По белому полю

Белый снег заметает след...

- Не бывало, -

Такой снежной зимы не бывало

В нашем городе много лет.

подумал Мужчина, прислушиваясь к стуку каблучков по лестнице.

Но я ведь сплю сейчас, конечно же, сплю, ну хватит...

скомандовал он себе.

 

 

 

 

 

Сказали жители южного города, севшие за новогодние столы под шум дождя, а вышедшие из-за них прямо под снегопад.

А всё потому, что Зиме надоело плакать, она тряхнула коротко остриженными волосами, - я лучше всех! - вспомнила нелепую фигуру в тренировочных штанах с отвисшими коленями, взгляд снизу, и засмеялась. Смешинки-снежинки весело отскакивали от её белых зубов и, покружившись в комнате, вылетали в форточку прямо на уснувший после обильного застолья город.

- С Новым годом, с новым снегом, - говорили друг другу люди, вышедшие на улицу поздним утром новогоднего дня. А дети ничего не говорили, они просто вопили от восторга:

- Ура!!! У нас каникулы!!!

И выбегали во двор, теряя по дороге варежки и добрые наставления. И тотчас в воздухе замелькали снежки, выросла на месте растаявшей новая горка, с деревьев посыпался иней, и колокольчик детского смеха в морозном воздухе заставил ворон подняться к самым верхушкам тополей. Снег хрустел под полозьями детских санок как сочное яблоко в острых детских зубах. И пока взрослые, отрывая сонные головы от подушек, брели к столам доедать вчерашний винегрет, дети владели миром, и снегом, и солнечным светом, и морозным воздухом, и засунутой за щёку карамелькой, и даже чуть отсыревшей, но вполне работоспособной хлопушкой. Они были так счастливы и одновременно так заняты, что совсем не обратили внимания на то, что

в белых сапожках

по узким дорожкам

гуляет зима:

в муфте ладошки,

льдинки-серёжки,

глаза-бирюза.

- В сумерках ранних

вечною тайной-

синим плащом

укрою заборы,

дома, разговоры

о вечности и ни о чём,-

подумала Зима, подгребая каблучком снег поближе к кусту крыжовника. Она стояла на краю улицы в тёмно-синем воздухе и смотрела в просвет между домами, словно ожидая ответа на незаданный вопрос. Но только белый вихрь взметнулся из-под ног, звон уздечки и скрип полозьев. Так легко вскочить в санки, и туда, где за звёздным небом пламенеет Волшебный Дворец, где в глубине огромного зала из-за леса хрустальных колонн одинокая свеча выхватывает белую фигуру, куда хорошо поставленный голос вышколенного слуги торжественно произносит, распахивая Дверь:

           - Леди Всё-Не-Так!

И нежный голос чуть треснувшего серебряного колокольчика:

           - Это Вы, Дитя моё?

            Набрать побольше воздуха, переступая порог:

- Я -

насмешница и волшебница-

превращаю взмахом руки

зимний день, ослепительно белый,

в чистый лист на столе, и несмелым

синим следом - стихи.

А снег как-то очень быстро стаял. И в город пришла весна.

 







Проголосуйте
за это произведение

Что говорят об этом в Дискуссионном клубе?
266055  2005-10-26 15:29:10
Ия
- Виктория!

Прелесть как хорошо!!!

266099  2005-10-31 13:56:51
Ия
- Удивительное совсем рядом, надо только почитать...

266108  2005-11-01 18:56:28
Изя
- Надо, конечно, почитать , только осторожно, чтобы не провалиться в Антимир и окончательно не заблудиться в призрачной Касталии .

Русский переплет

Copyright (c) "Русский переплет"

Rambler's Top100