TopList Яндекс цитирования
Русский переплет
Портал | Содержание | О нас | Авторам | Новости | Первая десятка | Дискуссионный клуб | Научный форум
-->
Первая десятка "Русского переплета"
Темы дня:

Ещё многих дураков радует бравое слово: революция!

| Обращение к Дмитрию Олеговичу Рогозину по теме "космические угрозы": как сделать систему предупреждения? | Кому давать гранты или сколько в России молодых ученых?
Rambler's Top100
Проголосуйте
за это произведение
Вячеслав Софронов

Роман с продолжением3 января 2007 года

Начало

Вячеслав Софронов

КУЧУМ
Роман


Часть вторая

 

ОБ АВТОРЕ

 

Вячеслав Юрьевич Софронов не мог не стать писателем, повествующим об истории Сибири. Романтический Тобольск, дальние экспедиции, походы, легенды старожилов о Ермаке и хане Кучуме - развили в нем пылкое воображение, страсть к поискам и открытиям.

Нужно ли говорить, что его первый роман "Кучум" редкого читателя оставляет равнодушным, заставляя сопереживать его героям, следить за развитием событий.

Писательская судьба трудна и непредсказуема.

Известно, что многие литературные произведения своим сюжетом предвосхитили реальные исторические события, произошедшие значительно позже. Исторический роман - случай особый, в котором воссоздается прошлое и судьбы людей, давно ушедших от нас. Некоторые исторические личности известны нам лишь по именам, упоминающимся в летописях или иных документах. Говорить, а тем более писать о них необычайно сложно и тут нужно немалое мужество. Только большой жизненный опыт автора, интуиция писателя, глубокие знания истории позволяют рассказать достоверно и непредвзято о событиях давно прошедших лет.

Вячеслав Софронов - редкий энтузиаст и поклонник Сибири, патриот своего города. Кроме литературной работы он занимается еще и научными изысканиями по истории края. Это говорит о многом. Ранее таких людей называли подвижниками.

Хочется порадоваться за автора, за его неукротимую энергию, не ослабевающий интерес к истории, пожелать не уходить от избранной темы (на мой взгляд, очень удачно укладывающейся в историко-приключенческий жанр) и создать еще не один роман о тех событиях, что происходили когда-то на просторах нашей необъятной Сибири.

А читатель пусть вместе с героями книги отправляется в увлекательное путешествие и с интересом следит за их судьбой, бурными драматическими событиями той далекой эпохи времен Ивана Грозного, Ермака, хана Кучума. Удачи вам и автору.

 

Профессор Ю. П. Прибыльский

г. Тобольск

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ОТ АВТОРА

 

Сибирь не только огромна по площади, но и населена многочисленными народами и племенами, значительно отличающиеся друг от друга историческим развитием и бытовым укладом жизни. Важна и ее роль в евроазиатской геополитике и тот, кто направлял политику Сибирского ханства, зримо и косвенно влиял на ситуацию многих европейских дворов. С ее политикой должны были считаться, принимать или противостоять влиянию ханов Сибири. Сами же сибирские правители идеологически тяготели к среднеазиатским государствам, вынашивали планы реставрации Золотой Орды.

Сибирское ханство, завоеванное шейбанитом Кучумом, располагалось в самом центре нашего края, подчинив и вобрав в себя мелкие племенные политические союзы. Сюда едут бухарские купцы, приходят охотники с Оби, заглядывают и московские торговые люди. Меха - вот главный интерес всех приезжающих в этот далекий сибирский край. Пушная валюта нужна любой столице мира.

В столице Сибирского ханства, Кашлыке, властной рукой правит хан Кучум. Прошли уже многие годы после поражения династии рода Тайбуги. Но жив князь Едигир, который уходит далеко на запад и волею судьбы принимает православие. Живы и другие герои, что боролись, любили, страдали на страницах первой книги. Само действие романа постепенно перемещается в вотчины купцов Строгановых, а затем - в Москву, Рязань, Бахчисарай, Бухару. Появляются и новые герои.

А меж тем, хан Кучум, окрепнув, заручившись поддержкой соседних князей, набирает отборное войско и тайно готовится к войне с Москвой.

Вторая книга романа "Кучум" не только продолжает первую, но идет дальше, раскрывая все новые и новые действия того времени, подводя читателя к главнейшему событию XVI столетия - присоединению Сибири к России.

Автор благодарит всех, кто помог ему в работе над романом: руководителей фирмы "АТИКО" Игоря Юдаева, Игоря Шестакова, главного архитектора г. Тобольска Спиридонова Андрея, а также всех доброжелательных читателей, дающих ему, автору, огромный творческий импульс.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Андрею

и Юрию,

сыновьям моим,

посвящается

 

 

 

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

 

ХАН С ЛИЦОМ СТРАННИКА

 

 

 

KEPEШ*

 

Нет в Сибири более драгоценного зверя, чем Соболь. Ни Лиса, ни Бобер ни даже царственный Горностай не могут соперничать с ним по уму и хитрости. Он - самый мудрый. Он - самый гордый. Он - самый трудолюбивый из всех сибирских зверей.

Нет у него той силы, как у могучего Медведя.

Нет у него удачливости Лисицы.

Нет терпеливости Рыси.

Нет таких клыков, как у Волка.

Нет чуткости Зайца.

Нет мудрости Бобра.

Но он - Соболь.

Его и только его почитают за главного зверя люди земли Сибирской.

О нем поют в своих песнях охотники этой земли.

Он - мозг Сибирской тайги.

Он - ум Сибирской тайги.

Он - душа самого прекрасного из сотворенного Богом на Земле края.

Он знает, что происходит в любом уголке Сибирского царства.

Он - царь царей Сибирских. Он - воин. Он - отец этой Земли.

С берегов теплых морей, из жарких пустынных стран, из полуденных мрачных земель спешат в Сибирь люди торговые, чтобы поклониться ему. Везут серебро и драгоценные камни, китайский шелк, фарфор и восточные пряности, бледнолицых красавиц, лишь бы стать друзьями, удостоиться внимания царя Сибирского - Соболя.

Всех принимает он, всех жалует и благодарит за любовь и почитание. Никто не возвращается обратно без даров его царских.

Идет молва о нем по всей земле: славят его все языки и народы и поклоняются ему, сибирскому Соболю.

Он - хозяин земли.

Он - ключ этой земли.

Он - богатство сибирской Земли.

 

Каждую зиму Аучы-охотник уходит в лес ставить ловушки на зверя, силки на птицу, встретить сохатого в глухом тумане. Один уходит в лес Аучы-охотник и всю зиму, пока снег не потяжелеет, не начнет постанывать, оседать на землю, не набухнет, как баба на сносях, живет он там. Ходит Аучы-охотник от дерева к дереву, от сосны к ели, от березы к осине по узким тропам идет и следы зверя глядит, читает, счет им ведет. Все-то он знает, ведает в лесу: сколько зайчишек горькую осинку обглодали, сколько тетеревов-косачей почки на ольхе лущили, сколько волков серых зубами в глухом лесу щелкают, мокрыми носами добычу чуют.

И уж доподлинно знает Аучы-охотник, где царственный зверь Соболь ходит, живет, в каком дупле он себе жилье облюбовал, выбрал. Подойдет он к дуплу, поклонится низко, шапку снимет, попросит: "Покажись мне, господин Соболь-Кеш. Доставь удовольствие видеть твой царственный лик!"

Выглянет из дупла Соболь-Кеш, сверкнет черными бусинками глаз, пошевелит длинными усиками, кивнет охотнику царственной головкой и обратно в дупло скроется. Попрощается с царем зверей Аучы-охотник и путь свой продолжает по зимнему лесу дальше зверей считать, наблюдать.

Весной принесут звери к его избушке собранную дань-оброк, сколько Аучы-охотник унести сможет. Попрощается он с лесом-урманом до следующей зимы и в родной улус спешит, где жена и дети малые его давно ждут, поджидают.

Так всегда было. Столько зим, сколько человек на земле жил и поклонялся Великому Соболю. Но однажды пришел Аучы-охотник по первому снегу в лес-урман и сколько не ходил, а не нашел ни единого следа царя зверей. Ушел Соболь-Кеш от него и весточки о себе не оставил. Заплакал Аучы-охотник, прибежал домой и спрашивает у отца, слепого-старца: "Почему ушел от меня Соболь-Кеш? За что обиделся? Чем не угодил я ему?"

И отвечал ему старец-слепец: "Хоть глаза мои давно не видят свет солнечный, но разум пока исправно мне служит. Ушел от тебя Соболь-Кеш потому, как срок пришел ему другой лес-урман искать и тамошними зверями править. От верховного бога с самого сотворения мира так завещано. Не может царь зверей Соболь-Кеш долго в одном месте жить. По всей Сибири ждут его звери..."

- Сколько мне теперь ждать? - Аучы-охотник старца-слепца спрашивает, чуть не плача.- Вернется ли Соболь-Кеш обратно?"

- Только Главный шаман ответит тебе. Он с верховным богом беседу ведет. Его и спроси.

Аучы-охотник пошел Главного шамана искать. Тридцать дней ходил. Три пары лыж изломал, пока нашел. Шаман на высокой горе сидит, что до облаков достает. Только пятки ног его больших видно. Говорит он Аучы-охотнику: "Знаю, зачем пришел ты. Соболя-Кеш ищешь. Не найти тебе его. Ушел он в мир, что людям простым видеть его не дано. Иди обратно домой и жди, когда он сам пожелает снова вернуться".

Поплелся Аучы-охотник обратно, слезы рукавицей смахивает. Вернулся, ждать стал, когда царь сибирских зверей к нему в лес-урман пожалует. Много зим ждал, но так и состарился, умер, а не дождался. Сын его прожил столько, сколько положено от верховного бога на земле жить. Тоже умер. Внук Аучы-охотника подрос, воином стал, а в лес не ходит, ловушки на зверей не ставит. Никто не научил его этому. Только однажды налетели на его улус враги-недруги. Селение пожгли. Скот угнали. Люди едва убежать, в лесу укрыться успели, спрятаться. Сидят под толстой красной сосной, горькие слезы льют, как дальше жить не знают.

Вдруг из соснового дупла выглянул зверь невиданный и говорит людям тем: "Услышал я про вашу беду горе и обратно вернулся. Живите в моем лесу, как деды ваши жили. Ведите счет зверью лесному и будут они вас каждую весну оброком-данью одаривать, сколько вам того требуется".

Догадались люди, что был то сам Соболь-Кеш, царь лесных зверей. Построили они в глухом урмане-лесу избушку, стали там жить, по тропам звериным ходить, ловушки ставить, порядок в лесу поддерживать. Через короткий срок не было во всей земле сибирской более могущественного народа. Едут к ним отовсюду купцы-менялы, караваны от теплого моря из стран поднебесных, спешат царю зверей Соболю поклониться. Идет о нем слава по всей земле, и славят люди Соболя - царя зверей. И пока правит он Сибирью, то будут жить счастливо люди самого прекрасного из сотворенного Богом на Земле края и повторять:

СО - творил

БОг

Лю - бовЬ

и мы

ЕГО

дети.

 

 

 

ПРАВИЛА ДЛЯ ПОСЛОВ

 

После того как в Европе приняты решения, происходит отправление послов.

Пусть ом узнает, размеры государства и крепостей и пусть собирает сведения о драгоценностях, средствах к пропитанию, об охране и слабых сторонах. Места для расположения своих войск и войск врага, для сражения и отступления их, пусть он наблюдает.

Допущенный в чужую резиденцию пусть войдет в нее. Пусть произнесет царское послание, как оно ему сказано, даже если предвидит опасность для жизни. Пусть он замечает, есть ли в речи, лице, взгляде врага благожелательность к нему, уважение к его речам, сажают ли вблизи царя, оказывают ли ему почесть, считаются ли с его желаниями, проявляют ли доверие к нему.

 

Из древнего восточного манускрипта

 

 

 

ИЛЧЕЛЕК*

 

Кучум не верил никому... Так жили его отец и дед - и все, кому суждено править миром. Он не верил своим женам, их многочисленным родичам с глазами голодной лисицы. Подрастет сын, родятся другие дети и ему придется делить меж ними все, что завоевано, свезено, увязано железной рукой его ханской воли. И делить надо будет так, чтобы сильному досталось по силе, а слабому - по слабости. На выносливую лошадь и грузят больше, и везет она дольше. А слабого мерина держат до первого снега, чтобы снять шкуру и сварить в общем котле.

Уже несколько лет, трудных лет держал он свою ставку на ханском холме над своенравным Иртышом. Подрос первенец его, Алей, рожденный красавицей Самбулой, дочерью могущественного хана Ангиша. Малыш рос толстый и здоровый, со смуглой кожей и большими черными распахнутыми всему окружающему миру глазами. Он рано стал ползать, сбрасывая с себя пеленки, выползая из шатра под лучи хмурого сибирского солнца, норовя подобраться к костру, и плакал от боли, когда под маленькую ручонку попадал случайный уголек. Мамки с испугом бросались к малышу, дули на ожог, мазали маслом, боясь ханского гнева за недосмотр. Но Кучуму нравилось глядеть как его наследник познавал новый для него мир. Потому он и не попрекал за недогляд, а наоборот, смеясь, хлопал себя по коленям, наблюдая за малышом.

Он часто брал Алея в свой шатер и долго там оставался вдвоем с непоседливым, рвущимся из рук мальчиком, желающим узнать все сразу и обо всем.

Потом он выносил Алея из шатра, опускал на землю и тот, благодарно улыбнувшись большому и доброму существу, тут же улепетывал на четвереньках, смешно пришлепывая толстыми губами.

Кучум с грустной улыбкой смотрел вслед малышу и, оглаживая левой рукой мягкую бородку свою, в которой за прошедшую зиму появилось с десяток седых нитей, предвестниц зрелости и прошлых горестных испытаний. Он представлял сына скачущим среди воинских сотен, пригнувшегося к потертому седлу с зажатой и выброшенной вперед рукой навстречу ветру полоской стали. Ему не придется, подобно отцу, отвоевывать себе место под солнцем в этом мире и уходить с нанятыми на чужие деньги проходимцами в северные земли, не имея даже малой надежды на чью-то помощь и поддержку. Нет, он, хан земли Сибирской, направит его на запад вслед за движущимся по небу шаром солнца, по пути славных ханов Золотой Орды, чтобы вернуть утраченные некогда земли и пастбища.

Как перелетная птица летит от зимней стужи в теплые края, чтобы едва обозначатся забереги на северных озерах, вернуться обратно, так и степняк, подобно дикому гусю, уходит на зиму в неохватные человеческому взгляду степи, распрягает боевых коней до следующей весны. Коням и то нужен отдых, чтобы, вдыхая широкими ноздрями стылый воздух степей, почувствовать себя дикими существами, не подвластными человеческому окрику и не боящимися свиста ногайки; им нужно забыть запах крови, дым пожарищ, людской, жуткий рев во время сечи. И коням нужен отдых...

Кучум с полуприщуром, собрав вокруг глаз немногие пока морщинки, вдыхал приятный дымок костра, куда время от времени работники подбрасывали охапки полыни и иструхшей березы, отпугивая ненасытные полчища комаров, ищущих непрестанно свою жертву и днем, и ночью. Хан смотрел на первенца, а сам считал годы, которые отпущены ему для короткого роздыха, собирания и скапливания сил, сколачивания новых сотен.

Так, степной вольный жеребец не может оставаться долго на одном пастбище и, умяв сочную траву твердыми копытами, вдруг вскинув высоко вверх голову, призывно заржав, бросается, выставив вперед мощную грудь, в заросли тугой зеленой травы, больно хлещущей по бедрам. Вдавливая копытами землю, перекатывая мышцы под лоснящейся кожей от шеи к крупу, задрав голову, в бешеном галопе он прокладывает тропу для всего табуна, уводя его с вытоптанного куска земли на новый. И никто даже из опытных пастухов не может предсказать, когда вожак, уловив широкими ноздрями свежий ветер, кинется наперерез ему в голубеющее марево степи.

Только дай волю неуемному жеребцу и он уведет, утянет весь табун, безжалостно гоня и жеребых кобылиц, и малолеток, всего неделю сосущих матку. Они, выбиваясь из сил, тянутся вслед за табуном, вскидывая голову на тонкой еще не окрепшей шее вверх, жалобно зовут матерей и отстают, теряются меж диких трав и речных излучин, становясь легкой добычей волчьих стай.

Яростный жеребец в своем порыве безжалостен к слабому и лишь этим сохраняет свою породу, свою кровь, передавая семя самым выносливым кобылам и загоняя неистовой скачкой старых помногу раз ожеребившихся маток, бросая их, одиноких, посреди степи с бешено бьющимся сердцем и тоской в угасающем взоре.

Лишь иногда вожак останавливает свой бег, услышав призывное жалобное ржание молодой кобылицы, не желающей бросать сосунка-первогодка, заблудившегося меж высоких трав. Мать, зная, что погибнет вместе с жеребенком, отстань она от общей массы слитых как бы в одно целое летящих тел, не может противиться древнему голосу материнства, поворачивает к упавшему на землю малолетке, громко трубя и прощаясь с распластавшимся по степи табуном.

И услыхав голос, который год назад призывал его, вожака, своей молодостью и страстью, узнавал его, пробуждая острый вкус запаха течки и сладострастия, жеребец поворачивал обратно к неутешной молодой матери и сгустку своей жизни, явившемуся на свет карим или вороным, чтобы дать ему последнюю попытку подняться, нагнать свой табун. Но упади, отстань жеребенок во второй раз, и вожак не повернет, бросит его без жалости. Ибо таков закон Степи.

Но вырастет жеребенок, окрепнет и загрызет, забьет в первой же схватке бывшего вожака, отогнав от молодых кобылок, и уже сам покроет всех до единой и помчит табун, ни на миг не приостановив стремительный бег, оставив старика в одиночестве с костлявой смертью.

А тот и не попросит о снисхождении, хорошо зная закон Степи. Лишь вытянет голову, чтобы лучше видеть исчезающий табун в знойном мареве тяжелого, душного воздуха.

И Кучум знал древний закон Степи. Не им он придуман и не ему менять его. Ему нужен был молодой и решительный приемник, сильный и злой воин, который сможет сохранить род, дать новую жизнь десяткам таких же безжалостных сыновей, пришедших в этот мир для борьбы, чтобы все брать силой и только силой.

Таков закон Степи.

Таков закон Жизни.

Такова сама Жизнь.

Кучум смотрел на первенца и где-то в глубине мыслей отдаленно угадывал сожаление к самому себе, к тому времени, когда не сможет вести сотни и рубить врагов так же легко и ловко, как делал это всю жизнь. Легко и без жалости. Без жалости и легко...

Прошло то время. Сладка жизнь, как сладко первое опьянение, первая женщина, первая пролитая кровь. Потом приедается все: и вино, и женщины, и враги. Ни что не веселит, не греет, и каждый новый день несет не радости, а заботы. Заботы о следующем дне. И в этом - вся жизнь. И никто не предложил чего-то другого...

 

* * *

 

Сегодня в Кашлыке праздничный день: из Бухары прибыли долгожданные послы, а вместе с ними и караван. Вон они стоят за стенами городка, и его воины меняют у купцов собранные с сибирцев драгоценные меха на оружие, пряности, ткани. Бухарские послы пока отдыхают после дальней дороги внутри городка. Их двое недоверчивых и опытных воинов с обветренными и мужественными лицами. Даже собственную стражу поставили у шатров, нанеся этим оскорбление ему, хану этой земли. Впрочем, он бы на их месте поступил точно так же.

С Бухарой у него долго не складывались отношения. После смерти его старшего брата, Ахмет-Гирея, верного подданного Абдуллы-хана, в Кашлык никого не прислали. Чего-то выжидали, медлили. Верно думали, что ему ненадолго удастся задержаться на ханском холме. Но они ошиблись. В очередной раз ошиблись. Тогда он сам, спрятав гордость в кулак, направил бухарскому хану богатые подарки, которые сделали бы честь любому правителю. Зная жадность бухарских визирей, он не сомневался в успехе.

Целый год прошел, прежде чем посольство вернулось обратно. Ни с чем. Пустые и обобранные. Едва пробились через отряды, разбойничающие на караванных тропах. Кудаш-бек, что ездил с грамотой от него, несколько вечеров пересказывал о своих злоключениях. До Абдуллы-хана его так и не допустили. Выманивали подарки, обещая доложить хану о прибытии послов из Кашлыка. Доложили? Аллах им судья. Абдулла сказывался то больным, то уезжал на охоту. И так целый год! Год просидеть возле ханского дворца и даже не увидеть полы его халата! Так Бухара указывала Кучуму на его место под солнцем. Да он и без них знает, кому что уготовлено Аллахом в этом мире! Ладно, они еще попомнят все унижения, выпавшие на его долю.

Кудаш-бек рассказывал, что в Бухаре неспокойно. В самой столице воинов почти не встречал. Верно, все они разосланы по границам ханства. Бухара очень редко жила без войны. К жирному куску всегда тянутся руки и число их не уменьшается, а множится день ото дня.

Но самое главное, ради чего посольство Кудаш-бека имело смысл, и не зря потрачены деньги, потерян год, - это сообщение о войне между Абдуллой-ханом и Хакк-Назаром. За эту тончайшую ниточку и уцепился Кучум. Она должна помочь ему распутать бухарский клубок, открыть двери ханского дворца.

На следующее лето в ставку Хакк-Назара он отправил хитрого Карачу-бека. Но без грамоты. Зачем рисковать. Он все должен был передать тому на словах. Враг моего врага - мой друг. Карача-бек гнал впереди своего посольства табун степных кобылиц, позаимствованных Кучумом у тестя, хана Ангиша. Лучше подарка и не сыщешь.

Карача-бек вернулся поздней осенью, иссеченный степными ветрами, и с добрыми вестями. Хакк-Назар приглашал сибирского хана принять участие в набеге на гордую Бухару. Этого-то и надо было Кучуму. Конечно, сам в набег он не пошел, но отправил по весне две сотни своих нукеров к вновь обретенному союзнику. Сотни вернулись с богатой добычей и почти без потерь. Правда, и на этот раз Бухара выстояла, отразив удар. Но на ее щите появилась огромная трещина, и трон Абдуллы-хана значительно накренился.

Через небольшой срок под стены Кашлыка пришел небогатый купеческий караван. Ничего особенного в нем не было. Обычный караван, обычные купцы. Но караван-баша, приглашенный к ханскому шатру, как бы между прочим, обмолвился, что бухарские визири недоумевают, отчего не приезжают более из Кашлыка послы для встречи с Абдуллой-ханом, его давним другом.

Вот так. Абдулла, оказывается, давний его друг! Кто бы мог подумать, что у него, Кучума, есть друзья в Бухаре?! Что ж, от такой дружбы грех отказываться.

И опять пошли послы в далекую Бухару. На этот раз посольство возглавил Карача-бек, для которого, казалось, не существовало ничего невозможного. Если Кучум не верил ни одному из своих беков и мурз, то Караче-беку он не верил втройне. Но именно он был способен уладить дела с Бухарой.

Карача-бек вернулся с удачей. Ему в отличие от Кудаш-бека не пришлось провести бесполезный год в Бухаре. Двери ханского дворца открылись перед ним, едва он успел смыть с себя грязь от дальнего перехода. Его везли во дворец на белом скакуне, покрытом красным ковром. Он был удостоен поцелуя полы халата Абдуллы-хана. Ему были оказаны знаки внимания, как послу знатного государя. С ним из дворца Абдуллы-хана отправили милостивую грамоту Кучуму с приглашением в Бухару. Отныне он признан равным среди равных. И вот сегодня на ханском холме состоится пир в честь бухарских послов. Сегодня должно случиться то, к чему он шел столько лет. Да, он добился своего. Наперекор всем и против их воли. Сам! Своей волей!

 

* * *

 

Кучум ощутил холодок, пробежавший по телу, и зябко повел плечами, похлопал широкой ладонью по груди, прогоняя чувство тревоги.

Снаружи в шатер просунулась голова юз-баши, Чегулая, ведающего ханской стражей.

- Мой господин,- почтительно сообщил он,- послы проснулись и совершают утренний намаз.

- Хорошо. Поставь в ряд две сотни от их шатров к моему. Проверь, чтобы все воины в исправных доспехах были. Чтобы зверем смотрели на гостей, но и с почтительностью. Понял?

- Все понял. Сотни ждут сигнала. Что еще?

- Кликни Карачу-бека. Пусть придет.

Голова юз-баши исчезла. Послышались негромкие крики, топот, бряцание оружия. То строились сотни для почетной встречи гостей. Полог шатра вновь откинулся и Карача-бек остановился перед ним, чуть наклонив голову. Он умел это делать: наклонить голову ровно настолько, как подобает приличию предстать перед господином, однако ни разу (ни разу!) он не поклонился, как то делали все остальные беки и мурзы. Знает себе цену, ох, знает!

- Все готово? - спросил Кучум, не выказывая легкого раздражения, что овладевало им каждый раз при разговоре с умным и хитрым визирем.

- Еще вчера все было готово, мой хан,- ответил тот, как бы подчеркивая свою расторопность и одновременно давая понять, что проверять его излишне.

"Может показаться, что я здесь совсем ни к чему",- подумал Кучум, сверля визиря пристальным взглядом. Но вслух мягко обронил:

- Ты, как погляжу, всю жизнь только и делал, что послов принимал.

- Каждая птица свое место в стае знает,- ответил, как всегда, иносказательно визирь. Но Кучум заметил как дернулось его плечо, что тот обычно тщательно скрывал, как и свою хромоту, усилившуюся после ранения.

- Смотри, как бы наши нукеры не перепились. Перед послами-то.

- Можно подумать, пьяных они не видели. Иду,- как равному кивнул Карача-бек и, мягко ступая, вышел из шатра.

- Верно, скоро мне придется ему кланяться, - плюнул в сердцах Кучум.

Еще несколько лет назад он бы самолично подпалил своему визирю пятки на костре за такой поклон. Но время меняет людей. Изменило и его. Да и после смерти Алтаная не стало у него более близкого человека, нежели Карача-бек. Близкого только по делам, но не по душе. Тягостен удел правителя...

Меж тем завыли карнаи, им вторили зурны, послышались глухие удары в нагары. Кучум привычно положил левую руку на рукоять сабли и вышел из шатра.

Зрелище, открывшееся перед ним, зачаровало даже его. Никогда прежде ханский холм не был столь богато и торжественно украшен, не слышали окрестные леса столь громкой музыки.

На всех башнях городка висели разноцветные флажки и знамена, перекрещенные длинными хвостами бунчуков. Дорога от посольских шатров до его, ханского, была устлана цветастыми восточными коврами, вдоль которых застыли две сотни отборных воинов в блистающих на солнце доспехах. Внизу мягко светились иртышские воды, а небо окаймляли узорчатые белые облака, делая картину законченной и праздничной.

Увидев своего хана, воины выхватили сабли из ножен и отсалютовали ему. Кучум в ответ взмахнул клинком и так застыл, олицетворяя собой власть и победу. Две сотни сабель ударили о стальные щиты враз, одновременно. Оглушительный звон стали о сталь обрушился на послов, вздрогнувших от неожиданности, докатился до темного ельника. Те невольно оглянулись назад, словно и в лесу скрывались воины.

Кучум одобрительно улыбнулся, кинул клинок в ножны и встал неподвижно в ожидании. Застыли и две сотни отборных нукеров его, зверски поблескивая глазами на послов и щеря крепкие белые зубы в усмешке. Львы, не воины!

Послы, сопровождаемые едва заметно прихрамывающим Крачой-беком, быстро ступая, пошли навстречу ему, стремясь поскорее пройти меж зверем глядевшими нукерами. Осталось всего шагов пять, когда Карача-бек внезапно остановился и отвесил хану низкий поклон.

- Достопочтенный хан сибирской земли, владыка среди владык, - подобострастно заговорил визирь, - великий среди великих, сильнейший среди сильнейших, столп веры правоверных всей земли, доблестный воин и храбрейший среди храбрых, дозволь представить тебе послов от владыки ханства Бухарского досточтимого Абдуллы-хана.

Он сделал паузу и отступил назад, передавая слово для приветствия прибывшим послам. Вперед выступил один из них, по возрасту - ровесник Кучума, но более сухой и темный лицом с проницательными глазами царедворца и вкрадчивым мягким голосом.

- Наш великий хан поздравляет тебя с воцарением в Сибири и желает долгих лет и доброго здоровья. Хан Абдулла шлет тебе свою грамоту и приглашает приехать на священную землю Бухары, посетить его и доставить радость. - С этими словами он протянул большую, свернутую в трубку грамоту со свисающей сбоку огромной красной печатью, прикрепленной к самой грамоте золотым шнуром. Но не сделал и шага к нему.

Кучум не двинулся с места. То посол должен был возложить грамоту к его ногам. Но он не сделал этого! Значит, были особые распоряжения от Абдуллы-хана, сына лисицы! И тут он желает унизить его! Унизить... Унизить... Унизить.

Кучум молчал и не двигался. Не двигались и послы, с видимой почтительностью склонив головы. Желваки заходили на лице у Кучума и он уже повел глазами в сторону охраны, чтобы скрутили наглых послов и бросили в яму. Они преступили все законы, проявив неуважение к хозяину этой земли! Они достойны смерти!

Неожиданно из-за спины послов вынырнул Карача-бек и протянул к ним невесть, откуда взявшийся серебряный с позолотой круглый поднос.

"Под халатом что ли он его прятал?" - изумился Кучум.

Грамота легла на поднос и торжественно поплыла, несомая визирем к хану.

- Прими, достопочтенный хан,- Карача-бек опять согнулся до земли, протягивая поднос с грамотой.

Кучум легко подхватил тяжелый свиток, сломал печать и передал визирю.

- Читай всем, - сухо проговорил хан, почувствовав испарину на голове и предательски вспотевшие ладони. - "Едва не рухнули все надежды на мир и дружбу с Бухарой. Еще чуть и случилось бы непоправимое. А каков визирь? Откуда научился всему? Он словно рожден для встреч и приемов. Нашелся".- С благодарностью подумал Кучум.

Ему вспомнились собственные слова: "Словно всю жизнь послов принимал". Так и есть. Равного ему просто нет и будут ли еще.

А Карача-бек громким голосом, легко выбрасывая из себя слова, читал грамоту, обращаясь в первую очередь к Кучуму и всем собравшимся на ханском холме.

Кроме слов дружбы, заботы о его ханском здоровье и приглашения посетить Бухару, ничего важного в послании не содержалось. Наконец, чтение закончилось, и визирь все с тем же низким поклоном передал грамоту Кучуму. Он небрежно коснулся ее левой рукой и указал на свой шатер. Подскочил юз-баши Чегулай и, с поклоном приняв поднос с грамотой из рук визиря, понес в шатер. Но церемония еще не была закончена, хотя Кучуму хотелось как можно скорее остаться одному.

Вперед вышел второй посланец бухарского хана. Низкого роста, почти старик, с бородой, касающейся груди.

- Почтенный Темир-ходжа передает дары от нашего хана,- сообщил посол, вручавший грамоту, хлопнул в ладоши и из-за его спины возник маленький, ростом с ребенка, человечек в халате, волочившемся по земле, неся огромный кувшин. Коротышка, сделав два шага, опустил кувшин на землю. Медный кувшин, судя по всему, был довольно тяжел, его ручка и бока сверкали вправленными в металл большими зелеными каменьями. Человечек поставил кувшин возле ног хана и, низко поклонившись, уселся рядом на земле.

Кучум с удивлением поднял бровь, ожидая объяснений.

- Хан Абдулла посылает тебе благовония для тела, а также своего придворного брадобрея,- пояснил Темир-ходжа,- отныне - он твой. Хан дарит лучшее из его бесценных сокровищ.

Следом за кувшином два дюжих воина поднесли к ханскому шатру кованый сундук и, поставив на землю, откинули крышку. Темир-ходжа запустил руки внутрь и извлек оттуда несколько свертков яркой материи. У Кучума зарябило в глазах от пестроты красок.

- Для твоих жен и наложниц, - пояснил Темир-ходжа.

Подарки следовали один за другим. К ханским ногам опустили высокое седло с серебряными стременами, украшенное голубой бирюзой. Тут же положили конскую сбрую, покрытую круглыми серебряными бляшками, в центре которых были вправлены драгоценные опалы и топазы, а на концах уздечки - бирюза.

- Эти камни помогают воинам одерживать победу, - проговорил Темир-ходжа, - они могут остановить кровь, отвести беду и принести удачу в любви.

Затем на седло лег кинжал с рукоятью из слоновой кости, украшенной кровавыми рубинами. Посол склонился к кинжалу и чуть вытащил из ножен, показывая затейливый узор на лезвии.

- Пусть этот кинжал поможет тебе в борьбе с врагами. Он сам найдет путь к сердцу врага. Тебе надо только шепнуть об этом, - загадочно улыбнулся посол в седую бороду.

И, наконец, по коврам прошествовали четверо воинов, неся да плечах носилки, покрытые сверху яркой материей. Носилки опустили на землю и у Кучума перехватило дыхание, он догадался, что должно находиться под пологом. А хитрец Темир-ходжа не спешил посвящать его в тайну, сокрытую внутри. Он медлил. Кучуму ничего не оставалось как равнодушно отвернуться от носилок. Темир-ходжа заговорил тихо и вкрадчиво:

- Достопочтенный хан, позволь преподнести тебе самый драгоценный камень из сокровищницы бухарского правителя. Этот дар должен скрасить твои горести и печали. Он даст тебе радость и отдохновение от забот земных, унесет в заоблачные высоты, омоет твои печали и сделает самым счастливым из всех смертных. - Посол махнул рукой и воины по его знаку сорвали полог с носилок, открыв их для взоров собравшихся.

У Кучума на миг перехватило дыхание. То, что он увидел, превосходило все его ожидания: на носилках сидела, подобрав под себя ноги и скромно потупив взор, прекрасная светловолосая девушка. Ее волосы цвета спелой ржи, заплетенные в тугую косу, притягивали к себе взгляд любого, а чистое белое лицо с нежным румянцем и легкими, едва заметными веснушками на щеках и на переносье, делали ее еще прекрасней.

Кучум не удержался и сделал несколько шагов к девушке, протянув огрубевшую руку к щеке. Невольница чуть вздрогнула и смущенно подняла глаза. Они еще больше поразили хана. В них была не просто синь безоблачного неба в жаркий полдень и влага незамутненных озер, в них жила неземная тоска и боль. Глаза, как опасный омут на стремнине, звали и тянули к себе.

Рука Кучума застыла на полпути, так и не коснувшись девичьей щеки. А девушка что-то прошептала и, легко подняв правую руку, как бы перечеркнула себя ото лба к груди, а потом от правого плеча к левому, и губы ее беззвучно затрепетали, зашептали незнакомые слова.

- Кто она?

- Она русская,- ответил Темир-ходжа.

- Русская? - невольно переспросил Кучум. Он вспомнил бородатых русских купцов, приходивших с караванами на Бухарские базары, крупных и широких в плечах. Но девушка была столь легка и призрачна, что казалось, налетит порыв ветра и унесет ее, подобно золотистому листу, сорванному с березы, и совсем не походила на них.

Темир-ходжа, пристально наблюдавший за Кучумом, заметил, сколь сильное впечатление произвела на него русская пленница, и остался весьма тем доволен. Подарок, доставленный им, был с секретом: при ханском дворе остался родной брат девушки. Их купили вместе. И теперь жизнь юноши зависела от его сестры. На нее же Темир-ходжа возложил нелегкую задачу: она должна стать глазами и ушами его, и через купцов передавать все, что происходит в далекой сибирской земле.

- Как зовут девушку? - спросил Кучум, чтобы прервать затянувшееся молчание.

- Теперь ты ее господин, тебе и имя давать. Хочешь, назови Ульмасак - неумирающей, а хочешь, Сюльчамал - драгоценной вдвойне, а можешь и Гюльнисой - цветком...

- Как ее звали раньше?

Посол чуть помялся и, огладив левой рукой белую бороду, ответил;

- Аллах ее знает... Я и не спросил. Да какая разница?

- Ясно,- Кучум усмехнулся и, кивнув, направился к шатру, но запнулся обо что-то и чуть не упал, ругнулся, - тьфу, на твою паршивую голову!

Окружающие беззлобно засмеялись над неловкостью хана. Второпях он наступил на сидевшего позади него коротышку-брадобрея и тот заверещал, что есть силы:

- Такой большой на меня наступил! Раздавил! Ой, больно! Ой, как больно! - и он покатился по земле, громко вопя.

Кучум невольно растерялся, но затем понял, что коротышка разыгрывает его.

- Эй, успокойся, а то всех зверей в лесу распугаешь, - крикнул Кучум, засмеявшись. - Дайте ему сладостей, пусть замолчит.

Услышав про сладости, коротышка сел на землю, оглядел всех насмешливым взглядом и зашепелявил, смешно коверкая слова:

- Какай хитрый Халик! Ой, какай я хитрый! За один пинок уже дают сладости! Какой у меня умный голова! А зад еще умнее. Хочешь проверить? Пни меня по нему, пни! - И коротышка смешно встав на четвереньки, подставил ему свой зад, закинув на спину полы халата.

Кучум, оказавшийся в неловком положении, глянул на смеющихся послов, на своих воинов, потом на прищуренные глаза Карачи-бека, усмехнулся и слегка пнул коротышку ногой под зад.

Раздался громкий крик и тот, перевернувшись через голову, покатился по земле, кувыркаясь и дрыгая ногами в воздухе. Затем он вскочил, надув щеки и тараща глаза, выпятив свой животик, двинулся на Кучума.

- Что сделал со мной? А! Что сделал?! Так сильно ударил, что задница в живот ушла! Как жить теперь буду?! Дай вина, а то умру! - кричал он.

Кучум дохохотал до слез, махнул рукой, чтобы принесли вина.

- А теперь, прошу отведать наше скромное угощение и принять от нас подарки для достопочтенного Абдуллы-хана.

Все расселись на разостланные меж шатрами толстые попоны к расставленным блюдам с угощениями. Нукеры из сотен сибирского хана обосновались чуть в стороне, и туда же подсели прибывшие воины из посольства. Послы сели напротив Кучума, с левой стороны он посадил Карачу-бека, с правой - племянника Мухамед-Кула. Живя после гибели отца в Кашлыке, юноша заметно подрос, над верхней губой уже пробились едва заметные черные волоски, свидетельствующие о том, что через год, другой он станет мужчиной, воином. Он впервые присутствовал на столь важном собрании как прием послов, и легкий румянец время от времени окрашивал его смуглые щеки, да длинные ресницы чаще обычного вспархивали вверх.

Явился с многочисленными родственниками и Соуз-хан, узнав откуда-то о прибытии бухарских послов. Он был, как всегда, суетен и не сдержан, а после нескольких выпитых пиал вина начал безудержно хвастать:

- Передайте Абдулле-Багадур-хану, что в моих угодьях водятся самые красивые соболя. Старики говорят, что сам Ульгень, покровитель всех соболей, живет в моем улусе...

- Что же ты не привез соболиные шкурки в подарок гостям? - насмешливо спросил его Кучум нимало не обиженный таким бахвальством.

- Я приехал, чтобы пригласить их в гости, если мой хан позволит.

- О том гостей спрашивай, - не глядя в его сторону, как от надоедливой мухи отмахнулся Кучум.

- Мы с удовольствием заедем к уважаемому... "Соуз-хану",- подсказал услужливо Карача-бек,- Соуз-хану, - добавил молодой посол.

- А меня, уважаемый, почему не зовет в гости? - тут же вмешался бегающий меж гостями коротышка-брадобрей.

- Кто ты такой, чтобы приглашать тебя в гости? - небрежно проговорил Соуз-хан, оттопырив нижнюю губу. - Или ты родственник бухарского хана?

- Уважаемый угадал. Так оно и есть. Мой осел вместе с ханскими жеребцами в одной конюшне ночевал и сильно тосковал. На волю вышел, да и сдох, не будь плох. Я с него шкуру снял, хану нашему за халат поменял. Так в нем и хожу. Дал бы и тебе надеть, да боюсь живот некуда будет деть.

После этих слов все опять дружно захохотали, а Соуз-хан, решив, что смеются над его слишком большим животом, налился краской, побагровел и, вскочив, схватился за кинжал.

- Ах, ты, недоносок! Смеешь надо мой смеяться! Да я тебя... - И кинулся за коротышкой, отбежавшим от него на несколько шагов.

- Коль догонишь, сладкую лепешку дам, - дразнился тот издали.

- Ой, Халик-Карсак, не шути с ним! - закричал кто-то из воинов.- У него такой большой кинжал! Страшно!

- Бывает, что и петух летает, - отвечал тот, - а от доброго отца родится бешеная овца. У него пузо по коленям стучит, бежать мешает, в пот вгоняет.

Но, видать, Соуз-хан рассердился не на шутку и что есть мочи погнался за Халиком с кинжалом наперевес. Но догнать юркого коротышку было нелегко. Тот сделал круг, обежав сидевших гостей. Затем метнулся к пирующим воинам, угадав, что именно среди них найдет защиту от разбушевавшегося Соуз-хана и, перепрыгнув через чьи-то ноги, уселся на блюдо с угощениями, чем вызвал дополнительный смех у пирующих.

Когда запыхавшийся Соуз-хан, тяжело отдуваясь, подбежал к нукерам, они дружно подняли свои сабли, преградив ему путь. Он, зло выругался и повернул обратно, бормоча под нос угрозы.

- Да, Халик, верно приобрел ты себе врага надолго,- едва уняв смех, проговорил Кучум,- Соуз-хан - человек отважный. Может и на поединок вызвать.

- Мое орудие всегда со мной, - выкрикнул неутомимый Халик вынимая из-за пазухи сверкающую бритву брадобрея. Могу кое-чего и укоротить, ежели потребуется.

- Завтра наш хан проводит туй-праздник и приглашает всех желающих принять участие в состязаниях,- громко объявил Карача-бек.

- Да, чуть не забыл,- кивнул одобрительно Кучум, - все джигиты могут показать свое умение. Победитель получит приз.

Все одобрительно зашумели, запереговаривались и пир продолжался. Однако Кучум сделал знак Караче-беку и, поднявшись, прошел в свой шатер, извинившись перед гостями. Визирь вошел следом, почтительно наклонив голову.

Кучум сел на подушки, не пригласив сесть стоявшего неподвижно Карачу-бека и, чуть помолчав, спросил:

- О чем шептались послы? Я заметил, что ты был близко от них.

- Хан правильно заметил, но ничего особенного я не услышал. Говорили о брадобрее. Мол, должен понравиться хану...

- Что они имели в виду?

- Верно, то, что он хороший брадобрей. Разве не так?

- Не верю я этим бухарским подаркам. Насмотрелся в свое время. Этот коротышка Карсак перережет мне глотку за шапку золотых монет и глазом не моргнет.

- Могу взять его к себе, - предложил визирь, - моя голова не так ценна.

- За труса меня считаешь? - глаза хана сверкнули из-под опущенных бровей, обдав Карачу-бека холодом и презрением.

- Хан, не надо мне приписывать того, что я не говорил.

- То мое дело, кому что приписывать. Спасибо за поднос. Нашелся. Где ты его прятал? Кто подсказал?

- Подумал, они попытаются выкинуть что-нибудь подобное. Они мастера на такие штучки. Вот и приготовил поднос на всякий случай, а он и пригодился.

- Молодец. Пригласи послов ко мне в шатер.

- Мне тоже быть?

Кучум чуть подумал и, решив, что так или иначе придется посвящать визиря в свои планы, кивнул головой:

- И тебе быть. Приготовь письменные принадлежности. Прикажи никого в шатер не пускать и..., чтобы стража была наготове. Трезвых поставь у входа. Все понял?

- Да. Как не понять. - И многозначительно поглядел на Кучума.

Послы с улыбками вошли в ханский шатер и сели, откинувшись на мягкие кожаные подушки.

- Хорошее угощение приготовил хан. Благодарим! Да не оскудеет рука дающего.

- Пусть во благо пойдет вам наше угощение. Я рад добрым словам и готов поделиться с гостями последним.

- Надеемся, что до последнего дело не дойдет, а вот насчет мехов ценных наш повелитель просил заключить негласный договор.

- Что именно желает хан Абдулла?

- Наш хан предлагает союз: ты шлешь ему два раза в год соболиные шкурки, которых в твоем ханстве в избытке, а он обещает тебе оказывать помощь в борьбе с врагами. Кроме того, шейхи и имамы будут вновь отправлены сюда по нашему возвращению в Бухару. Мы видели лишь одну мечеть, да и то в твоей ставке на ханском холме.

- Я думал, что с вопросами веры мне будет позволено самому разобраться, но от помощи не отказываюсь. Шейхам и имамам буду всегда рад.

- Велик Аллах! - проговорили послы.

- Да, Аллах велик и велика вера наша, что Абдулла-Багадур-хан будет не зря брать с меня соболиные меха. По одной шкурке за каждого присланного воина.

- По одной шкурке за каждого воина?! - выговорили они, сделав изумленные глаза. - Хан шутит!

Незаметно для послов в шатер вошел Карача-бек и тихонько опустился на ковер, разложив перед собой письменные принадлежности.

- Какие могут быть шутки, - Кучум выставил перед собой растопыренную ладонь и принялся загибать на ней пальцы, - когда я их должен буду кормить - раз; дать оружие - два; коня - три; платить им за службу - четыре; и еще не известно, против кого они повернут оружие случись у меня неудача. На чужом верблюде легче ехать - коль околеет, то не так и жалко.

- Но воины сами себя могут прокормить и вооружение в бою добудут, на то они и воины...

- Я знаю, каких воинов пришлют мне,- отрезал Кучум.

- Мы пошлем тебе достойных воинов.

- Ну, хорошо, ваши условия.

- Сто шкурок соболя за воина.

- Даже сто беличьих шкурок я бы не дал за них. Мне легче обучить и нанять воинов из числа ближайших соседей, чем платить такую цену за самого доблестного воина из Бухары.

- Ладно, ты можешь сделать это не сразу, а через год, через два. Наш хан готов подождать. Главное, чтобы ты дал свое согласие. Мы верим тебе.

"Зато я не очень верю вам и вашему хану",- готов был рубануть Кучум, но, глянув в сторону визиря, напряженно вслушивающегося в беседу, сдержался и мягко закончил:

- Мне надо подумать. Ответ дам завтра.

- Да, наш повелитель просил передать, чтобы ты не беспокоился насчет малолетнего сына бывших сибирских правителей...

Кучум вскинул настороженно брови. Не сразу понял, о чем речь.

- Мы говорим о малолетнем Сейдяке, что привезен в Бухару.

- Этот выкормыш в Бухаре?!

- А почему хан удивился? Все дороги ведут в священную Бухарскую землю. Не так давно и ты там был. Аллах велел не обижать убогих и сирых. Места под солнцем для всех предостаточно.

- Коварство хана Абдуллы не знает границ!

- О каком коварстве говорит достопочтенный хан? Неужели такой могущественный ныне человек, правитель Сибирского ханства, опасается малолетнего ребенка? Он для тебя не страшен...

- Ты знал о Сейдяке?! - Кучум требовательно выбросил руку в сторону молчаливо сидящего визиря.- Говори, знал или нет?!

- Какие-то слухи доходили и до меня в Бухаре. - Сдержанно ответил тот. - Но я не придал им значения...

"Не придал значения! Так я тебе и поверил. Чего замыслил? Думаешь, я забыл о твоих кознях? Забыл?! Я все помню и вижу, что творится у меня за спиной и вам не провести меня".- Кучума, словно прорвало и он, вскочив на ноги, сыпал безудержно слова на сидящих перед ним послов и опустившего голову Карачу-бека.

- Я нужен Бухаре, чтобы получать от меня драгоценные меха. Все дело в них! Не буду устраивать - меня уберут и посадят другого. Того же Сейдяка, выкормыша бывших сибирских самозванцев. Но не бывать тому! Не бывать! Я требую, чтобы Абдулла-хан, если он действительно желает видеть во мне друга, отправил мальчишку сюда. Пусть он будет рядом со мной. Так и передайте своему хану. Слышите?!

Внутри шатра повисло напряженное молчание и стали отчетливо слышны крики пирующих воинов. В шатер просунулась голова начальника стражи и его глаза, встретившись с глазами хана, задали молчаливый вопрос: "Что хан прикажет? Схватить? Убить?" Но Кучум с кривой усмешкой отрицательно мотнул головой. Полог закрылся. Сделав несколько торопливых шагов, Кучум опустился на место и надолго замолчал, теребя заскорузлыми пальцами кисть от подушки. Молчали и послы, верно, сожалея о неосторожно брошенном слове. Наконец, первым заговорил Кучум:

- Ладно, другого от хана Абдуллы я и не ожидал. Верно, каждый поступил бы так на его месте. Но пусть он помнить, что сила есть и в моих руках, - и он тяжело свел вместе могучую пятерню и, словно раздавил в ней что-то,- а главное, главное - это сибирские меха. Они тоже здесь, в моей руке и я не собираюсь выпускать аркан, накинутый на ханство Сибирское. Никто не заставит меня сделать это, пока я жив! Никто! Запомните! Но мне совсем не обязательно искать друзей лишь в Бухаре. Вокруг много желающих породниться со мной и жить в дружбе.

- Дружба штука опасная,- тихо проговорил, как бы ни к кому не обращаясь, Темир-ходжа.- Предают всегда друзья. Враг он и есть враг. От него знаешь, чего ждать. А от друга надо ждать предательства. Так устроен подлунный мир и не нам его переделывать.

- Знаю. Не с юнцом говоришь. Почтенный, верно, забыл, что прежние сибирские правители платили дань московскому князю. Соболями. А теперь те же самые соболя могут оказаться в кладовых бухарского правителя. Абдулле-хану надо о том хорошо помнить.

- У нашего повелителя хорошая память, - усмехнулся молодой посол.

- А вы напомните ему, что мне все равно, куда будут идти караваны из Кашлыка: в Московию или Бухару. Мне важно, что я буду с того иметь. Кто смотрит, какой масти мерин, лишь бы служил верно, да тянул дальше.

- О чем хан говорит? - встрепенулись послы.- Царь Иван спит и видит как бы стать хозяином Сибирского ханства.

- Руки коротки у московского царя! А хан Абдулла разве не о том думает? Покажите мне человека, который не пожелал бы преумножить свои богатства. И какой властелин не мечтает стать более могущественным и откажется от земель соседа. Но, хвала Аллаху, мы далеко отстоим от Московии.

- То, что вчера было далеким, завтра может стать близким. Русские купцы вовсю торгуют по Оби, а северные князьки давно платят дань Москве. Разве не так? - Не сдавались послы.

- С этим пора кончать. У меня достаточно сил, чтобы всех князей сделать своими нукерами. Передайте это Абдулле-хану. - В словах Кучума звучала твердая убежденность в своей правоте и силе. Плечи его расправились, а в глазах светилась внутренняя уверенность. Перед послами сидел властный и могучий правитель. И они, переглянувшись, смолкли и покорно слушали, уже не вступая в спор.- Пиши,- кивнул Караче-беку. - "Я, правитель ханства Сибирского, предлагаю Абдулле-Багадур-хану дружбу свою на вечные времена и пусть враги наши станут общими врагами. В подтверждение дружбы нашей отправляю ему подарки и благодарю за дары ко мне присланные" - Он остановился, посмотрел успевает ли Карача-бек записывать и, пригубив из пиалы глоток вина, продолжал.- "В знак нашей дружбы прошу пять сотен воинов с добрым вооружением и плата за них будет направлена вскоре. Сына же врага моего убитого, Бек-Булата, что находится в Бухаре, Сейдяка, прошу прислать в Кашлык под надежной охраной. За что в будущем и всех врагов друга моего, хана Бухарского, выдавать обязуюсь, коль они пожелают укрыться в пределах земли моей. Желаю многих дней счастливых другу моему и да свершатся все благие помыслы его Велик Аллах и велики дела его". - Кучум замолчал, тяжело вдохнув в себя воздух. Потом обвел всех уставшим взглядом и с видимым усилием встал, будто совершил тяжелую работу, зябко повел плечами. Поднялись и остальные, понимая, что на сегодня и так сказано достаточно, и большего от первой встречи не достичь.

- Благодарим хана за угощение и добрый прием, - поклонились послы и шагнули к выходу.

- Передайте воинам своим, что завтра будут состязания. Пусть желающие готовятся. Мои нукеры рады помериться силами с достойными противниками.

Оставшись вдвоем с Карачой-беком, Кучум некоторое время молчал, поигрывая желваками на скуластом лице, и оглядывал, насупившись, визиря, словно узнал его недавно. Но тот, не смущаясь тягостного молчания, смотрел открыто, не опуская глаз.

- Чувствую, замышляешь ты что-то за моей спиной, но зачем это тебе, не знаю пока. Или тебе плохо живется подле меня? Или переметнуться задумал к другому хану? Так ты скажи, может, разойдемся по-доброму. Я ведь не неволю. Скажи.

Карача-бек плотно сжал губы, сдерживая готовые вырваться слова, но быстро справился с собой и тихо проговорил:

- За что мой хан обвиняет меня в предательстве? Или я дал повод какой? Или не выполнил порученное мне дело? А если речь о Сейдяке, то стоит ли волноваться так? Будучи в Бухаре слышал один раз, будто там он с кем-то из родичей своих...

- С кем?! - словно клинком резанул, встрепенулся Кучум. - Может, и Едигир там? А до поры до времени и это от меня скрывают? А как стану плох для вас всех, так его призовете? Отвечай!

- Зачем так? Про Едигира я ничего не слышал, а если бы услышал, то тут же сообщил.

- Как же, сообщил бы...

- Хан зря терзает душу неверием. Кто, как не я, узнавал о предательстве и доносил хану? Кто наладил отношения с Бухарой? Кто служит хану душой и телом, а взамен получает лишь недоверие и оскорбления. Хан не верит, так пусть скажет об этом. И я ни разу не покажусь на ханском холме.

- Ладно, помолчи. Нечего советовать мне, в чем и сам могу разобраться. Лучше ответь, почему жену свою не везешь ко мне в городок? Чего опасаешься? И сына твоего пока еще не видел. Пусть живут здесь. Я так хочу.

Карача-бек взял себе жену еще две зимы назад. У них уже рос сын, но, зная переменчивый нрав своего повелителя, не хотел он перевозить семью в ханскую ставку. Ох, как не хотел! Вдали от ханских слуг и родичей жить спокойнее. Охрана у них надежная, стены высокие и никакой враг пока не грозит им. А тут, рядом с ханскими женами и наложницами, только успевай поворачиваться да бояться каждого неосторожно оброненного слова. Но хан хитер и великолепно понимает, что при нем семейство Карачи-бека будет порукой верности его. Хитер хан.

- Хорошо, мой повелитель, я привезу их сюда,- наклонил голову Карача-бек, - пусть будет по-твоему.

 

 

 

О прошении мира и обязанностях

государя

 

Государь слабый, подвергшийся нападению со стороны сильного должен во всех случаях уступать, преклоняться перед силой, будучи подобным камышу, склоняющемуся перед бурей. Ведь, кто преклоняется перед сильным, поклоняется Небу.

Следует бороться, вовлекая в бой все силы. Ведь, храбрость может устранить все затруднения. Это закон для война . сражаться, не думая о том, что ожидает его . победа или поражение.

Имеется три вида завоевателей: справедливый, алчный и дьявольский.

Завоеватель справедливый удовлетворяется, когда враг подчинен.

Завоеватель алчный удовлетворяется, когда враг подчинен, получены земля, богатства и ценности.

Завоеватель алчный удовлетворяется, когда враг раздавлен, получены земля, богатства, деньги, сыновья, жены, родственники своего врага и лишит их последнего . жизни.

 

Из древнего восточного манускрипта

 

 

 

ЯРСУЛЫ .

ЯРОСТНЫЙ ВОИН

 

Не верилось Едигиру, что уже который год, как он перестал быть ханом сибирской земли. Он потерял все: и землю отцов своих, и друзей, и даже имя. Теперь он был всего лишь воином, живущий рядом с другими такими же, несущими охрану городка у русских купцов. Никто и не подозревал, что на дозорную башню поднимался в караул тот, кто совсем недавно вел в бой сотни, чей приказ был законом, кто слал грамоты соседним государям и получал такие же от них. Расскажи он кому-нибудь об этом - подняли бы на смех, стал бы посмешищем среди товарищей. А сейчас он всего лишь воин.

Он стоял на дозорной башне, вглядываясь в сторону поднимающегося над лесом солнца, туда, откуда он пришел в городок с притаившейся за каждым деревом смертью. Смерть удалось обмануть, перехитрить. Так же легко можно обмануть и людей, которым вовсе не интересно твое прошлое. Зачем оно им, твое прошлое? Но он-то помнил, ясно и отчетливо помнил, как волком, крадучись, уходил с земли отцов, обложенный со всех сторон охотниками, в то кровавое лето. Уходил, ожидая встретить близкую смерть, но где-то разминулся с ней, прошел соседней тропой. И он как бы заново увидел и пережил то лето, когда уходил со своей земли, не думая о возвращении.

...Едигир со стоном провел рукой по ступням разбитых в кровь ног. Идти дальше он не мог... Все. Силы оставили его. Он в изнеможении упал на землю и лежал так, раскинув руки. В голове смешались дни и ночи, проведенные им в пути. Сколько дней он бредет вслед за солнечным диском, медленно ползущим по небу? Если бы у него были крылья, чтобы, подобно птице, взлететь над бесконечными лесами и парить над миром злобы и ненависти. Если бы...

Едигир поискал в траве листочки лечебной травы. Нашел и стал прилеплять их к разбитым ногам, морщась от боли и скрипя зубами. Закончив это болезненное занятие, откинулся на траву и, полуприкрыв глаза, сквозь подрагивающие ресницы, поглядел на небо. Там, наверху, бойкие облачка гонялись друг за дружкой, как малые дети. Они то сливались в одну общую массу, то разрывая некрепкие связи свои, плыли по небу порознь.

"Как дети малые... Ни забот, ни тревог. Если бы и мне так...". Но не выбросить из головы тягостные воспоминания об убитом брате, ненавистном пришельце Кучуме, потере любимой.

"Клянусь духами всей Земли, что отдам левую руку, лишь бы стать другим человеком, забыть обо всем, начать жить иначе. Клянусь!"

И, словно в ответ на его мысли, где-то по соседству громко застрекотала сорока. Едигир мгновенно встрепенулся и сел, прислушиваясь, внимательно осмотрелся кругом, руки сами собой потянулись к сабле и луку. Он сидел на невысоком пригорке на опушке соснового леска. Красноватые стволы огромных сосен круто уходили в небо и будто упирались в него ветвями, цепляясь мохнатыми кистями макушек за плывущие облачка. Откуда-то сверху послышалось цоканье белки. Едигир легко нашел пушистый рыжий комочек, прыгающий по вершине одной из сосен. Вот белка добралась до ствола дерева и спряталась за ним, смешно подглядывая оттуда, поблескивая бусинками глаз, за кем-то невидимым Едигиру.

"Верно, там люди",- решил он, быстро натянул сапоги, позабыв про раны, с силой повел плечами, разгоняя кровь, ощущая каждую мышцу. Так всегда с ним случалось, в преддверии схватки.

Он подумал, что его настигли воины, посланные Кучумом. Но это было невероятно, найти его в лесу через столько дней странствий... Он и сам сейчас плохо представлял, где находится, понимая единственное, - это земля другого народа. Удивительно, как за столько дней пути он ни разу не встретил ни одного человека.

Но рано или поздно такая встреча должна была состояться, и Едигир был готов к ней.

Конечно, обидно умереть вдалеке от своей земли, на чужбине, не имея рядом даже единственного друга, который предал бы твое тело земле, сообщил близким о гибели, но такова судьба воина - беспрестанно играть в прятки со смертью.

Неожиданно сзади громко каркнул ворон, тяжело опустившись на сосновую ветку, и Едигир невольно вздрогнул, споткнулся, зацепившись ногой за корневище, чего ранее с ним никогда не случалось.

"Тьфу ты, вестник смерти! Думаешь поживиться за мой счет?! Уж не хоронишь ли меня? Рано! Я еще жив и так просто не сдамся! Или я не воин рода Тайбуги? Не бывать по-твоему! Не бывать..."

И Едигир, приложив ладонь к губам, застрекотал по сорочьи, подавая птице сигнал опасности. Ворон, извечно острожная и чуткая птица, не разобравшись, не успев оглядеться, тут же поднялся недовольный и, устало взмахивая черными поблескивающими на солнце крыльями, поплыл над лесом и затерялся меж красноватыми стволами неподвижных сосен.

Едигир глубоко вдохнул пахнущий смолой воздух и обычное спокойствие вернулось к нему. Значить, можно в очередной раз обмануть вестника ночи, забирающего людей в иной мир. Он сам множество раз посылал его с летящей стрелой или режущей воздух саблей. Так почему он должен умереть сейчас, сегодня?! Нет, далеко еще ему до могильного холода земли.

"Рано, рано еще, погоди немного,- повторял Едигир полушепотом, перебегая, пригнувшись, от одного дерева к другому, - моя игра пока не окончена, моя стрела еще не выстругана, тетива не спущена, поживем еще..., поиграем..."

И тут он увидел медленно пробирающихся меж деревьями трех мужчин, идущих неторопливо и без опаски. На плечах у всех были тяжелые мешки, за плечами колчаны с луками и стрелами, а на поясе болтались длинные кинжалы. Судя по их угрюмым лицам, залитым потом, шли они издалека и ноша изрядно вымотала их.

Едигир внимательно вгляделся в глубь леса, прислушался, пытаясь уловить шаги иных людей, которые могли бы двигаться следом, но не различил даже малейшего шороха.

"Что ж,- усмехнулся он,- голодный волк троих сытых всегда одолеет. Справлюсь".

То, что можно беспрепятственно пропустить встреченных людей, поскольку его они не видят и никакого вреда принести не могут, он не сомневался. Но... слишком давнее скитание по лесу и острое чувство одиночества толкали его к людям, хотя оно, это чувство и таило в себе опасность, но тяга к людским голосам, теплу очага порой необъяснима и выше, сильнее его Легче умереть у вражеского порога, чем в безвестности и одиночестве в глухом лесу.

"Будь, что будет",- решил он и уже приготовился окликнуть их, но неожиданно шедший первым остановился и, скинув мешок на землю, опустился рядом.

- Сил моих нет тащить дальше проклятый мешок, - проговорил он и блаженно вытянул ноги, привалившись к мешку головой.

Остальные, двое, тоже побросали мешки и уселись на землю, тяжело отдуваясь и отирая рукавами пот с лица.

- Немного осталось, скоро дойдем, - выдохнул второй совсем молодой юноша, снял с головы шапку, отороченную полинявшим заячьим мехом, и пригладил взмокшие черные волосы.

- Да, если дотащу эти шишки,- откликнулся третий тоже молодой парень, еще моложе остальных, совсем безусый юнец,- я же не лошадь, чтобы на себе по болоту мешки таскать. Я - воин.

- Помолчи, Куян*, наказание есть наказание. Мы бежали из боя и теперь год каждый мальчишка может помыкать нами и использовать на черной работе. Сами виноваты.- Вздохнул, прервав юношу, старший из них.

- А не ты ли первым бежал, а мы уже увязались за тобой? Не ты ли был старшим в бою, а мы, простые воины, должны были следовать за тобой? А? - самый молодой, судя по всему, был и самым острым на язык и, верно, долго копил в себе горечь против старшего.

- Помолчи, Куян, словами делу не поможешь,- лениво махнул рукой другой, отирающий пот с лица шапкой,- год придется вытерпеть, а там, глядишь, и простит хан.

- Из-за таких, как этот... - взвился юноша.

- Ах, ты, песий сын,- вскочил на ноги старший и выхватил из ножен кинжал,- сейчас я погляжу как сверкают твои пятки, а не то...

- А то, что? - спросил, поднимаясь на ноги и медленно вытягивая свой кинжал, молодой парень.

- А не то не погляжу, что у тебя пятеро старших братьев и намотаю кишки на твою глупую башку. Братья твои только спасибо мне скажут, что убил труса.

- Это я-то трус?! - крикнул юноша и прыгнул на обидчика, выставив кинжал перед собой. Но тот ловко увернулся, откинувшись корпусом назад и чуть выставив вперед правую ногу. Нападавший, запнулся, покатился по земле, выронив кинжал.

Старший тут же подобрал его и, выставив два клинка, мягко пружиня, приближался к сидевшему на земле растерявшемуся парню.

- Не хочется за тебя второй мешок тащить, а то бы оставил тебя тут навсегда и никто бы слова плохого не сказал. Труса разрешено убивать всякому.

- Сам трус! - зло выкрикнул тот и заплакал, прикрыв обеими руками голову.

- Оставь его,- крикнул так и не поднявшийся с земли второй парень, - заставь лучше мальца тащить свой мешок.

- Хорошая мысль,- отозвался тот,- так и поступим. Слышал?

Но юноша униженно рыдал, не поднимая головы, и лишь плечи вздрагивали, опускаясь к земле все ниже и ниже.

Едигир, наблюдая за всем происходящим из-за деревьев, сперва с интересом следил, чем же закончится стычка между незнакомцами. Из разговора ему стало ясно - перед ним бежавшие с поля боя воины, наказанные советом старейшин за трусость на год выполнять самую грязную и непосильную работу, которую не поручали даже женщинам. И он брезгливо поморщился, вспоминая, как сам не раз наказывал трусов. Некоторые вели себя достойно в следующих сражениях, осознав вину, но иные... иные так и не садились на боевых коней, оставаясь рабами. У них отбирали оружие, расплетали косицу воина и втыкали в левое ухо женскую серьгу. Таким не позволяли заводить себе жен - кто может родиться от труса - только трус; их не пускали к общему котлу на праздниках и они, подобно собакам, питались объедками от угощения. Даже ребенок мог обидеть такого человека, отобрав у него последнее. Да что ребенок, собаки и те понимали униженное положение трусов, и порой стая неожиданно набрасывалась на кого-нибудь из них и, если добрый человек не отгонял собак, то они загрызали свою жертву насмерть. Хоронили трусов подальше от селения в глубоком овраге. И даже родственники, родная мать, не смели прийти, чтобы пролить горестную слезу над прахом.

Сочувствие Едигира было полностью на стороне молодого парня, который и воином-то стал, судя по всему, первое лето, и бежал из битвы вслед за своим сотником. Подумал, что такого сотника, он, не раздумывая, посадил бы на кол перед строем в назидание остальным, а мальчишку простил. То, что он кинулся на опытного воина с кинжалом, говорило о бойцовском характере.

Решив, что более удобного момента не будет, Едигир вышел из-за деревьев с натянутым луком и громко крикнул:

- Эй, ты, храбрец, может со мной хочешь силами помериться? Я готов!

От неожиданности те вздрогнули и повернули головы назад. Только юноша, плачущий на земле, чуть приподнял голову и, безучастный к происходящему, остался в той же позе. Зато вскочивший на ноги рукой потянулся к луку за спиной, но так и застыл после грозного окрика Едигира:

- Эй, не балуй, а то...

- Чего тебе надо? - недобро спросил, посверкивая узкими глазами бывший сотник, выискивая взглядом, есть ли подкрепление за спиной Едигира.

- Брось оружие, - приказал тот.

- Кто ты такой? И почему приказываешь?

- Трусу и ребенок приказать может,- усмехнулся Едигир,- брось кинжалы, кому говорю.

- Ладно, - нагнулся тот, делая вид, будто собирается положить оружие на землю, но сделав резкий скачок в сторону, подхватил за шею сидевшего на земле молодого парня, прикрываясь им, как щитом.

Едигир лишь усмехнулся, краем глаза отмечая, как стоявший в стороне другой парень выхватил из колчана стрелу и прыгнул за дерево, прикладывая ее к луку.

- Я же вас предупредил, - крикнул Едигир, и стрела, пискнув, подобно лесной осе, воткнулась в ступню стрелка. Взвыв, он бросил лук на землю и схватился за ногу.

Кинжал, прорезав воздух рядом с головой Едигира, упал в ближайший куст. Тут же стрела пронзила растопыренную пятерню бывшего сотника и пронзительный крик огласил лес. Парень, освободившись от его объятий, ударил кулаком по лицу, а потом еще с размаху ногой в пах, злобно выкрикивая:

- Вздумал за моей спиной спрятаться! Не выйдет! Теперь-то я поквитаюсь с тобой! За все поквитаюсь! - и удары сыпались на бывшего сотника, он уже упал на землю, прижимая к груди пробитую стрелой руку.

- Никогда не смей бить раненого,- крикнул Едигир, отбросив за плечи парня.- Понял?

Но тот, словно молодой волчонок, оскалив зубы, кинулся с кулаками на Едигира. Но получив удар в живот, перегнулся пополам, застонал, прислонясь к дереву.

- Все? Успокоились? - спросил с усмешкой Едигир, обводя их взглядом.- Теперь говорите, кто вы и откуда будете. Не хотели по-хорошему, пеняйте на себя.

- Мы войны хана Аблата,- прохрипел сквозь зубы бывший сотник, которому удалось вытащить из ладони жало стрелы, и теперь он пытался унять сочившуюся кровь,- а ты, кто?

- Воины? Да какие вы воины! - бросил небрежно Едигир. - А кто я - вам знать не обязательно. Скажите спасибо, что живыми оставил. Далеко до вашего улуса?

- Не очень... - ответил самый молодой.

- Ведите меня к своему хану, - приказал Едигир, да мешки с орехами не забудьте. Вояки!

Уставшее солнце уже проглядывало сквозь нижние ветви молодого сосняка, когда все четверо вышли к хорошо укрепленному городку, стоящему на берегу многоводной реки. Впереди Едигира тяжело вышагивали его пленники, медленно переставляя ноги. Он шел чуть сзади, держа наготове лук и неся отобранное у них оружие. Он не знал правильно ли поступает, отправившись с ними в селение, но иного выбора у него просто не было.

С башни их окликнул караульный:

- Стойте! Почему без оружия? Кто с вами?

- Это ты у него спроси,- зло огрызнулся бывший сотник.

- Зови своего хана! - крикнул Едигир, положив оружие перед собой и отступая на шаг.

- Кто его просит? - тут же отозвался с башни караульный.- Если каждый проходимец будет нашего хана требовать, то ему отдыха не будет.

- Вот с башни слезешь я тебе на ухо скажу, а если не поймешь, то вместо тебя твое ухо к хану отправлю, - ответил Едигир рассмеявшись.

Караульный не стал пререкаться и его сапоги застучали по ступеням деревянной лестницы. В городке послышались крики, бряцанье оружия, и вскоре в воротах показались два плечистых воина с копьями в руках. Они приблизились к Едигиру, внимательно осматривая его, но ни один не глянул на бывших воинов, которые стояли, униженно втянув головы в плечи, словно ждали тычка или удара.

- Хан Аблат послал нас узнать, кто ты и почему хочешь его видеть. Что ему передать?

- Скажите, что прибыл человек из Кашлыка,- сдержанно отозвался Едигир.

Воины переглянулись и знаком показали, чтобы он шел с ними. Когда они прошли по скрипящему шаткому настилу внутрь городка, их встретили настороженные взгляды обитателей. Мужчины вышли с оружием в руках, а женщины придерживали малышей, прячущихся за них. В центре селения стоял ханский шатер, а перед ним в окружении воинов - невысокий плотно сбитый старик со скрещенными на груди руками. Видимо, это и был хан Аблат.

Сопровождающие Едигира воины подошли к хану и один .из них что-то прошептал ему на ухо хану. Тот молча слушал, не спуская внимательных глаз с Едигира. Движением руки отпустив воинов, он обратился к Едигиру:

- Кем ты послан на нашу землю и с чем пришел?

- Я пришел сам по себе и принес плохие вести...

- Говори,- ободрил хан Аблат, видя замешательство пришельца,- плохие вести тоже вести. Рано или поздно мы о них узнаем. Разве не так? Лучше узнать их от друга, нежели от недруга. А ведь ты нам друг, иначе не пришел бы сюда.

- Я - друг... Хан прав, плохие вести имеют длинные ноги и всегда обгоняют добрые. Но может тебе известно, что в Кашлыке правит иной хан и имя ему Кучум?

Хан Аблат утвердительно кивнул:

- Да, наши соседи сообщили мне об этом. Я скорблю о погибших воинах, Едигире и брате его Бек-Булате. Они были великие воины.

Услышав свое имя, Едигир вздрогнул, хотел было назваться и объяснить хану, кто он такой, но что-то удержало его от этого. Он лишь горестно вздохнул, подтвердив:

- Теперь их души обитают в царстве теней и глядят на нас оттуда. Но я поклялся отомстить за их смерть. Они погибли за землю наших отцов и, пока я жив, пришельцы не будут спокойно ходить по этой земле. Клянусь прахом моих предков.

Хан Аблат внимательно слушал его, не перебивая. Затем опустился сам на толстый войлок, лежавший у входа в шатер, и пригласил сесть Едигира.

- Я не спрашиваю твое имя и ты вправе не называть его. Буду звать тебя просто Ярсулы - Яростный воин. Ты не против?

Едигир, не поднимая глаз, кивнул головой, отметив про себя, что хан ни так прост, как может показаться на первый взгляд, и с ним надо держать ухо востро.

- Хорошо, мой хан, мне нравится мое новое имя. Свое старое я давно забыл. Пусть будет Ярсулы.

- Так вот, Ярсулы, мой народ - слабый народ. Нет, и у нас есть храбрые воины и соседи долгие годы не нападают на нас, зная силу нукеров моих. Но еще отец завещал мне не отдавать своего, но и не зариться на чужое. Я понятно говорю?

Едигир опять молча кивнул головой, смотря прямо перед собой. Было трудно понять слушает он говорившего или занят собственными мыслями.

- Мой отец был мудрый человек и его уважали все соседи. Даже враги слушались его советов. Какие же они враги, коль дочерей своих отдавали в жены нашим нукерам? Так жили мы долгие годы. В мире и согласии. Чего еще желать? Никто не гибнет в бою, жены не оплакивают мертвых мужей, не нужно прятаться в лесах и болотах от врага. Ты внимательно слушаешь меня, Ярсулы - Яростный воин?

И опять не ответил Едигир, не совсем понимая, куда клонит хан Аблат. Он уже начал жалеть, что пришел в городок, а не остался в лесу наедине с собой и своими мыслями. Слова говорившего вызывали в нем какое-то щемящее чувство, словно он присутствовал на собственных похоронах, наблюдая за всем происходящим со стороны.

- Враги перестали быть врагами и мой народ должен был процветать и множиться. Но несколько зим назад наш шаман сказал, что многие женщины стали рожать больных детей. Я удивился и не поверил. Отчего ребенок рождается слабым? Когда плохая еда, а еды все эти годы у нас было вдоволь. Никогда еще мы не питались так хорошо и сытно. Нукеры мои стали вдвое толще и щеки их лоснились от жира. Каждый из них имел жен столько, сколько мог содержать и прокормить. И... - Хан тихо хихикнул,- сколько было сил у каждого. А весной на мой народ пришла черная смерть: люди покрывались коростами и слепли. Умерли почти все дети. Мы не успевали сжигать трупы. Воинов осталось лишь половина и они, шатаясь, ходили возле своих жилищ. Шаман не спал несколько ночей, пытаясь изгнать черную смерть. И он прогнал ее, хоть через несколько дней умер сам. Молодой шаман, принявший бубен из его слабеющих рук, сообщил мне, что это только начало бед, которые духи подземного царства послали на мой народ.

Хан Аблат остановился, переведя дух, и слуга поспешно подал ему пиалу с напитком, поставив такую же у ног Едигира. Отпив несколько глотков, утирая губы рукавом халата, хан продолжал:

- Пока мы боролись с черной смертью, соседи захватили наши рыбные места и добывали нашу рыбу. Они стали охотиться на наших тропах, видя слабость нашу. Я направил к ним своих нукеров, чтобы напомнить кто есть они, и кто есть я. Но ночью головы посланцев были переброшены к нам через ограду. Тогда я собрал всех нукеров, чтобы вести их против коварных соседей. Но сабли их заржавели в ножнах, луки перестали быть гибкими и стрелы не летели дальше десяти шагов. Подпруга не сходилась под брюхом раскормленных коней, которых не коснулась черная смерть. И все-таки я повел их в бой. Половина из них убежала после первой стычки. Я жестоко наказал трусов. Ты видел их сегодня. Соседи, увидев нашу слабость, осадили городок и мы едва выдержали осаду. Мне пришлось пожертвовать дорогой посудой и богатым оружием, лишь бы откупиться от них. Но они не вернули нам рыбных мест, не ушли из наших лесов. Знаю, поведи я завтра своих воинов на битву, они опять повернуться спиной к врагам. И нас всех могут взять в плен и сделать рабами. Таков мой рассказ. Что скажешь, Ярсулы - Яростный воин?

- Я скажу, что сытый волк - не опасный волк. Его не надо бояться. Ты и твой отец разрешили жить вашему народу без забот и в достатке. А человек, как зверь, гибнет от жирной пищи. Человек так устроен. Боги дали ему жизнь, но они дали и смерть. Правда, не указали, где середина между жизнью и смертью. И никто этого не знает, кроме самих богов.

- Мне нравится, как ты говоришь, пришелец.

- Я не знаю, сколько мне отпустили боги зим и лет, но я видел много смертей. Видел смерть друзей и врагов. Не упомню, кого больше. Голодный всегда побеждает сытого. Из степи пришел голодный враг и победил мой народ. Теперь я странник и пришел к тебе. Я думал попросить у тебя воинов для большой войны...

- Я понял это, как только увидел тебя. Печаль и ярость написана на твоем лице. Ты - вестник смерти. Но мой народ уже отдал все, что мог, богу войны, и мне нечего больше дать.

- И я понял, какое несчастье постигло твой народ, большое горе пришло на твою землю. Может даже большее, чем на мою. Я понял это, когда один справился с тремя мужчинами. Их даже нельзя назвать мужчинами, а уж воинами и подавно.

- Знаю и не обижаюсь на твои слова. Боги наказали нас. Женщины перестали рожать джигитов. Но я бы предложил тебе остаться и взять в жены любую из наших девушек. Можешь взять столько, сколько захочешь. Пусть они зачнут от тебя таких же яростных воинов. Останься у нас и дети твои освободят земли предков, изгонят пришельцев. Ты согласен, Ярсулы?

Едигир посмотрел на сидящих рядом с ханом Аблатом нукеров. Ни один из них не выдержал его пристального взгляда и, как по сигналу, опустили глаза к земле. Он пробежал взглядом по рядам землянок, возле которых сидели в молчании женщины, прижимая к себе чумазых, перепачканных в золе детей; внимательно оглядел мужчин, стоящих чуть в стороне от ханского шатра, опирающихся на копья, и обратился к хану:

- Что будет, если я скажу "нет"?

- Ты не скажешь "нет". Я слишком много рассказал тебе.

- Значит, отныне я твой пленник? - Едигир не удержался от улыбки и положил руку на сабельную рукоять. - Но так ты мало чего добьешься. Пленный, что раб, другом быть не может. А я тебе нужен как друг.

- Ты все правильно понял, Ярсулы, насильно мил не будешь. Но я не могу отпустить тебя сейчас. Поживи немного у нас. И не как пленник, а как гость. Мы даже твое оружие оставим тебе, но из городка - ни ногой. Понял меня, Яростный воин?

- Понял, - все с той же усмешкой кивнул Едигир, - хотели щуку в реке утопить, а она на дно ушла. Отлежусь, огляжусь, а там время покажет, кто кому друг, а кто враг.

- Будь лучше другом. Врагов у нас и так хватает. Мне нужны такие люди как ты.

- Воины нужны всем. Не только тебе.

- Я думаю, мы поладим.

- Не от меня это будет зависеть. Как отнесутся к тому остальные воины.

- Они выполнят мой приказ.

- Хорошо. Мне спешить некуда. Я принимаю твое предложение.

- Проводите Ярсулы в его землянку,- хлопнул в ладоши хан Аблат.

 

* * *

 

Землянка, в которой поместили Едигира, походила на жилище его народа. Правда, у входа неотлучно пребывали два стражника, сменяющиеся с закатом солнца. В первый же вечер в землянку вошла смуглая широколицая девушка и, смущенно улыбаясь, поставила перед пленным деревянное блюдо с вареной рыбой. Сама девушка села в уголке, с любопытством разглядывая его.

- Как тебя зовут? - спросил он, покончив с рыбой.

- Аниса. - Ответила она и закрыла лицо ладонями.

- Тебя отправил ко мне хан Аблат?

- Нет, я сама попросилась унести тебе еду.

- Сама? А разве у тебя нет парня? Что он скажет?

- Был парень. Но теперь ему нельзя встречаться со мной после того, как хан направил его на черную работу. Теперь он живет вместе с рабами и ему нельзя жениться. Ты встретил его в лесу.

- Его зовут Куян? - вспомнил Едигир.

- Да, теперь его так зовут, Куян. А у него было очень красивое имя. Почти как у тебя.

- Ты знаешь мое имя?!

- Да. Тебя в селении зовут Ярсулы.

- Вот как... Оно тоже недавно. Меня раньше звали иначе.

- Пусть будет Ярсулы. Ярсулы и Аниса очень подходят друг к другу. Мне нравится. - Помолчав, девушка неожиданно заявила:

- Я могу остаться у тебя на всю ночь.

- Оставайся,- равнодушно согласился Едигир,- но ты останешься не со мной настоящим, а с тем, кого зовут Ярсулы - Яростный воин.

И она осталась... Едигир не помнил, сколько ночей они провели вместе. Он пребывал словно в ином мире, забыв о потере ханского холма, смерти друзей и даже о Зайле-Сузге. Аниса украла его у них, а он украл ее для себя. Днем она уходила в землянку своих родителей, а под вечер возвращалась обратно.

Оставшись один, Едигир выбирался наружу и бродил без дела по городку, наблюдая и приглядываясь ко всему происходящему. Он уже знал в лицо стражников на башнях и время смены караула. Он мог бы легко выбраться ночью в лес, перемахнув через невысокую ограду, но что-то останавливало его. Не было желания бежать и вновь скитаться по лесу в одиночестве, словно дикий зверь.

"Может Аниса каким-то заговором приворожила меня к себе?" - рассуждал Едигир.- "Может, моя кровь в жилах течет не столь стремительно как раньше?"

А вскоре кончилось недолгое сибирское лето и бежать из городка накануне зимы просто не имело смысла.

Сверток с золотыми монетами в колчане Едигир обнаружил еще во время своих странствий по лесу. Первоначально он не придал ему особого значения, как лишнему грузу, и даже несколько раз пытался выбросить, оставить на месте ночевки, но каждый раз возвращался за золотом обратно и, проклиная собственную слабость, заталкивал сверток в колчан.

Оказавшись пленным "гостем" в городке хана Аблата, ему пришла в голову мысль, что на золото можно купить коней, оружие и нанять нукеров, которые бы сопровождали его. Но куда? Куда он поведет их? В Кашлык на верную смерть? В далекую Бухару, где он также окажется под стражей, а то и вовсе без головы. Или в Московию? Но Московия пугала его не меньше остальных мест. Рассказы о страшных бородатых людях живо вспыхивали в нем, и он гнал от себя мысль о походе в далекую неведомую страну.

А золото постоянно жгло руки стоило лишь прикоснуться к колчану, вытащить тряпицу наружу. Даже во сне Едигиру виделось, как он прячет монеты в дупле старой березы, а оттуда выползает огромная змея и жалит его, Едигира, в руку.

Потом он поймал себя на том, что постоянно, даже разговаривая с Анисой, протягивает руки к колчану и ощупывает его лоснящийся бок, гладит нежно и ласково. Девушке, правда, ни разу не пришло в голову поинтересоваться, отчего он постоянно держит колчан для стрел подле себя. Но сам-то Едигир понял, что заболел золотой болезнью, которая способна извести любого самого стойкого мужчину, сделать его хилым и немощным стариком. И ему стало страшно.

Вот тогда-то он решил бежать по приходу тепла, когда стает снег и прилетят птицы на сибирские реки и озера.

Аниса со второй половины зимы раздалась и потяжелела. Она ходила по городку, гордо выставляя вперед обозначившийся живот. Едигир сперва отнесся к этому событию довольно равнодушно, но постепенно стал проявлять к ней больше внимания и, как-то перебирая в очередной раз золотые монеты, решил смастерить ей монисто. Он раздобыл необходимые инструменты и долго тайком проделывал в тяжелых кружках отверстия и затем, снизав на прочную нить, спрятал в колчан.

Едва началась потайка, и река подле городка тяжело вспучилась бурым ледяным покровом, как Едигиром овладела жажда деятельности. Он попросил у хана Аблата наконечников для стрел и принялся заготовлять древки под них. Аблат втайне радовался, что смог заполучить такого воина, думая привязать к себе пленника после рождения ребенка крепче, нежели любая веревка. Ему виделось, как под предводительством Ярсулы его воины прогонят коварных соседей и отвоюют захваченные ими земли. Хан радовался, что так легко победил пришельца и велел ему дать все, что тот запросит.

Уже стали набухать почки на деревьях, а на реке появились длинные забереги, и мужчины на берегу конопатили и смолили лодки для первой рыбалки, когда в землянку к Едигиру прибежал малолетний брат Анисы.

- Пошли, тебя зовут, - махнул он рукой.

Аниса не показывалась последние дни, не выходила из землянки родителей, и Едигир догадывался, что ей пришел срок рожать.

Они двинулись с мальчишкой, выбирая просохшие места на еще не освободившейся от весенней влаги земле.

"Вот и земля, как женщина, набухла и раздалась и тоже готовится родить траву, цветы, деревья. И ей, наверное, нелегко носить в себе такой груз, недаром по ночам слышно как стонет земля",- думал Едигир, вглядываясь в разломы и канавки, появившиеся кругом.

Возле землянки родителей Анисы толпились люди, негромко переговариваясь меж собой. Увидев Едигира, они смолкли. Тяжело ступая и ощущая на себе недобрые взгляды, он прошел мимо и откинул полог.

Аниса лежала на мягких шкурах и тяжело дышала. Едигир повернул голову и увидел сидящую у стены старуху, она держала в руках небольшой сверток, покрытый сверху мягкой овечьей шкурой. Старуха что-то бормотала или напевала под нос, покачивая его.

Аниса, увидев Едигира, повеселела, засветилась мягкой улыбкой и потянулась к нему. Он взял ее руку и, наклонившись, спросил:

- Все хорошо?

- Да,- ответила она,- мальчик... твой сын.

К Едигиру протиснулся отец Анисы и, дружески улыбаясь, похлопал его по плечу, начал говорить о том, какого богатыря родила его дочь, но Едигир, резко дернув плечом, скинул его руку и, не желая никого слушать, пошел к выходу.

Весеннее солнце ослепило его и на какое-то мгновение он закрыл глаза, как вдруг услышал чей-то испуганный крик. Нехотя приоткрыв их, он увидел, бегущего человека с высоко поднятой правой рукой.

Едигир едва успел уклониться и подставить ногу юноше, кинувшемуся на него. Тот упал на землю, выронив зажатый в руке нож. Собравшиеся у землянки люди громко кричали, но Едигир не воспринимал этих криков и был готов отразить новое нападение. С земли медленно поднялся тот, кого прозвали Куян, юноша, встреченный Едигиром в лесу, с ненавистью уставился на него.

- Что я тебе сделал плохого? Зачем ты хотел убить меня?

- Ты забрал у меня девушку... А я... а я... хотел взять ее в жены. Я все равно убью тебя.

- Убей, коль сможешь, но я никого не забирал у тебя. На то было ее согласие. Трусам нельзя иметь женщин.

Куян поднес руки к лицу и расцарапал его в кровь, злобно глянул на него и, повернувшись, пошел сквозь толпу, низко опустив голову.

- Э-э-э... герой,- тяжело вздохнул кто-то в толпе. Но по тому, как было это произнесено, Едигир понял, что сочувствие оставалось полностью на стороне несчастного парня. Он вдруг ощутил, насколько в чужом мире находится, и как эти люди не принимают его. И даже ненавидят.

Он сделал несколько порывистых шагов, расталкивая людей, смотревших на него со страхом и ненавистью одновременно и вдруг, остановившись, схватил за плечо изможденного сухого, как ивовый куст старика, и закричал ему прямо в покрытое седыми волосками ухо:

- За что вы меня ненавидите?! Чем я вам не угодил? За то, что я воин, а ваш народ боится собственной тени? Так я ли виноват в том? Я вас сделал такими? Ну, скажи мне, старый человек? За что вы меня ненавидите?!

Старик осторожно освободился от его руки и, чуть отстранясь, ответил с кривой улыбкой:

- Ты чужой нам, а чужих никто не любит.

- Но ведь я живу с вами! Я такой же как вы!

- Волк и овца оба серые, а дружба у них не получается, - обнажил желтые зубы в усмешке старик и повернулся спиной к Едигиру.

- Чужой... Чужой... Чужой... - зашелестела толпа.

Едигир несколько мгновений смотрел на людей, с которыми бок о бок провел зиму, чья женщина родила от него сына, и понял, что никогда не сможет жить спокойно среди них, стать таким же, как они, думать так же, как они. Он сорвал с головы шапку, отер ей вспотевший лоб и, тяжело ступая, ощущая спиной неприязненные взгляды, слыша гул недовольства сзади, пошел к своей землянке.

На небольшой очистившейся от снега площадке все так же стояли мужчины городка, опираясь кто на копья, кто на толстые палки, словно они и не уходили с того места, где он увидел их первый раз. И от них исходила ненависть и неприязнь. Так собаки встречают чужака, щеря клыки, и готовые по первому знаку хозяина броситься и разорвать его просто за то, что он чужой, пришлый.

Возле крепостной ограды на бугорке, осыпанном зеленью первых выбившихся наружу к весеннему солнцу цветов и травинок, сидел Куян, горестно наклонив голову, покусывая ногти на пальцах, кровь сочилась по исцарапанному лицу.

Едигир подошел к нему и опустился рядом на корточки.

- Что мне делать? - спросил он тихо. - Я бы сам давно ушел от вас, но хан Аблат не пускает. Человек не всегда виноват в том, что с ним происходит. Я бежал от врагов, думал среди вас найду друзей, но и тут я никому не нужен. Ты хотел убить меня, так уж лучше бы убил. На, - обратился он к юноше, вытаскивая из ножен свой собственный нож,- убей. Я так хочу!

Но парень подскочил, как ужаленный. Попятился от него, испуганно вытаращив глаза.

- Нет, я не могу убить тебя просто так. Не могу...

- Совсем недавно мог, а теперь... Что за народ... - Едигир решительно встал и направился к сторожевой башне.

Едва он подошел к лестнице, как сверху прозвучал повелительный окрик:

- Эй, тебе нельзя подходить к стене. Хан не велел.

- Плевал я на вашего хана. Стреляй! Стреляй! - закричал Едигир.- А то залезу наверх и сброшу тебя вниз. Стреляй, тебе говорят!

Стражник, не ожидавший такого оборота, начал поспешно натягивать тетиву, а Едигир в исступлении затряс приставную лестницу, пытаясь сбросить ее на землю. Вдруг кто-то схватил его за руки сзади и потащил в сторону от башни.

- Идем, я помогу тебе, - услышал он громкий шепот. Обернувшись, увидел Куяна, пытавшегося оттащить его.

- Чем ты можешь помочь мне? Убить? Так ты не захотел это сделать, когда я попросил. Пусть меня убьют здесь... Пусть...

- Я помогу тебе бежать, только умоляю, пошли отсюда. Пошли в твою землянку.

- Ну, хорошо. Пойдем.- Едигир успокоился и зашагал чуть впереди, даже не взглянув на подбежавших к ним мужчин селения, готовых, судя по всему, прийти на помощь Куяну.

В землянке он бросился на старые овечьи шкуры и в нос ему пахнуло такой кислятиной и затхлостью, что захотелось завыть, закричать во весь голос. Земля со стороны стен отсырела и талые капельки воды медленно сочились, падали на шкуры, скапливались в лужицы на полу. Не было сил смотреть на убогое помещение, в котором ему предстояло провести остаток жизни. Не для того он остался жив, бежал со своей земли, чтобы сидеть в грязной, осклизлой земляной норе.

Его тревога и недовольство передались видно и юноше, который зябко повел плечами, ощутив сырость и затхлость землянки. Он робко подошел к висевшему на бревне колчану Едигира и увидел привязанное сбоку монисто, которое он смастерил в подарок Анисе.

- Какое красивое,- не удержался он от возгласа,- для кого это?

- Возьми, подаришь своей девушке. Она ведь все равно будет твоей. Я не смогу быть ее мужем, - Едигир засмеялся и повернул голову в сторону парня,- я же не вашей породы. Я - чужой!

- Как я могу взять такой знатный подарок? - парень, казалось, и не слышал горестных слов Едигира, - за него можно табун коней выменять. Ай-й-й! Какое красивое!

- Бери! Я дарю тебе. Но дай слово, что, когда подрастет мой сын, не станешь обижать его и,- он чуть помолчал, и словно решившись на что-то, добавил,- назовите его Едигиром, в честь моего родственника.- Договорились? А теперь давай о деле. Как ты поможешь мне бежать? Говори.

- Бежать надо ночью на лодке. Сегодня ночью лед тронется и никто не кинется догонять тебя по воде.

- Не захотел убить меня в открытую, так теперь утопить меня хочешь. Молодец, ничего не скажешь. Да...

- Другого случая не будет. Можешь отказаться, смотри сам. Пойдешь пешком и тебя нагонять к вечеру. Решай.

Едигир задумался, находя, что в словах парня есть смысл. Конечно, ночью плыть среди льдин опасно и рискованно, но уходить пешком действительно не стоит и пробовать. Нагонят и, тогда уж точно, убьют.

- Провизии в дорогу соберешь? - парень кивнул в ответ и показал рукой на противоположную стену, на которой обнажились крепежные бревна.

- Дыру надо сделать, чтобы стражники не увидели. А я приду за тобой в полночь.- И тяжело вздохнув, пошел к выходу.

- Постой,- догнал его Едигир,- на, возьми,- протянул зажатое в руке монисто,- подари Анисе, но не говори, что от меня. - Втянув голову в плечи, парень покорно принял подарок и заспешил в центр городка, размахивая на ходу длинными руками.

Оставшись один, Едигир принялся рыть в противоположной от входа стене дыру, ссыпая мокрую землю прямо под ноги. Окончив работу, он упал на шкуры и заснул, чтобы быть готовым к очередной неясной дороге.

Ближе к полуночи действительно начался ледоход.

Льдины со скрежетом сшибались, выскакивали на берег, уходили под воду, спеша обогнать друг друга, тяжело плыли на север.

Едигир с Куяном перелезли в темноте через ограду крепости и спустились по крутому откосу к реке. Выбрали надежную лодку и столкнули ее в воду. Юноша подал беглецу мешок с едой и весла, захваченные из дома, придержал нос лодки и на прощанье подал руку:

- Прощай,- негромко проговорил Едигир и взмахнул веслом.

 

 

 

Различные способы ведения воины

 

Открытую войну следует предпринимать в удобной для себя местности, при хорошем войске и располагая удобным для сражения временем. В противном случае надо воевать обманом.

Врага следует уничтожать, когда его силы истощены или когда он в неблагоприятной позиции.

Если войско врага состоит из лесных племен и таким образом готово бежать из сражения, то следует заранее подкупить их или пообещать награду в случае неучастия их в битве.

На уставших от военных приготовлений следует нападать немедля или же напугать их стадами коров, буйволов, верблюдов, покрытых сухими кожами  мешками с мелкими камнями, а потом уже ударить по расстроенному войску врага, отступающему и потерявшему способность управлять слонами и лошадьми, или же следует ударить по войску врага, стоящего лицом к солнцу.

Пустыня, леса, теснины, болота, горы и низменности, неровности, суда, стада коров, обоз, туман, ночь . вот наиболее подходящие условия для устройства засады.

 

Из древнего восточного манускрипта

 

 

 

ОБРЕТЕНИЕ

ВЕРЫ

 

Воспоминания мучили, как застарелая болезнь. Вновь и вновь он видел себя плывущим по бурной ожившей после зимнего сна реке, что несла его несколько дней вдаль от людей, страдающих болезнью, зовущейся Страхом. Народ, пораженный ею, обречен.

Река, ее живительные брызги, словно смыли с Едигира всезаражающий дух смерти, которая приходит вслед за страхом. И на этот раз боги спасли его, пощадили, вырвали из ловушки, уготованной судьбой.

"Почему человеку ниспослано так много испытаний? За что они? Так выковывают сабельный клинок: то накаляя докрасна, то бросая в ледяную воду, а потом вновь в огонь и так до тех пор, пока он не станет упругим, готовым выдержать любой удар, не лопнуть, не сломаться. Неужели и мне предстоит то же самое? В чьих руках я стану послушным и несгибаемым оружием? И есть ли у меня право выбора или дано лишь рубить, резать, идти на прорыв? Кто даст ответ на эти вопросы?"

Едигир только заступил на караул и ему предстояло до полудня выстоять на башне, вглядываясь в темный лес, подступавший вплотную к городку. Хорошо было остаться одному на высоком помосте, когда поднимаешься выше всех, уподобляясь птице, становишься невидимым для других обитателей городка, и никто не мешает перебирать в памяти события прошедших лет.

Казалось, после ухода с иртышских берегов он прожил вторую, новую жизнь, так не похожую на прежнюю. Где-то в глубине души возникло ощущение тревоги. Он чувствовал, что это лишь начало испытаний, первые шаги длинной-предлинной дороги, которую еще предстоит пройти.

 

* * *

 

В ту весну, сбежав на лодке из городка хана Аблата, он долго плыл теснимый льдинами по реке, а потом, найдя широкую протоку, повернул навстречу течению небольшой речки, уже очистившейся ото льда. Он уходил все дальше вслед за солнцем.

Что заставило его идти в сторону противоположную земле предков? Он не мог дать ответ, но и не мог противостоять голосу, зовущему к солнечному закату, туда, где по рассказам стариков, земля поднималась к небу и из нее росли камни, преграждавшие дорогу всякому путнику.

Лодку ему пришлось скоро бросить, поскольку русло реки сужалось и невозможно было перетаскивать ее через завалы огромных сгнивших деревьев, лежащих поперек течения. Да и сам-то он шел с трудом, выискивая лосиные тропы, проторенные могучими животными.

Горы начались неожиданно" обнаруживая себя поначалу лишь небольшими камнями, встречающимися на пути. Но однажды утром, проснувшись, он увидел за легкой дымкой темный силуэт леса, словно взлетевшего над землей и парившего неподвижно в небесной синеве, даже протер несколько раз глаза, отгоняя сон, но лес попрежнему парил в небе сказочно недосягаемый.

И им овладело чувство неуемной радости все переполняющее и клокочущее изнутри молодым вином, рождая необыкновенное, необычайное видение. Ему захотелось громко закричать, с кем-то поделиться рвущимся восторгом. И он по-настоящему пожалел, что рядом не было Зайлы-Сузге с ее мягкой улыбкой и грустью. Ему хотелось верить, будто он встретит ее непременно там меж парящих в небе деревьев и, вобрав в себя как можно больше воздуха, он закричал на весь лес:

- Зайла-Сузге!!! Встречай меня! Я иду!!! - и, подхватив с земли свой лук, высоко подкинул его и, поймав на лету, кинулся прямо сквозь заросли навстречу плывущим по небу деревьям.

На подъем у него ушел весь день, но уже закат он наблюдал с вершины горы, взобравшись на огромный камень-валун, ободрав в кровь руки, сбив колени, но ощущая себя сильным и свободным.

Он долго сидел на камне, провожая солнечный диск медленно уходящий вниз, окрасивший золотыми россыпями скалы, лес, траву. И ему подумалось, что верно, и солнце, могучее солнце, дающее жизнь всему вокруг, также неподвластно себе. И ему определен удел блуждать по небу в непрерывных поисках.

"А может, оно ни одно, солнце? И утром мы видим иное существо, выходящее из-за леса? А то, прежнее, проваливается под землю, чтобы никогда уже не вернуться на небо. Да и не может оно за день пробраться под землей сквозь ее толщу и очутиться на том же месте, где было вчера. Кто же хозяин этих огненных дисков, выпускающий их раз за разом, день за днем на небо? Может именно сейчас он, усмехаясь, смотрит на меня так же как я разглядываю снующих по земле букашек и может одним щелчком сбросить всех нас в пропасть или поднять к небу?"

Едигиру стало жутко от собственных размышлений и он хотел уже спуститься вниз с валуна, когда заметил вдали меж деревьями слабый дымок, поднимавшийся столбом вверх.

"Люди!" - обожгла его мысль, и напряглись все мышцы.- "Враги?! Но почему обязательно враги? Оттого, что я пришел на их землю? Но кто решил, что это их земля? И я имею на нее право. Она такая же моя, как и их".

Он не стал разводить костер, ночь провел в полудреме, ворочаясь на хвойном лапнике, заменявшем ему постель. А утром, еще впотьмах, начал спускаться с вершины горы на поиски человеческого жилья, решившись в очередной раз довериться судьбе.

Вскоре он вышел к небольшому ручью, струящемуся по глубокой расщелине, где без труда нашел несколько бревен, переброшенных через него. Перейдя на ту сторону, Едигир отыскал тропинку, ведущую в глубь леса, и оказался на краю поляны, посреди которой стоял небольшой домик, сложенный из круглых пожелтевших на солнце бревен. Строение совсем не походило на землянки его народа, и он долго разглядывал уложенные друг на друга бревна. Чувство тревоги сменилось любопытством, открытием чего-то нового, неизвестного.

Затаившись в кустах, Едигир долго ждал, когда кто-нибудь выйдет из дома. На всякий случай держал лук наготове, прикинув, что с такого расстояния может вполне достать любого. Наконец, не выдержав долгого ожидания, небольшими перебежками, крадучись, стал подбираться к дому, готовый в любой момент скрыться в лесу. Но никто не вышел, не закричал на него. Тогда, обойдя дом вокруг, осторожно толкнул дверь и заглянул внутрь. Людей там не было.

Едигир еще раз огляделся по сторонам и, крадучись вошел внутрь, оставив дверь неприкрытой. Посреди дома стоял большой стол и две лавки по сторонам. У самой двери был сложен очаг из камней, обмазанных глиной. Вверху виднелось отверстие, прокопченное по краям.

Пока Едигир рассматривал небогатое убранство незнакомого человеческого жилья, снаружи послышались людские голоса и лай собак. Выглянув за дверь, он увидел, что из леса вышли двое мужчин, а к дому бегут несколько здоровенных псов, верно, раньше хозяев учуявших появление незнакомца.

Путь к лесу был отрезан, и Едигиру не оставалось ничего другого как ждать, когда хозяева подойдут ближе к дому. Мужики по собачьему лаю поняли, что в доме есть кто-то чужой, остановились, сняли с плеч длинные металлические трубки, направив их на открытую дверь.

"Ружья!" - понял Едигир. Ему и раньше приходилось видеть в купеческих караванах самопальные трубки, стреляющие железными пулями за много шагов.

Они не трогались с места, поглядывая с опаской в сторону дома, и о чем-то переговаривались меж собой. Затем один из них что-то громко крикнул и угрожающе повел ружьем в его сторону.

Едигир решительно вышел из дома, бросив на землю лук, а затем положил рядом саблю с кинжалом и развел в стороны обе руки, показывая, что он безоружен. Осмелевшие собаки кинулись на него, норовя цапнуть за ноги. Он попятился назад от наседавших псов и чуть не упал, зацепившись за бревно.

Пришедшие настороженно разглядывали его, не торопясь унять лающих собак. Наконец, один из них кликнул их и подошел к Едигиру.

- Один? - спросил громко на языке понятном Едигиру, показав указательный палец, и обвел взглядом ближние кусты, направив дуло ружья в сторону густых зарослей. - Откуда пришел?

Едигир со скрытой усмешкой разглядывал стоявшего перед ним и думал, что легко мог бы сбить его с ног, завладеть оружием, а уж потом справиться и со вторым.

Но что бы это дало? Убьет их и опять останется один? Нет, не за этим он пришел и не станет причинять им зла.

И он кивнул головой, подняв вверх правую руку и выставив один палец, а потом указал в сторону кустов и потряс отрицательно головой, давая понять, что там никого нет.

Один, говоришь,- недоверчиво переспросил стоявший перед ним Федор,- слышь, батя, говорит, будто один пришел,- крикнул он обернувшемуся пожилому мужику.

Тот подошел ближе и стал внимательно разглядывать Едигира.

- Мало ли чего он скажет, верь им. Они по одному не ходят. Но этот, кажись, и впрямь один будет. Вишь, оборванный весь. Бежал что ли от кого?

- Видать так и есть, - согласился молодой.

- Куда идешь, кого ищешь? - спросил опять на сибирском наречии пожилой мужик Едигира.

Тот пожал плечами и неопределенно махнул рукой.

- Бродяга, значит? Ну, чего с тобой делать, коль пришел? Не выгонять же... Заходи в избу, гостем будешь... - Показал он Едигиру на дверь. Тот наклонился, было, к оружию, но молодой остановил его движением руки и отодвинул лук и саблю в сторону.

- Не надо. Воевать пока не с кем, - объяснил пожилой мужик.

Вошли в избу, сели на лавки. Хозяева разместились поближе к двери, прислонив ружья к стене.

- Как зовут? - спросил пожилой.

Едигир чуть подумав, решил, что ни к чему открывать посторонним людям свое настоящее имя и громко сказал:

- Батыр.

- Батыр, говоришь. Богатырь по-нашему, значит. Пусть так будет. А меня Тимофеем звать, а это сын мой, Федор. Понял? А прозывают нас Бортниками за то, что пчелок держим, да медок с них собираем. Живем же мы под господами Строгановыми, которым эти земли от государя нашего даны в пользование. Уразумел?

Едигир согласно кивнул, с интересом разглядывая хозяев. Неожиданно он почувствовал, насколько устал от скитаний, ежедневных опасностей и тревог. Глаза у него начали закрываться и он, почти не слушая речь Тимофея, склонил голову на грудь.

- Э-э-э, да ты, мил человек, однако и впрямь притомился,- проговорил тот, заметив, что гость их почти засыпает, - вон ложись на лавку да поспи малость. А мы с Федькой обед сготовим, тогда тебя и подымем.

Едигир послушно кивнул головой, стянул сапоги и примостился на жесткой лавке, подоткнув под голову какую-то тряпицу. Оба мужика вышли наружу, прихватив с собой ружья.

- Откуда он свалился на нашу голову? - спросил отца Федор, поглядывая на закрытую в дом дверь. - Может, бежит от кого, тогда надо следом других ждать. А как они поглядят на то, что мы этого приняли? Худа бы не было...

- Кто его знает откудова нынче худа ждать,- задумчиво проговорил Тимофей, - от наших воров-бродяг или от ихних. Тут земля порубежная, можно сказать, ничейная, беды жди хоть утром, хоть вечером. Все в руках Божьих. Ладно, там видно будет, что почем, а пока айда обед готовить, собаки и те не кормлены.

Едигир, казалось, проспал совсем немного, но открыв глаза, понял, что день клонится к вечеру и, натянув сапоги, вышел из избы.

Хозяева встретили его с улыбкой и Тимофей, указывая место рядом с собой, пригласил:

- Вовремя встал, а то уже и будить думали. Здоров ты спать. Садись, похлебай, что Бог послал.

Из рассказов старика Едигир понял, что живут тут они с сыном только летом, добывая мед, а на зиму уходят в городок, что отстоит недалеко, за ближайшим лесом.

- Тут гари были, вишь, лес поваленный лежит, а после огня хорошо иван-чай растет. Его пчелки особо любят и почитай весь взяток с него берут. А уж мы потом у них заимствуем. Видел когда-нибудь как пчелки живут? Не видел? Да, ваш народ пчел, однако, вовсе не привычный держать. Завтра поведем тебя с собой, покажем что к чему. Хочешь поглядеть, поди?

Едигир, не отрываясь от еды, молча кивнул головой. Ему было странно, что мужчина без умолку может так много говорить, даже во время еды. Так могли тараторить лишь женщины, которые в присутствии мужа замолкали и отвечали только, когда их спрашивали. Тимофей же тараторил, перемежая русскую речь словами сибирского наречия. Часть слов Едигир понимал, об остальном, лишь догадывался по жестам и интонации.

Зато сын старика, Федор, был молчун и продолжал недоверчиво поглядывать на Едигира. Собаки тоже не приняли незваного гостя и щерили острые клыки в его сторону.

- Ты бы о себе рассказал,- Меж тем попросил Тимофей, заканчивая еду.

- Враг пришел, я ушел,- ответил Едигир.

- Враг, говоришь? Да... А откудова пришел? - не унимался любопытный Тимофей.

- Бухара. Кучум зовут.

- Из самой Бухары?! - изумился тот.- Слышь, Федька, из Бухары приперлись, а? И тебя, выходит, погнали? А ты у них кто был? Князь, или из простых, как мы?

- Батыр,- все также коротко отвечал Едигир,- воевал.

- Так я и понял. Воин, значит, ратник по-нашему. А чего один-то? Других всех поубивали, что ли? Да... неисповедимы дела Господни.

Но большего они от Едигира так и не добились. А на другой день спозаранку повели его смотреть пчел.

На склоне горы, покрытой зеленью разнотравья, стояли толстенные колоды с отверстиями в боку. Из них вылетали маленькие насекомые и уносились в сторону склона горы, а их место тут же занимали другие тяжело опускающиеся на лоток пчелы. Гудение насекомых было слышно издали, и Едигир невольно замедлил шаг, ощутив в их жужжании опасность.

- Ага, испужался... Без дела к ним не суйся, а то так нажегают, что свои не узнают. На-ка вот, надень,- и он подал Едигиру связанную из конского волоса сетку-накидку, надев точно такую же на себя.

Едва Едигир подошел к пчелиным домикам, как тут же несколько насекомых ткнулось в сетку, поползли, натужно жужжа, перед лицом. Он испуганно мотнул головой, пытаясь сбросить их, но они цепко держались на сетке, издавая неприятное предостерегающее гудение.

- Да не обращай ты на них внимания, сами слетят, Нужен ты им, - проговорил оглянувшийся на него Тимофей, - иди ближе.

Пересилив себя, Едигир подошел к пчелиным колодам, проклиная момент, когда согласился пойти сюда. Тимофей же осторожно поднял крышку на одной из колод и позвал его:

- Глянь-ка, глянь как они там живут.

Едигир с интересом заглянул и поразился обилию пчел внутри колоды. Казалось, вся внутренность огромной пустотелой колоды заполнена снующими беспорядочно насекомыми. Они ползали по бело-желтым сотам, в которых виднелись блестящие капельки меда, ползали друг по дружке и никто не пытался скинуть соседа, не было драк, как случилось бы непременно меж людьми. Но больше всего поразил Едигира дурманящий чудный запах, исходящий от пчелиного семейства. Он напоминал запах цветущей лесной поляны, но был гораздо многообразнее и слаще. Его хотелось вдыхать и вдыхать до бесконечности, он не возбуждал человека как, к примеру, запах березового сока, вызывающий щемящее чувство одиночества, неприкаянности, а умиротворял, успокаивал. Какое-то чудное действие скрывалось в аромате, исходившем от пчелиной колоды, а стройный гул рабочей семьи лесных тружениц наводил на размышления о жизни. Хотелось упасть рядом с гудящей от движения пчелиной массой на гибкую, упругую траву и, закрыв глаза, слушать и слушать натруженный гул крылатых работниц, вдыхать, втягивать в себя чарующий дух лесных соцветий, собранных и снесенных ими в почерневшую от солнца и дождей колоду.

Тимофей, увидев как жадно вглядывается его спутник внутрь пчелиного домика, с легкой улыбкой наблюдал за суетой пчел и, вдыхая в себя ни с чем не сравнимый медовый аромат, не спешил ставить на место верхнюю крышку, позволяя ему налюбоваться вдоволь работой лесных тружениц.

Вдруг Едигир почувствовал на лице легкое прикосновение и, скосив к носу глаза, увидел ползущую под сеткой пчелу. Он тут же засунул руку внутрь, чтобы сбросить ее, но не успел. Пчела вонзила острое жало прямо в щеку. Он вскрикнул от боли, замахал руками и пчелы, привлеченные его резкими движениями, бросились в атаку. Боль, нестерпимая боль заставила Едигира броситься вон от пчелиных колод, громко крича и мотая головой. Он стремительной рысью пронесся мимо уставившегося на него с изумлением Федора и дальше по тропинке, не обращая внимания на хлещущие по лицу ветви, устремился к речушке, сходу влетел в нее и нырнул с головой, скрываясь от наседавших на него пчел.

- Вот тебе за любопытство! Вот тебе за глупость! - ругал он себя, выплевывая речную воду.

Когда Тимофей и Федор подбежали к речке, то увидели черную голову гостя, торчавшую из воды.

- Сильно нашпокали, видать? - крикнул ему Федор. - Пошли в дом у меня корешок есть мигом боль снимет. А уж потом салом медвежьим натру, должно полегчать.

К вечеру лицо Едигира оплыло и сделалось похожим на бурдюк, наполненный водой. Вместо глаз на нем остались едва заметные щелочки, и он с трудом разжимал веки, чтобы разглядеть хлопочущих над ним старика с сыном. А те, чувствуя свою вину, старались вовсю. Тимофей сменял одну примочку другой, давал чесночную воду, но опухоль не спадала.

- Ай, - махнул рукой Едигир, - пройдет. Но опухоль на другой день стала еще сильнее. Кожа на лице натянулась, мышцы одеревенели, в голове стоял сплошной звон.

Ближе к полудню лежавший в избе Едигир услыхал топот лошадиных копыт и голоса подъехавших всадников. Вскоре в дом вошел Тимофей и тихо сказал, наклонясь к больному:

- Слышь, тут с городка двое приехали, спрашивают кто ты да откудова. Я им объяснил как мог, а они просят тебя позвать. Пошли на двор.

Выйдя на яркое солнце, Едигир сквозь опухшие веки с трудом различил двух сидящих подле избы воинов в кольчугах и шлемах. Они внимательно разглядывали его и, когда он подошел поближе, разразились громким смехом:

- Ну, Тимоха, славно басурманина твои пчелы отделали! Так ни один боец в драке не разукрасит!

- Сам ты, Тренька, тварь божья, а пчелок моих таким словом дурным не зови. А то у меня в избе в коробе специально припасены самые злые подружки для таких как ты. Хошь вынесу?

- Избави Господь,- засмеялся тот,- и не вздумай, а то сбегу мигом. Я их шибко не жалую.

- Зато мед мой любишь больше всего на свете. А?

- Так то мед...

- Хватит языки чесать, - прервал их болтовню другой ратник, - спроси его из каких мест он прибыл и что там за враг объявился.

Тимофей повторил вопрос, и Едигир ответил так же как раньше:

- Из Бухары пришел враг моего народа именем Кучум.

- В какие места? Как зовутся? - Тимофей опять перевел вопрос.

- Кашлык зовется. На Иртыше, - сдержанно сообщил Едигир.

- О-го-го откудова,- удивились оба воина,- долго шел видать

- Долго,- подтвердил Едигир и, не прощаясь, пошел в дом.

Воины вскоре уехали, наказав бортникам сообщать обо всех, кто появится на их заимке, воеводе в крепость.

Так Едигир и остался жить с Тимофеем и Федором. Правда, подходить к пчелиным колодам он уже никогда не рисковал более. Зато охотой он мог заниматься беспрепятственно. Собаки вскоре признали его и сопровождали во всех вылазках и походах по окрестным лесам.

Постепенно он научился понимать отдельные слова, которые по складам повторял ему Тимофей.

- Лес... Вода... Земля... - Показывал он Едигиру по сторонам.

-Лес... Вода... Земля... - Повторял Едигир с легкой улыбкой, радуя старика.

- Гляди-ка, а? Быстро у тебя выходит, скоро по-нашему калякать начнешь. Молодец!

Федор редко принимал участие в их беседах, постоянно пропадая в лесу. Он почти не охотился и лишь иногда приносил пойманную в силки тетерку или рябчика. Зато в заплечном мешке он притаскивал какие-то камни и сваливал их подле дома.

- Зачем они ему? - поинтересовался Едигир у Тимофея, когда Федор в очередной раз приволок целый мешок камней.

- Как зачем? - удивился тот в свою очередь,- Неужели не понял еще? Железо в них. Потом свезем в городок и там, в кузне, железо и выкуем, а уж потом из него и ножи, и сабли - все, чего хочешь.

Едигир взял в руки один из камней и стал разглядывать красноватые прожилки на нем. Камень был необычайно тяжел и увесист.

- Чего? Тоже интересно? - спросил подошедший Федор.- Вот в городок придем, покажу как из них железо добывают.

Но более всего Едигира интересовали ружья. И однажды он попросил Федора, чтобы он показал, как с ним обращаться. Тот согласился не сразу, переговорив предварительно с отцом. Но тот лишь рассмеялся:

- А чего бояться, покажи нашему богатырю, пущай поглядит.

Федор взял березовую чурку и отнес ее на противоположный конец поляны, установил на пенек. Потом вынес из дома ружье и принялся засыпать через дуло черный порошок, поясняя при этом:

- Это штука зовется пищалью. Понял? В нее я порох засыпаю по мерке. Много нельзя, а то разорвет. Теперь пулю внутрь вгоняю.- И он тонким железным стержнем затолкал обернутую в промасленную кожу свинцовую круглую пулю.- Теперь порох сыплю на полку для затравки. Вот.- Федор выбил кресалом огонь, раздул трут, а от него поджег длинный тонкий фитиль и поднес его к полке. Глухо бухнул выстрел, и чурка упала с пенька.

- Видал? - с торжеством спросил Федор.- Попал! - Он бросился к чурке и, подняв ее с земли, показал Едигиру. - Вот она пуля.

Едигир подошел ближе и увидел застрявший в дереве сероватый кусочек металла.

- Долго, однако, - проговорил он пренебрежительно,- давай снова.

- Зачем? - удивился Федор.- Я же показал тебе как бьет. Зачем порох переводить?

- Давай! - упрямо повторил Едигир и взял свой лук.

Федор пожал плечами и поставил чурку на то же место, где она стояла до выстрела. Потом взял пищаль и начал засыпать порох по новой. Едигир же выхватил ид колчана стрелу и послал ее точно в то отверстие, куда вошла пуля. Затем следующую... Еще одну... И еще... Еще...

Федор только головой крутил, поглядывая как ровно одна к другой втыкались стрелы в березовый чурбак. Наконец он закончил заряжать и изготовился к выстрелу.

- Зачем мертвому стрелять? - пренебрежительно спросил Едигир.- Мертвый! - выразительно ткнул рукой в его сторону.

- Мертвый, мертвый, - проворчал тот, - а я заранее его заряжу и только ты начнешь лук вытаскивать - бах! - и готово! Понял?

Но Едигир, не слушая его, с усмешкой направился к Тимофею, который наблюдал за ними со стороны.

- Мертвый! - показал еще раз Едигир в сторону Федора. - Мое оружие лучше. Так? Зачем вам эти железные палки, когда они только и могут бух-бух, а больше ничего. Тьфу!

- Сам ты мертвый, обиделся Тимофей, - не смей так говорить, а то и впрямь сглазишь. Все под Богом ходим. А коль ты такой умный, то чего к нам явился?

Неожиданно заворчали собаки, лежащие у ног Тимофея, вытянув морды в сторону леса.

Потом соскочили с места и кинулись в заросли. Едигир внимательно прислушался и настороженно поднял правую руку вверх:

- Кони... Много коней. Ваши могут оттуда приехать?

- Не, - мотнул Тимофей головой, - с той стороны вряд ли. Да и не ездят они по несколько человек враз. Двое, разве что. Тут скорей кто-то из твоих сородичей будет. А вот с добром или со злом - кто знает.

- Заходите в дом и заряжайте свои ружья,- тоном, не терпящим возражений, приказал Едигир,- сейчас проверим на что они способны.

- Вот ведь, накаркал! Как есть накаркал! - Запричитал Тимофей.- Федька, айда в дом. Никак басурманы пожаловали. Надо бы наших как-то предупредить,- уже ни к кому не обращаясь, пробормотал старик, поспешно ковыляя к дому.

Федор уже бежал вслед за отцом, неся на плече пищаль с горящим фитилем.

- А ты как? - спросил он на ходу у Едигира.- К ним что ли пойдешь или с нами останешься?

- Я сам по себе, - ответил Едигир, торопливо выдергивая стрелы из березового чурбака, - там видно будет.

- Да... как волка не корми, а он... - Обронил Федор заходя в дом и плотно прикрывая дверь.

Едигир, закончив собирать свои стрелы, поправил кинжал на боку и спокойненько уселся на землю посреди поляны, положив рядом колчан и лук. В это время из леса выскочили собаки, злобно лая, и юркнули под дом, продолжая рычать оттуда. На поляну вылетели один за другим трое всадников в боевых доспехах с копьями в руках. Они осадили коней и стали осматриваться, настороженно поглядывая на дом. Едигира, спокойно лежавшего на траве недалеко от дома, они не заметили.

- Эй, кто там есть, выходи, - крикнул один. Тимофей высунул голову в дверь и крикнул:

- Чего надо? Говори так, а выходить не стану! В маленькое оконце, напоминавшее больше бойницу для стрельбы, просунулось пищальное дуло, направленное на всадников. Те заметили это и громко загалдели, загораживая себя щитами.

- Мы тебе плохого не сделаем, чего боишься. Моя с тобой говорить хочет, выйди к нам.

- Чего хочешь узнать? Спрашивай! - прокричал старик в полуоткрытую дверь.

- Зачем боишься? Ты нам не нужен. Скажи, сколько людей в городке есть.

- Ишь чего захотел! Скажи ему! Сколь есть - все там.

- Какой вредный, однако будешь, а? Придется тебя достать силой, коль сам не выходишь. Тащите его сюда,- приказал всадник, видимо, старший из них.

Но тут сзади раздался спокойный голос Едигира:

- Может, уважаемый, мне ответит, зачем ему нужно в городок?

Всадники крутанулись на месте, направив копья на него. Старший спросил с удивлением:

- Кто спрашивает меня об этом?

- Я их гость...

- Ах, так?! Взять его! - крикнул старший своим нукерам.

Те, казалось, только и ждали этого момента. Один из них быстро отцепил от седла волосяной аркан и занес руку для броска. Но стрела Едигира выбила его из седла, аркан упал на землю и лошадь, оставшись без седока, отскочила в сторону. Второй воин не стал медлить и, низко пригнувшись, закрылся круглым щитом, выставив перед собой копье, поскакал на Едигира.

В несколько прыжков Едигир достиг лошади убитого им воина, запрыгнул в седло, поднял ее на дыбы и следующая стрела впилась в нападающего.

Из троих, выехавших к дому, в седле остался один, судя по богатой одежде, юз-баша или кто-то из ханских мурз. Увидев, что его люди валяются на земле, он громко крикнул в сторону леса:

- Нукеры, ко мне! - и, выхватив из ножен саблю, помчался на Едигира, который не имел ни щита, ни сабли для боя. Ловко уклонившись от первого удара, припав к седлу, он погнал коня вдоль кромки леса. Юз-баша кинулся за ним.

Едигир увидел, как на поляну один за одним выезжают другие всадники. Тогда он решил, скакать по тропе в сторону городка, в надежде увести отряд за собой подальше от дома. Но тут громко ухнул выстрел и лошадь юз-баши упала на землю, придавив собой ногу всадника. Тот закричал, пытаясь высвободить ногу, оглядываясь в сторону своих нукеров. Но они были далеко от него.

Едигир, воспользовавшись моментом, развернул коня, подъехал к упавшему воину и выдернул его из-под бившегося в предсмертных судорогах животного, сорвал с юз-баши кушак и ловко скрутил ему руки сзади. Затем снял с седла аркан и набросил на шею. Оглушенный падением, он даже не пробовал сопротивляться, а широко раскрытыми глазами уставился на Едигира, тяжело дыша.

- Надо бы тебя прикончить, да может, пригодишься еще, - проговорил Едигир, заскакивая в седло и натягивая аркан на шее пленного.

Меж тем со стороны дома раздалось еще несколько выстрелов и конники, столпившиеся на опушке, с криками кинулись врассыпную, не предпринимая особых попыток ворваться в дом. Несколько человек погнали коней за Едигиром, видимо, надеясь освободить юз-башу. Но из дома опять грянули один за другим два выстрела, и еще две лошади покатились по земле.

- Однако хорошо стреляют, - удовлетворенно отметил Едигир, - из лука так и не вышло бы.

Он подтащил хрипящего пленника к себе и спросил:

- Сколько с тобой людей? Отвечай, а то... - и провел краем ладони по горлу.

- Полсотни,- выдавил с трудом тот,- отпусти меня и я уведу их.

- Сейчас... Отпущу... Жди.- И потащил упирающегося пленного за собой к дому.

Федор выскочил навстречу, помог втащить в избу упирающегося юз-башу, толкнув его в дальний угол.

- Ну, ты даешь! - восхищенно поглядел Федор на Едигира. - Точно батыр-богатырь! Я и не видел еще такого...

- Ладно, - отмахнулся Едигир, - как дальше будем?

- Наших с городка надо поджидать, - оторвавшись от смотрового оконца-бойницы, ответил Тимофей, - услышат выстрелы, поди, придут на выручку. Ай! - вдруг вскрикнул он и схватился за левую руку. - Достали таки, окаянные! - и он, повернувшись, указал на торчавшую в предплечье стрелу с ястребиным оперением на конце.

- Сейчас, батя, вытащу,- бросился к нему Федор. А со стороны леса уже неслись громкие крики нападающих и Едигир, глянув в оконце, увидел, что около десятка человек идут кто с луками, а кто с копьями наперевес на приступ дома. Он выбрал переднего и послал стрелу. Раздался громкий вопль и в оконце одна за другой влетели две ответные стрелы, воткнувшись в пол.

- А ну, иди сюда,- схватил Едигир за плечо юз-башу и подтащил его к оконцу, - пускай они в тебя стреляют. - Юз-баша взвыл, дернулся и попытался отскочить от оконца, но Едигир пригнул его головой вниз и приказал:

- А ну, кричи им, чтобы прекратили стрелять, а то тебе худо будет. Кричи, тебе говорят!

- Не стреляйте! - закричал юз-баша.

- Так-то оно лучше,- усмехнулся Едигир,- хоть на что-то годишься.

- Кажется, наши скачут,- проговорил Тимофей, прислушавшись, - слава тебе, Господи.

И точно, раздался топот лошадиных копыт, потом грянуло несколько выстрелов, нападающие громко заверещали и кинулись в лес. В это время пленный, сумевший освободить связанные руки и никем не замеченный, пробрался к двери и кинулся наружу.

- Держи его! - крикнул Федор и схватился за ружье.

- Не уйдет,- ответил Едигир, метнув под ноги беглецу свой лук и тот, запнувшись, упал с крыльца, покатился по земле прямо под ноги прибывшим из городка воинам. Двое из них спрыгнули с коней, навалились на барахтающегося под ногами юз-башу, ловко скрутили ему руки.

- Ну, сынки, спасибо вам! - Тимофей вышел из дома и сел на крыльцо, оглядывая всех радостными глазами.- А я уж думал все - али спалят, али в полон угонят. Спасибо батыру нашему, ловко он с ними разделался, а то бы... - и он безнадежно махнул рукой.

Прибывших на выручку было около десятка человек, но у каждого имелась пищаль и поверх кольчуги одеты поблескивающие синевой стальные панцири.

- Ладно, что дозорные услышали пальбу. Воевода нас и выслал, а то бы и впрямь спалили вас басурманы, - подкручивая длинный ус, проговорил широкий в плечах всадник на гнедом мерине, - видать, боле вам тут оставаться нечего. Собирайтесь быстрей да айда с нами в городок.

- А пчелок бросать что ли? - жалобно спросил Тимофей

- И руду, что насобирал, взять бы надо,- подхватил Федор.

- Коль жизнь не дорога, то оставайтесь, караульте своих пчел. А руде чего сделается, потом возьмешь.

- Ладно, - вздохнул Тимофей, - сейчас готовы будем. А ты куда? С нами пойдешь или в иное место? Чего думаешь? - обратился он к Едигиру.

Тот стоял чуть в стороне от всех, опираясь на лук и внимательно разглядывал прибывших воинов. Его и самого давно мучила мысль, куда идти дальше. Обратно пути не было, а значит... значит, придется идти в городок. Будь, что будет. И он кивнул головой:

- С вами пойду.

- Ишь ты,- удивился длинноусый,- по-нашему калякает. Раз добрый воин, то почему не взять, - ответил он на вопросительный взгляд Тимофея, - в крепости каждый воин сгодится.

...Так Едигир оказался в городке у русских купцов Строгановых. Больше всего на свете поразили его в крепости мощные стены, срубленные из вековых бревен и двуглавая церковка со звонницей. Она смотрелась весело и нарядно, светясь осиновыми лемешками, покрывавшими шатер крыши. На куполах поблескивали медью кресты, словно раскинувшая крылья птица, что устремилась в небо, да так и не взлетела, застыв на острие купола. Вечерами внутри церковки зажигались огоньки лампад и свечей, струились тонкие запахи, притягивая к себе обитателей городка.

Увидев первый раз бородатого батюшку в длинной до земли темной одежде, неторопливо идущего меж домов, Едигир остановился и долго следил за ним, пока тот не вошел в церковь. Это про них рассказывали некогда купцы, побывавшие в Московии. Пугали Едигира, что придут русские бородатые попы, порушат богов, заставят молиться и почитать своего бога.

Было в тех рассказах что-то пугающее и одновременно притягивающее. Хотелось узнать, чем русские боги отличаются от сибирских. Может, не так они и страшны? Кто знает...

Едигиру хотелось войти в церковь, поглядеть, как русские люди беседуют со своим богом, что просят у него, какие подарки несут. Но он долго не решался переступить порог сумрачного жилища чужих богов, боясь, что прогневит своих ему покровительствующих. А тот, русский бог, примет ли он его, поможет ли...

Разрешил его сомнения Тимофей, заметив любопытство Едигира к русскому храму. Их поместили на жительство в доме, где уже обосновались несколько воинов, занятые охраной крепости. Как-то вечером Тимофей с сыном, надев новые чистые рубахи, расчесав смазанные душистым маслом волосы на пробор, направились вслед за остальными мужиками из дома. Взглянув на одиноко сидевшего на лавке у окна Едигира, Тимофей спросил:

- Может и ты в храм с нами пойдешь? Мы тебя не неволим, но хоть посмотри на службу, послушай. А там уж сам решай - оставаться тебе дальше или обратно сбежишь. Пошли с нами.

Не желая обижать их, Едигир пошел на службу. В церкви собралось почти все население городка. Люди стояли, обнажив головы, перед батюшкой, что-то громко читающим по толстой книге, лежащей перед ним. Задняя стена храма была изукрашена деревянной резьбой в виде чудных цветов и плодов. Там же висели разного размера доски, с которых на Едигира смотрели бородатые лица людей. В центре помещалось изображение женщины с ребенком на руках. Она нежно прижимала дитя к себе и взгляд ее, направленный поверх людских голов, задумчивый и печальный, таил легкую грусть и скрытое страдание.

- Кто это? - спросил Едигир шепотком у Тимофея и кивнул в сторону женщины с ребенком на руках.

- То Богородица, - так же тихо шепотом ответил он и перекрестился, - мать Христова.

- А он кто?

- Христос? Он - сын Божий и спаситель наш.

- От чего спаситель? От врагов?

- И от врагов тоже. Его Господь отправил на землю, а люди распяли. Давно это было.

- За что? - поразился Едигир.

Но на них начали оглядываться и Тимофей махнул рукой, показывая, мол, не место для разговоров.

А вечером Едигир долго выспрашивал у старика, кто такой Христос и почему он пришел на землю, кто его родители и о многом другом. Тимофей терпеливо, как умел, отвечал ему, а потом посоветовал:

- Ты бы к батюшке сходил, он лучше расскажет обо всем. А захочешь, так и окрестит тебя в нашу веру.

- Это как окрестит?

- Молитву над тобой прочтет и будешь одной веры с нами. Крест на шею повесит, чтобы защищал тебя от врагов...

- Как защищал? - не понял тот. Я себя и сам могу пока защитить.

- Себя ты от людей можешь защитить, а вот от чертей, да бесов сам не сможешь. Для этого крест и нужен человеку.

- А креститься зачем? - не унимался Едигир.

- Слушай, я тебе не батюшка! - не выдержал старик. - Вот как придешь к нему обо всем и выспрашивай. Понял?

- Понял, - вздохнул тот.

Через несколько дней Тимофей сообщил Едигиру, что батюшка ждет их и готов переговорить обо всем, что тому интересно узнать о вере христианской. Сам он готов быть толмачом при Едигире, поскольку русской речи он хорошо пока не знает.

Едигир воспротивился, было, такому повороту. Не привык, чтобы кто-то решал за него то, что он и сам в состоянии решить. Но Тимофей и не пытался уговаривать, а лишь пожал плечами: "Не хошь, как хошь". Чуть посидев, Едигир, наконец, решился: "Будь, что будет". Он всегда сможет обратиться к своим богам и отвергнуть русского. А узнать о таинственных русских божествах было интересно. Что-то подталкивало его, звало, манило.

Батюшка встретил их со степенной сдержанностью и больше расспрашивал Едигира: кто он да откуда, как попал в городок. Его проницательные темные глаза смотрели на собеседника со вниманием и сочувствием. Казалось, именно с него списаны лики святых, находящихся в церкви. Едигира так и подмывало поинтересоваться - не его ли предки изображены на стенах.

Потом Едигир приходил к батюшке еще несколько раз и даже пытался спорить с ним, заступался за своих богов, которых батюшка помянул недобрым словом. Но далеко ему было до опытного в подобных спорах священника, который оставляя за собеседником право выбора в то же время твердо и без нажима подводил его к мысли о временности бытия на земле, о вечном блаженстве и путях спасения души. Перед Едигиром как будто новый мир открылся, наполненный красками и оттенками. Домой он возвращался грустный и задумчивый, но и просветленный иным зрением на вещи и людей его окружающих. Хотелось вернуться обратно, спросить еще о чем-то, возразить, усомниться в законах христианских...

Днем он беспрепятственно мог уходить в лес и бродить в одиночестве, размышляя обо всем. Не было рядом старого шамана, с которым мог бы посоветоваться, обратиться к богам... Он был один в новом незнакомом мире и даже стал ловить себя на мысли, что боится... Боится не смерти, а пустоты, возникшей неожиданно в нем. Она пугала больше всего.

Он подошел к огромной разлапистой березе с обломанной верхушкой и, прислонясь к стволу, зашептал:

- Как мне жить одному на свете, потерявшему все. Нет у меня ни брата, ни жены, ни детей. Нужна ли мне жизнь? Зачем она мне? У тебя, береза, вон, сколько родни и подруг - протяни ветку и достанешь. А мне тяни не тяни руку, а чужие люди кругом. Почему оставили боги меня? Чем я прогневил вас?

Налетел слабый ветерок. Зашелестели листочки на березе, зашушукались меж собой. Слышится Едигиру, будто смеются они над ним, а совета дать не желают.

- Смеешься? - вскрикнул он.- Смешной я, да? Чужой я тебе? А вот русский батюшка говорит, что любить ближнего надо как себя самого. И я хочу, пусть любят меня и сам любить хочу. Хочу!

Стих ветерок, улетел дальше. Успокоились листочки на березовых ветвях, опустились на лицо плачущего мужчины, гладят, ласкают, отирают слезы.

- Спасибо тебе, береза. Утешила. Выходит, больше и некому. Обратно мне хода нет на свои земли. Тут жить надо. Приму их веру. Может, так и надо.

Вечером он вошел в храм задолго да начала службы и обратился к священнику:

- Хочу одной веры с вами быть. Креститься хочу.

- Выходит, наставил тебя Господь, коль так решил. Не спешишь ли, сын мой? Нет ли в сердце твоем корысти какой или злобы?

- Не знаю, что это. Хочу, чтобы помог бог христианский вернуть мне земли предков моих. Хочу одолеть врагов своих.

- Коль те враги веры христовой, то Господь даст тебе силы в борьбе с агарянами неверными. Но о каких землях ты говоришь?

И Едигир решил открыться батюшке, рассказать, как был изгнан из земли своей, как хотел умереть, но очутился здесь.

- То все промысел Божий,- положил ему руку на плечо священник, вглядываясь пристально в глаза, - выходит, не простой ты человек, а князь сибирский. Кому еще открылся в том?

- Никому не говорил. Зачем?

- И правильно сделал. Одному Господу известно кому уготовано царствие его земное и небесное. Но вижу, не готов ты пока для борьбы с врагами своими. Нет в тебе веры. А без веры сгинешь в первом же бою.

- А когда она придет? Вера?

- То опять же Господу известно. Молись и проси, чтобы дал сил тебе. Вера с молитвой приходит. Надо бы тебе по святым местам походить, со старцами побеседовать, себя испытать. Тогда и откроется тебе замысел Господень, направит он тебя на путь истинный. Слышал я, будто собирают обоз в Москву по зиме везти. Попрошу воеводу, чтобы направил тебя с тем обозом. А там сам смотри. Пока же молись Богу, как умеешь, по-своему, а завтра и окрещу тебя. Скажи Тимофею, чтобы пришел, крестным твоим будет.

- Хорошо,- наклонил голову Едигир,- скажу.

- А какое же имя тебе выбрать? - Батюшка открыл книгу в толстом кожаном переплете и перевернул несколько страниц, зашевелил губами, водя пальцем по темным буквам.- Значит, не простой ты человек, говоришь? Княжеского роду... Царского, по-нашему, можно сказать. А завтра, как есть, день святого Василия значится. Василий с языка греческого и переводится как "царственный". Вот ведь оно как получается... Гляди-ка. - Повторял он в задумчивости.

Назавтра Едигир пришел в церковь вместе с Тимофеем. Тот о чем-то шепотом переговорил со священником и, повернувшись, спросил у Едигира:

- Батюшка говорит, чтобы я отцом твоим крестным был, как ты? Возьмешь в отцы?

- Да. - Коротко согласился он.

- Тогда приступим к святому таинству,- произнес батюшка и дал Едигиру в руки желтую восковую свечу.

Когда они выходили из храма навстречу яркому солнечному свету, то Тимофей, шедший чуть впереди, с усмешкой глянул на своего крестника и спросил:

- Ну, раб Божий Василий, чувствуешь себя христианином?

- Нет пока, - откровенно признался он,- но очень хочу. Правда.

Узнав о крещении воина, спасшего жизнь бортникам на лесной заимке, воевода вызвал его к себе и спросил согласен ли он пойти на службу к господам Строгановым. Он согласился.

- Тогда целуй крест и заступай, с Богом. Ты теперь нашей веры. К своим обратно не сбежишь.

 

 

 

О положении сильнейшего

 

Если противник не идет на мир, то следует обратиться к нему следующим образом: "Такие-то государи, подпав под власть шести страстей, погибли. Не должен ты следовать по пути этих безумцев, смотри на свою выгоду и на закон. Те, кто кажутся тебе друзьями, . в действительности, твои враги, которые побуждают тебя к необдуманным шагам, к беззаконным действиям и к пренебрежению своими собственными выгодами. Биться с войнами храбрыми, не жалеющими жизни необдуманно, вызывать потери в людях с обеих сторон . беззаконно, оставлять без внимания явную выгоду и покидать хорошего друга есть пренебрежение своей собственной выгодой. Бойся, что вчерашние друзья твои сами нападут на тебя. Ты будешь всеми покинут, будешь лишен опоры и им легко будет покончить с тобой".

Если и после этого противник не согласится на союз, то следует вызвать возмущение в его землях, заслав туда своих людей.

 

Из древнего восточного манускрипта

 

 

 

ЯБАЛАК .

СЕРАЯ СОВА

 

Проводив бухарских послов, Кучум призвал к себе Карачу-бека и Мухамед-Кула. Он внимательно поглядел на визиря, смотревшего, как всегда в сторону, прячущего свои мысли, зато племянник, наоборот, ловил каждое его слово, стремясь понять, чего хотят от него, и спешил высказать свое мнение. Был он худощав и строен, как молодая лоза, но в походке мягкой и стелющейся угадывались черты, которые позже обозначатся и выявятся. Кучуму вспомнился барс, живший в отцовском зверинце. У него была такая же мягкая поступь и чуть вытянутая вперед шея. Он подолгу кружил в своей клетке, словно не замечая людей, стоящих рядом, а потом одним прыжком кидался на прутья, стараясь зацепить лапой человека, отскакивал в сторону, рычал и, утратив интерес к недосягаемой жертве, начинал снова и снова кружить по клетке. Но при этом хитро косился желтыми глазами на толпившихся людей, прикидывая расстояние для нового прыжка. И нет более коварного зверя, сильного и ловкого всегда готового к броску.

"Такого лучше не дразнить, опасно. Что-то он унаследовал от отца, а что-то от деда. Пока я силен - не тронет. Но придет полоса неудач, берегись, сломает хребет".

И Карача-бек, и Мухамед-Кул поняли, что неспроста призвал их хан, будет серьезный разговор и опустились на войлок перед ним, склонив головы.

- Слава Аллаху, послов проводили и будем ждать, что ответит хан Абдулла, - начал Кучум издалека, - но надеяться на помощь от него особо не стоит. Он сам думает как бы с нас побольше урвать.

- Пусть попробует,- горячо откликнулся Мухамед-Кул, - наши нукеры пока еще крепко держат оружие.

- Не об этом речь, - прервал его Кучум, - у него своих забот хватает и воевать с нами он и не думает, иначе не направил бы послов. Но нам нужны и друзья. Одним в этом мире жить трудно.

Карача-бек согласно кивнул головой, но промолчал.

- Мы - в центре сибирской земли и нам надо собирать вокруг себя всех живущих по сибирским рекам князей. Они должны понять, что вместе мы сильней. Но им надо забыть о прежних раздорах и покориться нашей воле.

- Пойдут ли они на это, - в задумчивости проговорил Карача-бек, - северные князья привыкли жить сами по себе и наша дружба им не нужна. К тому же половина из них платит дань московскому царю.

- Да, длинные руки у царя Ивана. Вон куда дотянулись. Но если они ему платят дань, то пусть и нам дают. Московский царь далеко, а мы - рядом.

- У Московского царя сильное войско. Он покорил уже многие ханства и княжества и лучше не становиться ему поперек дороги, - возразил хану Карача-бек.

- А я пока не хочу ссориться с московским царем. Он хозяин на своей земле, а я - здесь на этой земле.

- Чтобы иметь друзей, надо платить, - не сдавался Карача-бек, - и нам надо направить послов в Московию, уведомить о своей дружбе.

- Все, что можно отправить, мы отправили в Бухару хану Абдулле, - громко и не сдерживаясь, рассмеялся Кучум, - правда, послов можно еще нагнать и забрать у них меха. Объясним, что ошиблись.

- Зачем,- Карача-бек говорил с ханом как с неопытным в государственных делах ребенком и, это злило Кучума, - в Московию отправим то, что должны послать северные князья. Только вместо них поедут наши послы.

- Это как? - уставился на Карачу-бека Мухамед-Кул. - Отобрать?

- Зачем отобрать. Их надо сделать нашими подданными. Мы будем охранять их от врагов, а они пусть платят нам за это.- Кучум, выслушав его, надолго задумался и, помолчав, кивнул:

- Да, у моего визиря голова работает хорошо. Лучше и не придумаешь. А чтобы северные князья особо не возражали, отправим к ним наших послов, а с ними и воинов для большей убедительности. Ты, Мухамед-Кул, поведешь их. Я так решил. Через два дня и выступите. Иди, готовься к походу.

Радостный юноша так и подпрыгнул, не прощаясь, выскочил из шатра. Кучум, не сдержавшись, улыбнулся вслед ему. Но Карача-бек, оставаясь спокойным, негромко заметил:

- Молод он еще сотни водить.

- Молодость быстро проходит. Пусть покажет себя в деле. Тебя же хочу послать в Казанское ханство. Нам нужны мастера по оружию. То, что сделали наши кузнецы, никуда не годится. После двух выстрелов стволы разрывает. Как хочешь, а мастеров из Казани привези.

- Хорошо, мой господин, все выполню.

- Семью привез в Кашлык?

- Да, мой господин. Они здесь.

- Мне доносили, будто русские люди стали строить свои крепости на склонах гор, что русские зовут Уралом. Побывай у них. Осмотри все сам. Сколько их и надолго ли пришли. Понял?

- Все сделаю.

- Тогда, прощай. И выступай, не мешкая. Оставшись один, Кучум ощутил некое беспокойство от предстоящих событий, которые сам же и торопил. Но не мог он, сидя в шатре, ждать, когда окрепнут соседи и придут под стены Кашлыка. Надо торопиться самому, пока жизнь не станет торопить тебя.

Он вышел из шатра и прошел на обрыв, вгляделся в противоположный берег. Там пасся табун коней, и все излучало покой и безмятежность.

 

* * *

 

Утром Мухамед-Кул, сопровождаемый двумя десятками своих нукеров, половина из которых были такие же юноши, дети местных беков и мурз, оглашая пробуждающийся от сна лес громкими криками, покинули городок. В ближайшем улусе к ним присоединилась сотня Януша, находившаяся на отдыхе. К полудню они достигли городка Атик-мурзы, где их поджидал сам мурза с тремя сыновьями и родичами, а вместе с ним было еще полторы сотни воинов. Вечер застал их неподалеку от Девичьего городка.

Вместе с Мухамед-Кулом в поход шли и его молодые друзья - родичи знатных беков: Айдар - сын Кутая и Дусай - сын Шигали-хана. Для них это тоже был первый поход, и они намеревались показать свою удаль и доблесть, омыть сабли кровью врагов.

Айдар ехал по правую руку от ханского племянника и зорко посматривал по сторонам, время от времени поправляя шлем на голове, гордо оглядываясь на идущие следом сотни. Его пухлые щеки со следами юношеского румянца не были иссечены ветрами походов, но в глазах светилась радость от предстоящего сражения, а тонкие ноздри втягивали дурманящий запах конского пота, столь привычный воину. В голове рисовались картины схваток и победного возвращения обратно, когда за стены ханского городка их выйдут встречать все жители и с восхищением будут разглядывать победителей. Себя же он видел едущим впереди своей сотни с перевязанной левой рукой, с пятнами крови на одежде. "Герой, каков герой",- будут показывать пальцами старики, а девушки, ах, девушки! - прятать в цветастые платки смущенные лица, посверкивая темными глазами. И Айдар улыбался, представляя радость встречи, пришпоривал коня, но тут же натягивал повод, когда оказывался впереди Мухамед-Кула, зорко следившего за строем.

По левую руку от ханского племянника ехал на белой невысокой кобылке вялый и медлительный Дусай, чей отец, Шигали-хан, доводился дальним родичем тестю Кучума и год назад вместе с несколькими нукерами перебрался в Кашлык, бежав от мести ближайших соседей. Он правильно рассчитал, что сибирский хан, остро нуждающийся в поддержке, и такой же пришелец как он сам, будет рад каждой сабле, поднятой в его пользу. Посылая старшего сына, Дусая, в поход с ханским племянником, Шигали-хан надеялся стать со временем наместником Кучума на вновь завоеванных северных землях. Сам же он, опытный рубака и наездник, посчитал ниже своего достоинства участвовать в походе, где башлыком был поставлен безусый юнец, ханский племянник. Под его началом Шигали-хан сражаться не станет. Вот, если бы башлыком поставили его... Но Кучум посчитал, что поход будет легким и непродолжительным. Хан не верил, будто северные князья смогут оказать сопротивление его сотням, потому и послал Мухамед-Кула башлыком, впрочем, приставив к нему опытных воинов для присмотра.

Мечты Дусая не были столь честолюбивы как у Айдара. Он думал лишь, как быстрее вернуться из похода и отправиться со старыми воинами на соколиную охоту за утками, где можно вечером у костра вволю слушать рассказы стариков о злых духах, о набегах, оставшись без пристального внимания отца. Тот постоянно посмеивался над медлительностью и нерасторопностью Дусая, придумывал обидные прозвища, а он, скрывая обиду, делал вид, будто безразличен к упрекам и насмешкам, что еще больше лило Шигали-хана.

Единственное живое существо, которое любил и доверял,- его белая кобылка, с ней он были неразлучен последние два года. Холодными вечерами Дусай укрывал ее теплой попоной, подкармливал вкусными лепешками. И кобылка платила ему тем же, всегда радостно встречая своего хозяина. Дусай никогда не пользовался шпорами и ногайкой, а чтобы подбодрить, нежно шептал ей в ухо: "Быстрей, милая, быстрей!" - и та, послушная хозяйской воле, стелилась в стремительном беге, переходя с тряской рыси на галоп, и не отставала даже от рослых жеребцов, словно понимая, что хозяин ее не должен быть последним.

Совсем об ином думал Мухамед-Кул, полузакрыв глаза, дремал, покачиваясь в седле, слегка наклонившись вперед. Он почти не спал в прошлую ночь. Возбуждение от предстоящего похода, в котором он, Мухамед-Кул, впервые сам поведет в качестве башлыка сотни в набег, не давало ему заснуть. Он несколько раз выходил из своего шатра, зябко кутаясь от порывов холодного ночного ветерка. Рядом стоял шатер Кучума, откуда слышалось время от времени глухое покашливание дяди. Тот, верно, тоже не спал, занятый своими мыслями. Все давно привыкли к внезапным появлениям хана посреди ночи на сторожевых башнях городка и никто не знал, когда он спит, а когда бодрствует. Мухамед-Кулу хотелось зайти в шатер к нему, рассказать о своей радости, бурлящей и опьяняющей, поблагодарить, но... Что-то останавливало. Может воспоминания о гибели отца, а может робость перед немигающими глазами хана, чей взгляд не мог выдержать ни один из его приближенных.

Про Кучума шептались, будто он читает мысли, видит насквозь человека и, страшно подумать, может наслать взглядом своим любую болезнь. Мухамед-Кул, в котором детская боязнь сочеталась с почтительностью к старшим, избегал смотреть в глаза сибирскому хану.

Вспоминался ему давний рассказ, услышанный им от пастухов, будто приходилось многим путникам встречать хана, блуждающего ночью по речным поймам в одиночестве, когда накануне видели его совсем в ином месте за много переходов отсюда. Будто мог он обернуться волком и, незаметно подкравшись к конскому табуну, свалить вожака, порвать клыками горло и, выпив всю кровь, исчезнуть, как не бывало.

И сам Мухамед-Кул нередко замечал, как вздрагивали кони при появлении возле них Кучума, начинали испуганно прядать ушами, храпеть, норовили сбросить с себя седока и умчаться подальше в луга.

Не только кони, но и люди ощущали неловкость в его присутствии и, сказав несколько слов приветствия, спешили уйти подальше от всепроникающего ханского взора:

Только один Карача-бек, казалось, нимало не заботился о чарах сибирского правителя, которые вовсе не действовали на него. Или он сам мог читать людские мысли и был равен Кучуму в этом, а может и превосходил в чем-то, касающемся власти над людьми. Но робости перед ним он не испытывал. Это ставило Карачу-бека, если ни в один ряд, то на второе место во всем ханстве после Кучума.

А случись что-то с самим ханом, именно он, Мухамед-Кул, должен занять его место, стать правителем Сибири. Да, но разве будут испытывать подданные ту же робость или даже страх перед ним? Станут ли отводить взгляды, потупив в землю глаза? Будет ли его слово законом для всех и каждого? Нет! Нет! И тысячу раз нет!!!

- Кони устали! - громко крикнул кто-то сзади Мухамед-Кула и вывел его из глубокой задумчивости, заставил вздрогнуть. Он резко натянул повод и повернулся лицом к кричавшему всаднику. То был пожилой сотник Янбакты, пришедший в Сибирь вместе с Ахмед-Гиреем и опекавший Мухамед-Кула после смерти отца. Ему позволительно было то, что другим молодой царевич не простил бы.

- Значит, привал?

- Да, мой улы патша, пора делать привал, - ответил тот, не побоявшись назвать его "улы патша", наследником ханства. А ведь многим это могло не понравиться. У хана везде свои люди и до его ушей порой доходит то, чего не дано слышать простому смертному.

- Что это за место? Чей городок? - Мухамед-Кул указал рукой в сторону видневшихся на крутом иртышском берегу укреплений. - Почему никто не выходит встречать нас? Или мы не на своей земле?

- То земля нашего достопочтенного хана, мой царевич. А добрались мы до Кызлар-туры - Девичьего городка. Там содержаться знатные девушки из семейств местных мурз и беков. Им запрещено выходить замуж и будут они жить в городке до конца дней своих.

- Не здесь ли погиб мой отец? - помолчав, спросил юноша, и две небольшие складки прорезали его широкий лоб, не изборожденный пока отметинами жизненных невзгод.

- Да, неподалеку отсюда, - помедлив, кивнул головой Янбакты.

- Был ли ты в то время с моим отцом?

- Да, мой царевич, я был рядом с ним и поднял его еще живого с земли.

- Почему ты никогда не рассказывал мне об этом, сотник? Или, ты думаешь, я не должен отомстить за смерть отца?

- Мужчина не воюет с женщинами. Это ниже его достоинства. Не пристало и тебе думать о том. Зачем шевелить прах умершего?

Янбакты говорил, не опуская глаз, и они сверкали, как два огонька, на покрытом слоем пыли лице сотника. В них было предупреждение и тревога. Это Мухамед-Кул прочел отчетливо. А хотелось расспросить юз-башу о многом, но рядом гарцевали любопытные до чужих тайн нукеры, подтянувшиеся поближе к ним, и Мухамед-Кул хрипло выкрикнул:

- Всем спешиться! Привал! Разобраться по сотням. Янбакты назначаю начальником ночной стражи.

Со всех сторон послышались радостные крики и несколько сотен ног глухо застучали по земле. Звон стремян, бряцанье уздечек, конское ржание, запах пота и дыма от запылавшего на берегу первого костра - как все это знакомо бывалому джигиту, для которого жизнь делится на две половины - в седле и на земле.

"С седла до рая достать легче", - шутили старики. - "По земле зверь пешком ходит, а человек верхом ездит",- поддакивали бывалые воины.- "Седло, что баба, как залезешь, так и слазить не хочется",- откликались безусые юнцы.

Следом за боевыми сотнями подошли неторопливые кашевары, передвигающиеся на нескладных повозках со сверкающими медными казанами. Кто-то из шутников огрел плетью казан по широкому боку и тот жалобно отозвался, загудел и умолк.

- Так ему! Чтоб не отставал, не мешкал! - закричали воины, почуяв роздых и обильный ужин.- Жрать охота, а они едва тащатся!

Кашевары лениво переругивались с воинами, устанавливая на треноги пузатые котлы, раскладывая под ними сухие щепки. Лагерь загудел, зашевелился, как муравейник, замелькали озабоченные лица десятников и полусотников, снаряжающих воинов в караул, из леса послышались глухие удары топоров, а табунщики уже гнали расседланных лошадей на пастбище. Воинский лагерь скорее напоминал торговый караван, нежели слаженный организм, каким станут сотни в момент атаки, послушные взмаху руки мен-баши. Сейчас это были просто уставшие люди, радующиеся отдыху и, казалось, забывшие о смерти, навстречу которой отправились в очередной раз.

К Мухамед-Кулу подлетел неутомимый и вечно бодрый Айдар и, взволнованно размахивая руками, выпалил:

- Я такое узнал! Там Кызлар-туры - Девичий городок!

- И что из этого? - отозвался царевич, презрительно закусив губу.

- Мы можем пробраться туда. Разве не ясно?

- Остынь, Айдар. Мы в походе.

- Никому не запрещено оставаться в походе мужчиной.

- Вот и будь им.

- Я не узнаю тебя, Мухамед-Кул. Или мы вместе не бегали на игрища, не уводили в лес девушек? Что изменилось?

- Многое. Пойдем мы - пойдут и остальные. А утром их не собрать.

- Пойдем, когда стемнеет, никто и не увидит. Возьмем с собой лишь Дусая.

- Он скорее завалится спать, чем потратит ночь на девушек, - рассмеялся царевич, - или ты его плохо знаешь.

- Да что нам Дусай! Пусть спит себе, а мы отправимся вдвоем, - не унимался Айдар.

Они не заметили как сзади к ним подошел юз-баша, услыхав последние слова Айдара.

- Молодые люди никак собираются в Девичий городок? Так я понял?

- Не твое дело,- зло огрызнулся Айдар,- ты нам не начальник. Тут есть и поглавнее тебя.

- Юз-баша знает свое место. Но осмелюсь напомнить, что наш хан под страхом смертной казни запретил показываться в городке кому бы то ни было. Под страхом смерти, - добавил он, разделяя отчетливо слова.

- Вот и не показывайся, - вконец разозлился Айдар, - а нам не мешай.

- Можно, я сообщу что-то важное моему господину? - обратился к царевичу Янбакты. - Мне бы хотелось, чтобы он один слышал это.

Айдара, словно плетью перепоясали поперек спины. Он кинул злой взгляд на сотника, но счел за лучшее промолчать и отойти.

- Патша улы будет удивлен, если узнает, что в городке находится сестра твоего отца, - тихо произнес Янбакты, но Мухамед-Кул услышал каждое слово и, вскинув глаза на юз-башу, удивленно переспросил того:

- Как ты сказал? Кто живет в городке?

- Родная сестра твоего отца, твоя тетка,- повторил тот.

- Но почему она здесь?

- То долгая история и не мне судить, как все вышло.

- Но ведь я должен знать! Почему от меня скрывали? Что предосудительного она совершила? За что находится под охраной?

Об этом может рассказать она сама. Если пожелает.

- Она расскажет!

- Как знать, - развел руками Янбакты, - как знать. Про нее всякое говорят. С кем захочет с тем и будет говорить. А нет, так никто и не заставит.

- Наша порода, - откликнулся Мухамед-Кул, - узнаю. Так что мне делать? Я должен с ней говорить.

- Чтобы ты делал без своего сотника? Ох, молодость, молодость! Твой сотник и это предусмотрел. Чем можно тронуть женское сердце? Добрыми подарками. Любая женщина на них откликнется, не устоит. Пусть патша улы чуть подождет,- с этими словами Янбакты поспешил к костру и вернулся с небольшим кожаным мешочком, который подал в руки Мухамед-Кулу.

Развязав шнурок, стягивающий горловину мешочка, тот увидел внутри поблескивающие матово-серебряные браслеты, а меж ними голубели камешки нанизанных на тонкий шнурок бус. Царевич ухватил двумя пальцами одно из них и медленно потянул наружу. Камешки, словно ручеек, потекли, заструились, игриво дразня своим блеском, посверкивая гранеными боками.

- Хороши... - Проговорил он уважительно.- Ай, да Янбакты! Ну, хитер! Ну, молодец! Удружил. Так что, теперь можно и в городок идти? За такие подарки мы любую девушку наружу выманим.

- Ой, не спеши, царевич. Уж больно быстр. Сперва надо стражникам поднести, а потом служанкам твоей тетушки. И только потом они ей передадут твое приглашение. Понял?

- Как не понять. Идем.

- Дружков своих звать не станешь? - с усмешкой спросил Янбакты, - догоняя вышедшего за черту лагеря Мухамед-Кула. Но тот лишь зло блеснул глазами и, ничего не ответив, зашагал быстрее, сжимая в руках мешочек с украшениями.

Подойдя к караульной башне городка, Янбакты громко свистнул, а когда сверху на смотровой площадке показалось заспанное лицо караульного, крикнул ему:

- Ночная сова покинула свое дупло?

- Ночной сове нездоровится, - ответил тот, - и начал медленно спускаться по приставной лестнице.

Мухамед-Кул с удивлением глянул на юз-башу, но не решился ни о чем спрашивать. А сотник лишь загадочно улыбнулся, собрав вокруг узких щелочек глаз тонкие морщинки на смуглой коже.

- Всему свое время, патша улы,- приложив палец к губам, - скоро ты сам все узнаешь.

Меж тем отворилась небольшая дверца возле главных ворот и к ним вышел охранник, позевывая и почесывая широкую грудь.

- Славен Аллах наш на небе и дела его на земле, что прислал таких гостей. С чем пожаловали?

- Воистину так, - поклонился ему Янбакты, - велик Аллах и не нам, смертным, обсуждать дела его. Я же привел к патша кызы ее племянника, о котором она лишь слышала, но не имела счастья видеть до сих пор.

- Пожелает ли уважаемая патша кызы говорить с ним,- охранник внимательно оглядел стоящего поодаль Мухамед-Кула, и взгляд его задержался на кожаном мешочке, который тот теребил в руке.

- А ты не говори, кто к ней пожаловал. Передай на словах, что приехал человек из Кашлыка, и пусть она сама решает, стоит ей встречаться с ним или нет. А в подтверждение своих слов передай ей вот это,- и он, протянув руку к мешочку, вынул из него тонкий браслет, украшенный тремя темно-зелеными камнями.

Охранник принял браслет в свою заскорузлую ладонь, даже не взглянув на него, повернулся в сторону лагеря, откуда неслись громкие голоса воинов и слышалось мерное побрякивание выскребаемых дочиста кашеварами большими медными ковшами походных казанов. Судя по всему, ужин уже заканчивался. Об этом можно было судить и по умиротворенному гулу голосов о чем-то переговаривающихся, смеющихся, вскрикивающих, спорящих. Лагерь жил размеренной походной жизнью и стороннему взгляду могло показаться, что воины стоят тут не первый день, а может не день, а год и более того. Возможно, они и родились в этом самом лагере, выйдя из бронзового пламени костров, спеша занять свое место у походных казанов, усесться в круг, подобрав под себя ноги, и сидеть так из вечера в вечер, оставаясь неотделимыми от кострищ, смачно хрумкающих сочную траву коней и глухо шумящих вековых лесов, птичьих вскриков, тихого урчанья реки и застывшей над ними сумрачной небесной чаши.

И ленивый охранник, стоявший возле осклизлых после недавнего дождя бревен крепостной ограды, в темном, грязном халате казался ожившим существом, вытесанным их такого же огромного кряжистого бревна.

Мухамед-Кул незаметно тряхнул головой, как бы отгоняя наваждение, и отошел на несколько шагов, чтобы не мешать Янбакты вести переговоры. Оглядевшись, он увидел лежавший у крепостной ограды огромный ствол с покрытым мхом комлем сваленной бурей березы и присел на него.

Янбакты, понизив голос, продолжал о чем-то беседовать с охранником, в ладонь которого вскоре перекочевал еще один браслет. Затем голубоватая связка бус, выскользнув из глубины мешочка, исчезла в той же ладони стража Девичьего городка, после чего он, словно нехотя, с вздохом вошел в городок через калитку, плотно закрыв ее изнутри.

Янбакты подошел, сел на бревно рядом с Мухамед-Кулом и тронул его за рукав. Проговорил:

- Теперь я, верно, не нужен патше улы, пойду...

- О чем мне с ней говорить? - словно испугавшись, что останется один, спросил он и тут же устыдился своего вопроса.- Ладно, там видно будет. Иди, а то голодным останешься. Если меня кто спросит, то скажи, что сплю уже. Понял?

- Понял, мой господин, - ответил Янбакты, вставая, - а у тетки своей спроси, кто истинный наследник Сибирского царства. Она должна объяснить. Должна...- И сотник, не поворачиваясь, тяжело ступая по росистой траве, направился к лагерю, оставив на замше лом стволе кожаный мешочек.

Мухамед-Кул взял его в руки, ощущая мягкость хорошо выделанной, тонкой легко мнущейся кожи, местами затертой до блеска. Мимо него бесшумно пролетела ночная птица, едва не коснувшись лица длинным крылом, и резко взмыла вверх, испуганная неожиданной встречей. Юноша тонко свистнул и серая сова, а это была именно она, легкая, подвижная в полете и любопытная, верно, по молодости своей, тут же развернулась и скользнула вниз, приняв его свист за писк мыши-полевки. Мухамед-Кулу вспомнился подстреленный им несколько лет назад старый ворон, что сел на полумесяц построенной в Кашлыке мечети. Он тогда с торжествующим криком, гордый своим выстрелом, подбежал к нему полуживому, поводящему могучим клювом и бьющему по земле тяжелыми крыльями. Он схватился за стрелу, приподняв с земли тело птицы, но ворон грозно зашипел и защелкал клювом, уставившись круглыми темными глазами, и юноша услышал голос его: "Берегись, мы еще встретимся... Берегись..."

Конечно, он не мог слышать этих слов, но умирающий ворон был грозен, даже сраженный стрелой, не пытался, как-то делают тяжелые трусливые селезни, забраться в густую траву и спрятаться там. Нет! Тот ворон умирал как воин умирает перед сразившим его врагом - гордо и с достоинством, усмехаясь пришедшей неожиданно смерти и грозя противнику отмщением.

Кто-то из старых воинов, зло выругался, оттолкнул ханского племянника от бьющегося на земле ворона, и велел идти в свой шатер, а вечером возле его постели лежали две отрубленные вороньи лапы и чуть загнутый вниз птичий клюв. Он подобрал трофеи и повесил над изголовьем, как знак воинской удачи. С тех пор ворон несколько раз являлся к нему во сне и спрашивал грозно: "Зачем ты убил меня? Разве ты хозяин этой земли? Зачем ты пришел сюда?" - и грозно щелкал клювом, целясь ему в глаза.

Всякий раз, когда Мухамед-Кул видел пролетающих мимо птиц, вспоминал старого ворона, которому, как говорили старики, поклоняются многие роды сибирцев, убитого им. Но не было уже былой гордости и радости, убив птицу он не мог убить воспоминания о ней.

Брякнул засов, заскрипела открываемая калитка, и Мухамед-Кул увидел тонкий силуэт женщины, шагнувшей из ворот городка. Она некоторое время постояла, вглядываясь в сумерки близкой ночи, и скорее уловила обращенный на нее взгляд, чем увидела сидевшего на бревне юношу. Сделала шаг к нему.

- Зачем ты звал меня? - напевно проговорила она, и Мухамед-Кулу послышался голос матери и еще что-то неуловимо знакомое, родное в звуках ее речи. - Почему хан каждый раз посылает жалких гонцов и никогда не приедет сам? Или он все еще боится меня? Ха-ха-ха... Хорош воин! Так передай ему, что хоть мы и одной крови, но думаем по-разному. Он убил... - И неожиданно она заплакала, закрыв лицо темным покрывалом, накинутым на плечи.

Мухамед-Кул подбежал к ней торопливо заговорил:

- Ты ошиблась. Вовсе не хан прислал меня, я тайно от него вызвал тебя. Я желаю знать эту тайну, которую все скрывают...

- О какой тайне ты говоришь, юноша? - оттолкнула она от себя его руки.- Мне ли, слабой женщине, хранить тайны, которые могут стоить жизни тысяче муж чин? И кто ты такой, придя ко мне без разрешения хана?

- Я - твой племянник, сын погибшего Ахмет-Гирея. Вот кто перед тобой.

- Мальчик мой, - пошептала Зайла-Сузге, - какой ты большой... Воин. Это твои сотни сидят у костра? Ты их башлык?

- Да, хан меня назначил башлыком и отправил в поход. - С юношеской гордостью и заносчивостью ответил тот. - И я добуду воинскую славу и женщины будут петь о моих подвигах. И ты услышишь о них.

- В точности мой бедный брат, Ахмет-Гирей, такой же гордый и неукротимый. Но почему именно тебя отправил хан в поход? Или у него нет более опытного башлыка для битв и сражений? Ведь ты его единственный племянник и у тебя всего одна жизнь.

- У всех людей на этой земле одна жизнь, - Мухамед-Кул, словно повторил чьи-то слова,- но я мужчина, а значит, воин. Или не так?

- Воин, мой мальчик, воин,- успокаивающе проговорила она, и провела тонкими пальцами по лицу, нащупав едва пробивающиеся усы на нежной юношеской коже, коснулась его губ и, словно испугавшись этого прикосновения, отдернула руку и тихо предложила, - лучше сядем и поговорим, если у тебя найдется время для одинокой, забытой всеми женщины. Иногда меня выпускают за ограду поглядеть на мир. Очень ненадолго выпускают. Сядем.

Они подошли к темнеющему у ограды бревну и сели неподалеку друг от друга, случайно встретившиеся родные по крови люди. Мухамед-Кул нащупал кожаный мешочек, оставленный ему сотником, и протянул робко Зайле-Сузге.

- Прими на память о нашей встрече.

- Что это? - спросила она, с готовностью взяв мешочек, и пробежала пальцами, ощупав его.- Женские украшения,- проговорила разочарованно, - к чему мне они? У меня нет мужа, который бы увидел на мне и обрадовался красоте их. Разве что подарю девушкам моим, которые помогают переносить одиночество. И будет, что дать охранникам, чтобы почаще выпускали погулять...

- За какую вину обрек тебя хан на одиночество? - тихо спросил Мухамед-Кул. - Чем ты провинилась перед ним?

- Всего лишь тем, что стала женой человека, которого он убил. Мать сына, законного наследника ханства Сибирского. Не будь я его сестрой, он давно бы нашел способ избавиться от меня.

- Чья ты жена? - с удивлением переспросил Мухамед-Кул. - Повтори и расскажи подробнее. Ведь я ничего не знаю и только сегодня узнал, что у моего отца была сестра. Узнал и про Девичий городок. Я готов слушать тебя столько, сколько нужно.

- Долгий то будет разговор,- усмехнулась Зайла-Сузге,- сотни не станут тебя ждать и найдут другого башлыка.

- Я их башлык и без меня они не тронутся с места. Будут ждать хоть год, хоть два.

- Не будь так самоуверен, мой мальчик. Ты еще не испил чаши предательства и слава Аллаху. Мой муж, Бек-Булат, тоже верил своим воинам, но оказалось достаточно одного подлого человека, чтобы лишить его жизни, а его сына - отца. Так слушай, если ты уже воин и мужчина. Слушай, чтобы узнать всю правду от меня, а не из чьих-то лукавых уст.

Долог был рассказ Зайлы-Сузге о том, как она попала в Сибирь, как стала женой хана Бек-Булата и родила ему сына, наследника Сибирского ханства. Только обошла она стороной в своем рассказе то, самое сокровенное, чего никому и знать-то не положено, а родному племяннику тем более, о Едигире, которого не могла выбросить из своего сердца, как ни старалась.

- Значит, у меня есть еще один брат, - задумчиво произнес Мухамед-Кул, зябко поеживаясь от ночной прохлады. Начало уже светать, и он отчетливо видел проступающие сквозь туман контуры деревьев, тонкий дымок от угасающих костров лагеря, где дремала утомленная ночным бдением стража.

- Только не знаю жив ли он, - всхлипнула Зайла-Сузге,- верно, сильно я провинилась перед Аллахом, коль послал он на мою несчастную голову столько бед. Даже весточки о нем не имею.

- Так может быть он здесь, где-то рядом? И тоже не знает как отыскать тебя? Я обязательно разузнаю о нем и сообщу тебе, обещаю.

- Спасибо за доброе слово, но боюсь нелегко это будет сделать. Слышала я, что увезли его в Бухару и держат там, как заложника. Но верен ли тот слух... Наговорить могут всякого.

- Я найду предлог, чтобы отпроситься у хана в Бухару. Я разыщу своего брата.

- И не пытайся. Если хан заподозрит что недоброе, ушлет тебя в глухие места. Сибирь велика...

Неожиданно их разговор был прерван чьим-то глухим покашливанием и Мухамед-Кул тут же вскочил, ухватившись за рукоять кинжала.

- Да не пугайся, а то и я испугаюсь,- послышался из тумана старческий голос,- я мирный человек и зла никакого не сделаю.

- А... Это рыбак Назис,- шепнула юноше Зайла-Сузге,- он часто приходит ко мне, приносит свежую рыбу. От него и узнаю обо всем.

Назис, слегка прихрамывая, подошел ближе и, почтительно поклонившись, положил на траву несколько серебристых рыб, еще сонно взмахивающих хвостом и шевелящих жабрами.

- Прими, хозяйка Девичьего городка, мои дары. Поди, такой рыбкой тебя тут и не потчуют. А?

- Да какая же я хозяйка,- грустно проговорила та, - будто сам не знаешь, что под стражей сижу и лишь изредка выхожу за проклятые стены. Видать, до самой смерти мне тут жить...

- Эй... Зачем так говоришь? Моя старуха сколь лет из землянки не выходит, ослепла совсем, а что она плену, что ли? Хозяйка. Правда, нашего жилища всего лишь. А тебя видишь, какая стража стережет, опекает. Дорогая, значит, ты птица, что столько людей вокруг тебя живут, от врагов заслоняют, кормят, поят, девушки песни поют.

- Да я бы лучше в твоей землянке жила, дым глотала, чем за этими стенами невольницей быть.

- Да где ты ее, хорошая моя, волю-то видела? Птица в лесу и та одна погибнет, сгинет. Где воля, а где неволя - нынче не разобрать. Так я говорю? - обратился старый рыбак к Мухамед-Кулу. - Ты вот вольный человек?

- Вольный. Какой же еще? - не задумываясь ответил тот.

- Неужто и хану нашему ты не подвластен? - округлил свои слезящиеся с хитринкой глазки Назис. - Первого человека в наших краях встречаю, чтобы в отлучке от хана жил. Как тебя зовут, скажи старику, чтобы всем передал, рассказал, поведал.

- То мой племянник, Мухамед-Кул,- ответила за юношу Зайла-Сузге.

- А-а-а... Стало быть, родной племянник нашему хану? - удивленно протянул тот.- А сам хан-то живой еще или ты уже его шатер занял?

- Живой хан,- смущенно ответил юноша, поняв в какую ловушку заманил его невзрачный с виду старик, - но я живу сам по себе. Хан мне и не указ.

- Значит, два хана теперь у нас. Войны ждать надо, - всплеснул руками старик, - вай-вай, опять воевать станут. Опять бедный Назис голодный будет, когда лодку отберут.

Мухамед-Кул чувствовал издевку в каждом слове, произносимом старым рыбаком, но не было за что зацепиться, на что обидеться, и он лишь наливался гневом, зло покусывая губы и сверля старика взглядом исподлобья.

- Хватит, Назис,- неожиданно вмешалась Зайла-Сузге, - ты добрый человек и не нужно злить другого. А то из доброго человека он может превратиться в волка. Он же не виноват, что родился от своего отца, чей брат хан Сибири. К тому же Мухамед-Кул обещал отыскать моего сына, отправиться за ним в Бухару.

- Ой, какой человек оказывается твой племянник! Как зовут, говоришь? Мухамед-Кул? Рука пророка, по-нашему, значит. Пусть сбудется то, о чем он задумал, пусть стрелы врагов минуют его, пусть конь его любую дорогу одолеет, пусть болезни пролетят мимо него; пусть мать сына себе вернет.

- Ладно, Назис, - прервала его Зайла-Сузге, - ты бы лучше подсказал, как ему до Бухары добраться.

- О чем ты говоришь, кызы патша, свет очей моих?! Разве старый Назис на своем челноке плавал туда? Или с купечески караваном ходил? Не тебя ли много лет назад, царица моя, привезли оттуда? Не там ли родился твой племянник? Почему старого Назиса о дороге в Бухару спрашиваете, когда ее лучше меня знать сама должна?

- Когда меня по той дороге везли, то я больше о смерти думала, а Мухамед-Кул совсем мальчиком был. Никто и не знал, что дорогу обратно спрашивать будем.

- Тогда я вам вот, что скажу: нельзя ему одному в дальний путь отправляться. Может добрый человек и подскажет, куда идти, ехать, да только разбойников нынче много вокруг развелось, так и рыщут, с коня путников ссаживают, голову с плеч снимают. Рассказывал мне мой родич, а ему кто-то из купцов говорил, что без сотни воинов ни один караванщик в путь не отправляется.

- И я о том же слышал,- подал голос молчавший до сих пор Мухамед-Кул, - совсем редко в Кашлык караваны приходить стали.

- Вот, о чем и толкую. Пропадешь зазря. И сына госпоже нашей не сыщешь, и сам назад не вернешься. Еще больше она печалиться станет, что на верную смерть тебя спровадила.

- Прав старый Назис, - провела тонким пальцем по переносью Зайла-Сузге, - тебе нужно сотню воинов с собой брать, а для того деньги нужны немалые. А лучше всего с караваном идти. Самый безопасный путь.

Мухамед-Кул собрался, было, что-то ответить, но тут со стороны лагеря послышались торопливые шаги, и к ним подбежал запыхавшийся Янбакты, понизив свой с хрипотцой после сна голос, заговорил:

- Там Карача-бек тебя спрашивает.

- Что случилось? - глянул на него с беспокойством Мухамед-Кул.

- Мне ничего не сказал. Ты им нужен, мой господин.

- Берегись этого человека, испуганно вскрикнула Зайла-Сузге, - он очень коварен и хитер, как лиса.

- Правильно говоришь, патша кызы, - закивал головой Назис, - не так в наших краях хана боятся как его визиря. Никто не знает, что у него на уме. Он ни с кем не дружит, ни к кому в гости не ездит. Опасный человек!

- Ладно, прощайте,- уже на ходу полу обернувшись бросил Мухамед-Кул, - я приеду за тобой и мы найдем твоего сына.- И, уже не оборачиваясь, он пошагал в сторону лагеря, сбивая на ходу правой рукой верхушки цветов, разросшиеся с обеих сторон тропы. Следом, пытаясь попасть в шаг со своим господином, семенил Янбакты, бросая взгляды по сторонам, словно там кто-то притаился и мог напасть на них.

Оставшись одни у стен Девичьего городка Назис и Зайла-Сузге тоже почувствовали неясную как бы нависшую над головой опасность и смотрели вслед уходящим воинам, будто прощались с ними навсегда.

- Пошли ему, Аллах, удачу,- прошептала Зайла-Сузге и, подхватив лежащую на траве рыбу, махнула рукой Назису и скрылась в проеме калитки. И Назис, не простившись, поковылял к реке, где оставил свою лодку.

 

* * *

 

Карача-бек выехал из Кашлыка на день раньше Мухамед-Кула с его сотнями. Но едва скрылись за густым ельником дозорные башни ханской ставки, повернул в сторону городка Соуз-хана. Кучум не давал такого распоряжения, но и не сказал, что нельзя этого делать.

"Он послал меня в Казань, и рано или поздно я там буду. Но хан дал слишком мало золота для покупки снарядов огненного боя. Да еще и мастеров нужно на что-то нанять. Не силком же их брать... Впрочем, дело покажет.- Рассуждал он, оглядывая два десятка навьюченных коней и десять человек воинов, что сопровождали его в дальний путь. - К тому же есть у меня в Казани и свой интерес, о котором нашему хану знать совсем не обязательно. Хан хорош, пока ты ему нужен. А появится другой визирь и придется возвращаться в свой собственный городок в рваном халате и на загнанной кляче. Умный человек должен думать о будущем своем и своих детей..."

Когда показались стены городка Соуз-хана, Карача-бек уже придумал, как поведет себя с хозяином, чтобы он согласился на поездку в Казань.

Соуз-хан лежал на низком помосте абсолютно голый, а двое слуг носили в медных кувшинах теплую воду и лили на него. Двое других скребли телеса Соуз-хана костяными скребками и терли свежим мочалом, посыпая время от времени золой, смешанной с бараньим жиром и слегка сдобренной пахучими маслами. Потом один из мойщиков вскочил на спину своего господина босыми ногами и начал топтать того, как месят глину, надавливая время от времени пятками на самые чувствительные места.

Соуз-хан только стонал и глухо охал, приговаривая:

- Пожалей меня, собачий сын, не пинай так больно. Ой-ой, не надо! - и пытался сбросить с себя беспощадного слугу, но второй, держал хозяина крепко за ноги, навалившись при этом всем телом на брыкающего и дрыгающего толстыми ляжками Соуз-хана, не давал ему сбросить с себя мойщика. И неизвестно в чью бы пользу закончился этот неравный поединок, если бы не вбежавший в ханские покои нукер, закричав:

- Хозяин, тебя спрашивают у ворот какие-то люди!

- Кто они? - неожиданное сообщение придало силы распластанному на помосте Соуз-хану, и он неимоверным усилием вырвал сперва одну ногу из объятий слуги, лягнув его пяткой в зубы, легко скинул другого мойщика, топтавшего спину и, тяжело дыша, встал на ноги:

- Брысь отсюда! - приказал мойщикам, катавшимся по мокрому помосту. Те придерживая ушибленные места, без оглядки бросились вон, но вслед им донеслось. - Каждому по двадцать плетей, чтобы знали как вести себя со своим хозяином. И быстро одежду мне!

Полуодетый хозяин городка поспешил к воротам и, забравшись по лестнице на самый верх крепостной башни, глянул вниз. Увидев лишь небольшую горстку людей, которые не собирались брать штурмом его владения, радостно выдохнул:

- Тьфу ты! Вроде, как не разбойники. Но и не купцы. Поклажи у них маловато. Может, от хана. Кто будете? - крикнул он тонюсенько, не спеша, впрочем, высовываться над стеной, опасаясь предательски пущенной стрелы.

- Соуз-хан не узнал ханского визиря? - ответили снизу.

То был явно голос Карачи-бека с издевательской одному ему присущей интонацией. Наконец, Соуз-хану удалось разглядела ханского визиря, сидящего на низкой серенькой лошадке в простых одеждах.

- Не может быть! Кого я вижу! Сам Карача-бек к бедному затворнику пожаловал! - напуская побольше радостного оживления, запричитал Соуз-хан, однако, не спеша спускаться вниз и не подавая стражникам знака открывать ворота. - Что привело достойного наместника нашего хана заглянуть в мое скромное жилище?

- Так и будем переговариваться через стену? - крикнул в ответ потерявший терпение визирь.- Или доложить хану, как ты встречаешь его верного слугу? Перестань дрожать, как собачий хвост! А то сейчас поверну обратно.

Верно, последний довод подействовал более всего, поскольку хозяин городка буквально скатился по лестнице вниз и бросился к воротам, размахивая то ли от страха, то ли от прилива верноподданнейших чувств, руками. Полы его халата при этом распахнулись и так, полуголый, он выскочил навстречу прибывшим гостям уже въезжавшим по узкому мостику внутрь городка.

- С бабы что ли только что соскочил? - проговорил вполголоса Карача-бек, с презрением и насмешкой поглядывая на встречающего хозяина с вытаращенными от усердия и натуги глазами. Он громко поздоровался с ним, пожелав здоровья, осведомившись о самочувствии жен, детей, родственников.

Соуз-хан, придерживая стремя, помог визирю сойти с коня и только теперь заметил, что стоит перед ним почти голый в развевающемся на ветру халате и ничем не прикрытым животом. Впрочем, его живот, доходивший почти до колен, делал практически не нужным ношение штанов, прикрывая своими складками наиболее неприличные места тела.

Карача-бек, морщась, отводил глаза в сторону, но это мало помогало, тогда он крикнул со смехом:

- Ты, Соуз-хан, или запахнись, или сходи, оденься. Я замуж за тебя не собираюсь, что голышом передо мной скачешь?

До того дошло, что он действительно не в самом лучшем виде предстал перед важным гостем, и он, запахнув обеими руками халат, кинулся в свой шатер, на ходу приказав начальнику стражи провести гостей в стоящий на взгорье особый праздничный шатер.

Когда гости допивали уже вторую пиалу кумыса, появился Соуз-хан, прибранный и разодетый, как будто, в самом деле, жених накануне свадьбы. Его крашенная хной борода была тщательно завита, красные сапоги с высокими загнутыми вверх носами сверкали и чуть поскрипывали, а халат сказочной красоты и богатства, изукрашенный дивными птицами, навряд ли носил кто-либо по всей Сибири.

- Вот теперь я вижу, что хозяин рад гостям, - пряча усмешку, проговорил Карача-бек.- Извини, пожаловали без предупреждения.

- Зачем такие слова говоришь? Мой дом - твой дом. Приезжай, когда захочешь и живи, сколько хочешь, уважаемый.

- Сколько хочешь не получится. Я к тебе для серьезного разговора приехал. Но за приглашение, спасибо. Нам сейчас особо надо держаться друг друга. Согласен?

Услышав это, Соуз-хан мигом сообразил, что ханский визирь приехал совсем не с ханским распоряжением, а по своим делам. И смекнув, предложил:

- Не пройти ли нам с тобой, знаток мыслей великого хана и правая рука его меж нами смертными, в мой шатер, где мы сможем спокойно поговорить. А прибывшие с тобой пусть пьют и едят, сколько пожелают. Моих запасов хватит еще на сотню гостей.

Карача-бек согласно кивнул, и они перешли в шатер Соуз-хана, куда уже принесли на медном подносе богатое угощение. Дождавшись, пока Карача-бек подкрепится, Соуз-хан шепотом осведомился:

- Здоров ли наш хан?

- Вполне здоров и нам того же желает, - также шепотом ответил гость, стрельнув в собеседника черным прищуром хитрых глаз.

- Не напали ли враги на его ставку? - все тем же шепотком, слегка втянув голову в плечи, расспрашивал гостя хозяин.

- Да успокойся ты,- махнул в его сторону рукой Карача-бек, - если бы чего случилось, то не сидел бы я тут и кумыс твой не пил. Плохие вести имеют длинные ноги. Или не знаешь о том?

- Ты был у меня два лета назад, когда ехал в Бухару. Но тогда с тобой был целый караван и любой бы понял, что достойный человек едет в дальние края. А сейчас... сейчас я ума не приложу: то ли ты едешь куда, то ли бежишь от ханского гнева...

- И все одно принял меня...

"Попробуй-ка не принять. - Соуз-хан про себя усмехнулся. - Уж мне-то известна хитрость, на которую ты способен. В роще неподалеку отсюда до сих пор белеют кости нукеров, которых ты приказал казнить на моей земле. Люди решили, что это моих рук дело. А что ты задумал теперь? Чего отмалчиваешься? Моя бы власть... Подвесил бы тебя в той самой роще за одно место..."

- Не буду скрывать, что я и сейчас отправляюсь в дальний путь, - прервал его мысли Карача-бек, - а потому и заехал к тебе. Посоветоваться,- добавил через паузу,- твой совет нужен. Понимаешь?

"Советовался волк с овцой, как до весны дожить, да вышло, что вдвоем им никак не дотянуть. Волк-то дожил, а от овцы лишь шкура осталась и та сгнила".

- Слушаю тебя, мудрый человек. Зачем меня обижаешь, когда с тобой сам великий хан совет держит, а ты к слабому умом человеку приехал. Когда такое было, чтобы хозяин со своим рабом советовался? Я что-то не припоминаю...

- Не прибедняйся, Соуз-хан, не так ты прост, как кажешься. Стоит посмотреть на твой халат, чтобы понять, какие богатства в сундуках хранишь. А я не верю, чтобы богатый человек умом скуден был. Знаю, сколько караванов шлешь ты каждый год на восточные базары. Стада твои пасутся не на здешних лугах. Коням своим ты, верно, счета не ведешь...

- Как же без счета, - вырвалось из уст незадачливого хозяина, но он тут же прикусил язык, сообразив, что сказанул лишнее.

- Да не юли ты передо мной,- вспылил Карача-бек, - надоели мне твои заячьи прыжки. Я по делу приехал, а ты из себя все оборванца да дурня корчишь. Насквозь вижу! Помолчи!

- Совсем не хотел тебя прогневить, уважаемый. Молчу, молчу. Сколько нужно столько и буду молчать.

- А я к тебе с открытым сердцем ехал сообщить, что путь мой - в Казань, оружие должен привезти оттуда нашему хану, снаряды огненного боя и мастеров, умеющих их производить.

- Так, вроде, добрые оружейники у хана в мастерских работают, - все-таки не выдержал словоохотливый Соуз-хан. Карача-бек усмехнулся.

- Мне ли не знать, хоть от всех в тайне держится. Откуда тебе об этом известно? Да ладно, выпытывать не стану. Больше скажу. Снаряды у тех мастеров не совсем добрые выходят. После второго выстрела ружье на части разрывает. Они толкуют, будто железо им плохое привозят. А так ли оно или нет кто проверит? Потому и велено мне добыть новых мастеров, чтобы определили в чем причина. Почему недолговечны их снаряды. За тем и еду в Казань.

- Доброе дело, доброе дело,- согласился Соуз-хан, - а от меня какой совет нужен?

- Слыхал я, что ты в своих запасах имеешь ружье, что от огня выстрел делает. Правду люди говорят?

Соуз-хан замялся, но потом опасливо глянув по сторонам, едва кивнул головой, тяжело вздохнув:

- Правда. Имеется...

- Чего ты боишься? Ты же не против хана свое ружье держишь, а наоборот, от врагов его защитить. Или нет?

- Именно так. А как же иначе?! - обрадовался подсказке Соуз-хан.

- Дорого ли брал за ружье? Да мне-то не ври,- прикрикнул Карача-бек, заметив, как закатил кверху бусинки глаз его хитрый собеседник.

- Правду скажу. Зачем мне хорошего человека в обман вводить? Трех добрых кобылиц отдал на базаре в Бухаре.

- Сам брал?

- Нет, то мой знакомый купец моих кобылиц туда гнал, а обратно ружье привез. Сам я тяжел ездить.

- Наполовину обманул тебя купец. Но то твои дела. А не покажешь ли свой снаряд? Или заявишь, что оно у тебя у дальних родичей в степи?

Соуз-хан заерзал, было, на мягких подушках, пытаясь найти отговорку, но потом глубоко вздохнул и, словно решившись на что-то важное, позвал начальника стражи и велел принести ружье. Когда ружье принесли и извлекли из мягкого кожаного чехла, хозяин с поклоном передал его гостю. Карача-бек осторожно принял его, положил на колени и провел ладошкой по блестящему стволу, по деревянному прикладу, оправленному резьбой из кости. Приподнял на руках, пробуя на вес, и с уважением произнес:

- Хорошо... Наши мастера такие ружья делать пока не умеют. А стрелял?

- Целых два раза, - громко ответил хозяин, раздувая толстые щеки,- но больше не стал. Грома много. Кони боятся, нукеры на землю падают, а попал нет ли из-за дыма не видно.

- На охоте стрелял?

- На охоте, уважаемый. Сам не стал, а нукеру своему велел в лося попасть. Нукер на землю упал, а лось убежал. Следов и то не нашли. Может его на небо забросило от грома? Зачем мне такой снаряд, когда ничего не видно, а только уши болят? Сам подумай.

- А второй раз тоже на охоте стрелял?

- Нет. Велел кольчугу старую повесить в десяти шагах на копье и другой нукер стрельнул. Кольчуга от грома упала, а следа в ней опять никакого не нашли. Не знаю, чего с ружьем этим и делать. Может, продам доброму человеку со временем.

- А мне выстрелить из него позволишь?

- Сам стрелять будешь? - изумился Соуз-хан. - А вдруг чего случится с тобой? Вдруг убьет тебя из этого снаряда? Чего хану говорить буду? Нет, давай своего слугу, пущай палит.

- Я у себя в мастерской и не из таких пробовал - в руках разрывало. А все ничего. Жив, как видишь. Чего ж из хорошего ружья не попробовать? Не бойся, умирать мне рано еще. Сын растет и жена еще прибавку обещает. Пошли наружу. Прикажи заряды принести,- и Карача-бек решительно встал, неся ружье в обеих руках. Соуз-хану ничего не оставалось, как приказать начальнику стражи принести все имеющиеся припасы к ружью, хранящиеся в отдельном сундуке.

Карача-бек меж тем выбрал место, откуда можно произвести выстрел. Он остановился и огляделся вокруг. Тут на глаза ему попался ханский человек, что тащил за рога черного упирающегося барана.

- Куда ты его?

- Хозяин велел заколоть на ужин для своих гостей.

- А ну, привяжи его к ограде, а сам отойди подальше.

Слуга подчинился, взглянув на Соуз-хана, который одобрительно махнул ему рукой.

- Делай, как сказано.

Принесли заряды для ружья и Карача-бек, широко расставив ноги, со знанием дела принялся заряжать его. Сосредоточенно нахмурив тонкие брови и не обращая внимания на собравшихся домочадцев со всего городка, среди которых было много детей и женщин, стоявших кучкой в сторонке, с любопытством поглядывая на незнакомца, который, судя по пронесшемуся в городке слуху, собрался вызвать огненного змея. Сам Соуз-хан отошел на почтительное расстояние и ехидно крикнул оттуда:

- Ставлю свой кинжал дамасской работы против твоего халата, Карача-бек, что баран останется жив.

- Согласен, - откликнулся тот, - но я готов поставить своего коня против этого ружья. Оно же все одно без дела у тебя в сундуке хранится. Чего жалеть?

- А конь хоть добрый?

- Обижаешь? Разве пристало ханскому визирю на старой кляче ездить? Ты чего так далеко отошел? Иди поближе. Я первый выстрел тебе, как хозяину, уступаю.

- Что ты, дорогой Карача-бек! Это я, как хозяин, уступаю гостю первый выстрел. Стреляй, пока заряды есть. Мне не жалко.

Карача-бек закончил уже снаряжать ружье и, воткнув перед собой специальную вилку-сошник, положил на него ружейный ствол и махнул рукой в сторону Соуз-хана.

- А теперь иди ко мне. Стрелять первым будешь. Я не шучу. Вставай рядом со мной и попади в своего барана. Не то... - и он направил ружье на нерешительно переминающегося в стороне хозяина и недвусмысленно щелкнул пальцами,- на тебе проверю как бьет твое ружье.

- Так я и знал! Так я и знал, что опять он сотворит со мной какую-нибудь подлость, - запричитал Соуз-хан, но покорно подошел к визирю и встал рядом, закрыв глаза.

- Ты вот чего, опять дурнем не прикидывайся! Делай, как я тебе скажу. Понял? Представь, что из лука стреляешь и в стволе стрела помещена. Что надо сделать?

- За тетиву тянуть, - без запинки ответил, подрагивая всем телом, Соуз-хан.

- Ну и дурак! Где ты тетиву видишь?

- Нигде не вижу.

- В том и отличие, что стреляет будто стрелой, а за тетиву тянуть не надо. А целься в барана, как из лука. Понял?

- Пусть лучше мой лук принесут, я его одной стрелой уложу и ружья не понадобится.

- Слушай, знал бы я, что ты такой дурак,- не связывался бы. Но теперь мне отступать некуда. Стреляй!!!

Соуз-хан трясущимися руками взялся за приклад и закатил безумные глаза к небу. Со стороны можно было подумать, что его приговорили к смерти, и он безмолвно готов принять кару свыше. Карача-бек велел принести огня и один из нукеров притащил тлеющую головню, запалил от нее фитиль, который поднес к полке с затравкой. Грянул выстрел и Соуз-хан рухнул назад себя, успев отбросить в сторону ненавистное ружье. Все его домочадцы также в испуге попадали на землю. Женщины завыли во весь голос, дети заплакали и кинулись врассыпную. Но громче всех заорал привязанный у стены баран, будто в него вселился злой дух тайги.

- Неужели попал? - Карача-бек сделал несколько шагов к животному, но остановился, увидев высоко над ним застрявшую в толстом бревне ружейную пулю.- Эх, ты, стрелок, будь ты неладен! Зачем так высоко ствол задрал?

Соуз-хан сидел на земле,- закрыв лицо руками и тихо стонал, бормоча что-то непонятное.

- Шайтан в том ружье сидит... Чуть руку мне не оторвало... Вай-вай...- Зачем хотел меня жизни лишить? Забирай проклятое ружье, чтоб глаза мои больше не видели его. Я тебя как дорогого гостя принял, а ты... а ты... - Всхлипывая, он силился подняться на ноги, но у него ничего не получалось. Подбежали слуги, подхватили своего господина под руки и повели к шатру.

- Нет, останься! - Крикнул властно Карача-бек. - Я хочу, чтобы ты посмотрел, как настоящие мужчины стреляют из ружья, чтобы не возводил на меня напраслину.- И он быстро, сноровисто принялся заряжать ружье во второй раз, бросая время от времени насмешливые взгляды в сторону побелевшего от испуга поддерживаемого слугами Соуз-хана.

- Ладно,- проговорил он, закончив заряжать ружье и укрепив его на сошнике, - смотри, как это делают воины. Огня! - и когда ему поднесли все ту же тлеющую головню, то спокойно запалил фитиль, поднес его к полке с затравкой, но не спешил поджигать насыпанный на полке порох, тщательно прицелился в живую мишень, а лишь потом медленно и неторопливо поднес фитиль к затравке.

Глухо бухнул выстрел, но уже никто не закричал, не упал на землю, не побежал прочь. Лишь женщины зажали уши маленькими ладошками и открыли рты. Зато несчастного барана подняла неведомая сила и отбросила к стене. Он несколько раз дернул ногами и замер. Толпа, не сговариваясь, ринулась к нему и возбужденно заголосила:

- Ой! Вай! Мертвый баран! Совсем мертвый! Небесным громом убило барана! Хороший снаряд!

Несколько мальчишек и двое старших сыновей Соуз-хана подошли к Караче-беку, уважительно оглядывая ружье, которое он все еще держал за приклад, и не опуская на землю.

- А нам можно? - ткнул пальцем в металлический ствол один из них.- Мы тоже хотим научиться гром делать, молнию слать.

- Почему ж нельзя? На - стреляй, - и Карача-бек с улыбкой протянул ружье.

- Э-э, ты это дело брось, - вспомнил о своих отцовских обязанностях Соуз-хан, - перестреляют друг дружку. Пусть лучше из луков точнее бьют. А ружье... баловство это все.

- Да и ружье тебе теперь новое покупать придется. Проспорил ты мне его. Так говорю?

Соуз-хан закрутил головой, пытаясь найти какую-то отговорку.

- Может, подождешь, а? Вишь, детишки учиться хотят... я и не думал, что из него можно попасть в кого-нибудь. Дорогой Карача-бек, давай я тебе вместо ружья другой подарок преподнесу: сапоги добрые или шубу баранью. А хочешь, мой халат? Бери! Мне для хорошего человека ничего не жалко. Сговорились? А?

- Не-е-е... Уговор дороже денег. Мы с тобой не на халат спорили, а на ружье. Если бы я не попал, то коня бы оставил, дальше бы пешком пошел. Прощайся с ружьем, с собой его забираю. И припасы к нему тоже. Без припасов оно бесполезное.

Соуз-хан заскрипел от злости зубами, так не хотелось ему отдавать дорогое ружье, которое он держал не столько для дела, сколько из бахвальства, доставая из сундука во время приездов родни или именитых соседей. Почитай, во всей округе у одного его имелось ружье и обладание им уже поднимало престиж хозяина.

Карача-бек видел мучения прежнего владельца ружья, но лишь посмеивался в негустую каштановую бородку и не спешил как-то успокоить его.

- Ладно,- наконец проговорил он,- пошли в шатер я расскажу как тебе и ружье вернуть и в прибыли оказаться.

Оставшись наедине с хозяином он, не спеша, еще раз изложил ему цель своей поездки в Казань, а потом предложил:

- Собирайся, вместе поедем. У тебя там, я слышал, и родичи есть. Примут, обогреют, с нужными людьми познакомят. Возьмешь с собой товары кой-какие и продашь подороже. У меня с собой ханская грамота имеется, а с ней нам все двери открыты. Купишь ни одно, а десяток ружей и припасы к ним. Своих людей вооружишь, а я их обучу как стрелять правильно без промаха. Не только самый богатый, но и самый сильный мурза в округе будешь. Я не тороплю, не неволю. Подумай до утра. Хватит тебе с бабами на мягких подушках валяться. Поглядишь, как в иных землях люди живут.

Чем больше говорил Карача-бек, тем сильнее распалялось сердце Соуз-хана, словно в огонь масла подливали.

"А, чего и в самом деле не поехать? - думал он, облизывая жирные губы. - Кой-какой товар на продажу или на обмен у меня припасен. Оттуда можно не только ружья, но и что другое привезти. Панцири, сабли. Там мастера известные и оружие их ценится. К тому же не зря хитрый визирь меня с собой зовет. Не из дружбы и любви большой. Чего-то он от меня хочет. Ай-вай! - словно проблеск какой, сверкнул в голове. - Неужели наш хан плохо на троне сидит? Вот оно что выходит... Недаром этот собачий сын вокруг меня увивается, вынюхивает что-то. Если хан Кучум умрет неожиданно или иная напасть с ним случится, то кому как ни мне стать ханом улуса Сибирского? Самозванец Едигир сгинул где-то в болотах, верно, и косточек от него не осталось. А других желающих сесть на ханском холме не сыщется. Недаром, ой недаром предлагает он мне поездку в Казань. Чего-то задумал, а может поддержкой Казанских князей заручиться желает? Как знать. Нет, надо ехать с ним. Поеду!"

- А зачем утра ждать, - неожиданно быстро согласился Соуз-хан,- я согласен. Еду с тобой в Казань.

- Ну и ладно,- не выказал удивления Карача-бек,- значит, рано утром и выступаем. Сейчас покажи, куда спать определишь, а в дороге еще наговориться, успеем. Сейчас отдохнуть надо, сил набраться. И вели коней накормить как должно.

Но утром начались только сборы в дорогу, а собрались уже затемно, решив остаться еще на ночь, а выступить, едва рассветет. И вот теперь они подъехали к лагерю Мухамед-Кула, где их остановили сторожевые посты. Карача-бек потребовал отвести его к башлыку и теперь сидел в центре лагеря, ожидая, когда появится ханский племянник.

Тот подошел сопровождаемый своим сотником, слегка запыхавшись, и, судя по ввалившимся глазницам и темным кругам вокруг глаз, Карача-бек легко определил, что эту ночь юноша провел без сна.

"Видно парень сгоряча залетел в Девичий городок и резвился там, не зная отдыха. Надо по возвращении намекнуть об этом хану. Хотя... У него же там родная тетка. Уж не снюхался ли он с ней? Обязательно выясню у охранников. Впрочем, если он им хорошо заплатил, то будут молчать".

- Как спалось моему царевичу? Извини, что рано поднял. Твои воины не хотели пропускать наш скромный караван.

Карача-бек предусмотрительно не взял с собой Соуз-хана, велев ему объехать лагерь стороной, не поднимая шума, и ждать на переправе через реку.

- Ты не разбудил меня. Я обходил посты,- попытался объяснить свое долгое отсутствие Мухамед-Кул, но легкий румянец, выступивший на щеках, выдавал его с головой,- а тут мне сообщают, что появились то ли купцы, то ли просто бродяги. Ведь ты выехал на несколько дней раньше меня. И я удивлен, увидев тебя в одном переходе от Кашлыка. Может у тебя плохой проводник и вы сбились с пути? У меня есть опытные люди и я могу отпустить с тобой кого-нибудь из них.

- В том нет нужды,- Карача-бек без труда понял, что царевич пытается уколоть его двухдневной задержкой, но он предусмотрел и это. - Мой проводник отлично знает дорогу, да и сам я не заблужусь в родных местах. То чужаки, что недавно здесь живут, боятся наших лесов и болот, боятся отходить далеко от ханской ставки. У меня тяжело заболел один из родственников, дядя жены, и я был вынужден завернуть к нему.

Мухамед-Кул хотел, было вспылить, услышав про чужаков, которые боятся местных лесов, тем более, что это была чистейшая правда: бухарцы не любили здешних мест и неохотно удалялись от Кашлыка. Но он сделал вид, будто не понял намека ханского визиря, и спокойно продолжал:

- Тогда счастливой вам дороги. И пусть обратный путь будет легким и коротким. Помоги вам Аллах.

- Спасибо тебе на добром слове. Желаю и твоим воинам того же. Будь осторожен в переговорах с северными соседями. Они не любят больших сражений, но могут напасть тайно ночью. У них зрение, как у совы. Бойся ночи, мой царевич. И не верь им на слово, если они что-то обещают, то совсем не значит, что выполнят.

- Еще раз благодарю, но и моим сотням пора выступать, совсем рассвело. Привези мне из Казани хорошего сокола, если увидишь.

- Твое слово - закон для меня,- низко поклонился Карача-бек,- обязательно раздобуду лучшего сокола, который там имеется.

На том и расстались, разъехались в разные стороны. Сотни Мухамед-Кула, хорошо отдохнувшие за ночь, пошли бодрой рысью и вскоре уже втягивались в небольшой перелесок, забирая вправо от пологого спуска в сырой овраг. Отряд Карачи-бека, наоборот, продолжал путь вдоль речного берега, спустившись в небольшую лощину, где журчал чистый ручеек с берегами, поросши ми сочной осокой.

К Мухамед-Кулу, который наблюдал с места ночевки за движением своих сотен и бросал тревожные взгляды на отряд Карачи-бека (не поедет ли он в Девичий городок выведывать о его посещении), подъехал на взмыленном скакуне Янбакты и торопливо заговорил:

- Один из моих нукеров донес, что часть людей Карачи-бека объехали лагерь стороной и, не желая быть узнанными, поспешили к переправе. Мне это показалось странным. Может разузнать, кто это был?

- Какие они из себя, твой нукер не разглядел?

- Один грузный, тяжело в седле держится. А с ним двое молодых, легких. Более ничего не видел.

- Из тех, кого я знаю, грузный похож на Соуз-хана. Но хан не приказывал Караче-беку брать его с собой. Я был там, когда он отправлял его. Зачем Соуз-хан едет в Казань с ханским визирем? И впрямь странно это... Хорошо бы разузнать, он ли. Но как это сделать, не вызывая подозрений?

- Поручи мне, патша улы. Нагоню и прослежу издали.

- А вдруг заметят? Тогда, как?

- Не заметят. А если и увидят. То мало ли что... Ускачу.

- Сделай вот что,- с этими словами Мухамед-Кул стянул с мизинца небольшой перстенек с камнем огненно-красного цвета и передал юз-баше, - отдашь Караче-беку и скажешь, что в уплату за сокола, которого я ему заказал. Понял?

- Отчего ж не понять. Сделаю. Я скоро. - И с этими словами юз-баша, дав коню шпоры, скрылся из глаз, полетев галопом наперерез отряду Карачи-бека.

Про себя он решил, что не станет сразу нагонять того, а попробует затаиться где-нибудь и понаблюдать за ними. Так он и сделал, обогнув по дуге речной берег, и напрямик через лощину, выскочив чуть впереди тропы, по которой должен был следовать отряд Карачи-бека.

Притаившись среди кряжистых стволов старого разлапистого тальника, он еще издали увидел двух всадников, едущих впереди остального отряда. Когда они подъехали ближе, сотник без труда узнал Соуз-хана и едущего с ним голова к голове Карачу-бека и даже услышал часть их разговора:

- Молодой царевич со временем доставит нашему хану много неприятностей. У него очень гордый нрав и стальной блеск в глазах,- говорил негромко Карача-бек, но слова легко достигали ушей сотника.

- Уважаемый правильно говорит. Надо бы мальчишку подкормить и сделать ручным, а потом и вовсе переманить, - отвечал, согласно кивая головой, Соуз-хан.

- Скажу откровенно - придет время и царевич Алей подрастет, сам сможет водить сотни. Вот тогда мы должны будем приблизить его к себе, задобрить подарками, похвалами. А ханскому племяннику подослать своего человека, чтобы знать о каждом его шаге и помыслах.

- И сообщать хану о том, что нам выгодно. Правильно говорю?

Услышать ответ Янбакты уже не сумел, потому что всадники проехали мимо него, завернув по отлогому косогору к переправе. Дождавшись, пока весь отряд скроется из вида, Янбакты вывел коня из укрытия и поспешил следом.

Карача-бек, увидев догоняющего их всадника, выругался и поехал навстречу, не представляя, кто бы это мог быть.

- Мухамед-Кул велел передать тебе этот перстень в уплату за ловчего сокола, что ты обещал ему привезти, - протянул юз-баша перстень ханскому визирю. Карача-бек, принимая подарок, не сводил глаз с лица Янбакты. "Не в перстне тут дело. Чего-то он вынюхивает. Вон как оглядывает и сопровождающих караван людей, и тюки с поклажей. Чуть шею себе не сломал!" - думал он.

- Передай и от меня, что выполню все, как просил царевич, - Карача-бек намеренно заслонил собой от любопытного взгляда голову своего каравана. - А что ищет, уважаемый? Может родню увидел?

- Да нет. Показалось просто. Ну, я поехал, прощай, визирь. Доброго пути тебе.- И, не дожидаясь ответа, Янбакты круто развернул коня и дал шпоры. Все, что он хотел услышать, он услыхал и теперь надо срочно сообщить обо всем Мухамед-Кулу.

- Чего ему нужно от нас? - спросил, подъезжая к Караче-беку, Соуз-хан.

- Вынюхивает чего-то, а чего не пойму. Неспроста это...

- А наш разговор он не мог слышать?

- Кто его знает. Спросил бы сам.

- Так может его... это самое... Нагнать и в воду. Пусть потом ищут.

- Вроде башка большая, а ума, как у ребенка, - презрительно глянув на него, обронил Карача-бек, - попробуй, догони его теперь.

Мухамед-Кул внимательно выслушал все, что передал ему сотник, и плюнул на землю.

- Шакал, он и есть шакал. Привык падалью питаться. Натворит он еще дел. Уж больно хитер. Надо поосторожней быть. Следить за всеми новичками в Кашлыке.

- Царевичу пора держать свою ставку, отдельно от хана, - вставил свое слово Янбакты.

- Ладно, вернемся из похода, там видно будет. К вечеру они были уже далеко от Девичьего городка, и мысли о предстоящем сражении, если не удастся поладить с соседями добром, и походные хлопоты почти стерли у Мухамед-Кула его ночной разговор с теткой. Но устроившись на ночлег у небольшого костра, он вдруг явственно увидел ее лицо, горящие глаза и негромкий шепот: "Все дела, дорогой Мухамед-Кул, вершатся в Бухаре. А мы здесь лишь косточки сочных плодов, что проедаются в ханских дворцах. Мы - игрушки в их руках..." Юноша испуганно повел головой, думая, что тетка сидит где-то рядом, но на толстом войлоке сладко посапывал юз-баша, а больше никого рядом не было.

Юноша перевернулся на спину и уставился широко открытыми глазами в темное небо, затянутое мрачными тучами. Погода начинала портиться и завтра вполне мог начаться дождь, грозивший перерасти в длительное ненастье. Но не это беспокоило юношу, а все то, что рассказала ему тетка, а позже передал Янбакты. Казалось, будто невидимая паутина коснулась его тела и тянет за тонкие ниточки в разные стороны. Кто друг? Кто враг на этой земле? Зачем он сам здесь? Что ждет его через год и дальше? Радость от первого самостоятельного похода была омрачена тайной слов, несущих в себе разрушительное действие, как вода, впитываясь в дерево, рвет его, как огонь, лизнувший сырую глину, делает твердой, но хрупкой, так и слова меняют человека.

Мухамед-Кул провел языком по сухим губам и ощутил вкус крови, со злости прикусив себе нижнюю губу.

"Почему человек, даже когда поранит сам себя, норовит обвинить в том ближнего? И действительно, не узнай я за прошедший день столько нового и неприятного для себя, не злился бы и не кусал собственные губы. А не отправился бы в поход, то мог и не знать обо всем этом. Но в поход я не мог не пойти, ведь я племянник хана и кому, как не мне, водить сотни? А будь я простым нукером, то был бы в чьем-то подчинении как тот же Янбакты... Хуже это или лучше? Не имел бы власти, не отдавал бы приказы, против меня не плелись бы заговоры... А если я стану со временем сибирским ханом? Что тогда? Буду ли более свободным?"

Хотелось растолкать спящего рядом сотника, поговорить, посоветоваться с ним. А что он скажет? Что может посоветовать? Убить врагов? Но появятся новые и будут ли они не столь опасны. Навряд ли.

"А может попросить у дяди свой улус и править без чьих-то советов и указаний? Пойдет ли дядя на это? Даже если и выделит улус где-то среди болот на краю своего ханства, то надо чем-то платить воинам, воевать с соседями, собирать дань. Но у Кучума подрастает старший сын Алей и он тоже потребует свой улус. А там еще родятся дети, которые со временем вырастут и потянутся к власти. А Зайла-Сузге... А сын ее Сейдяк..."

Незаметно для себя Мухамед-Кул уснул, а по небу плыли тяжелые тучи, обещая обильный дождь и раскисшие дороги.

 

 

 

Бедствие, проистекающее

от пороков

 

Человек часто не видит пагубных следствий пороков, а именно, трех их видов возникающих из гнева, злобы и страстей.

Гнев свойствен сильным людям. Гневом, суровостью достигается прекращение вражды, месть за оскорбление и устрашение людей вообще. Постоянное проявление гнева имеет целью обуздание пороков.

Страсть и любовь есть стремление к достижению желаемого. Тот, кто проявляет любовь или страсть, стремится вкусить плод затраченной работы.

Постоянная связь со страданием вызывает долгие мучения. Поэтому злоба имеет более тяжкие последствия.

Злобный человек утрачивает веру в себя, и тем самым обрекает себя на раннюю смерть или страдания.

 

Из древнего восточного манускрипта

 

 

 

ОБРЕТЕНИЕ

СИЛЫ

 

После принятия новой веры что-то разладилось у Едигира: не стало согласия с самим собой и новыми друзьями, словно оставил он в лесу на охоте лук или еще что-то важное и нужное только ему. Так хотелось убежать, кинуться вон из городка в темный сумрак тайги, будто звал его кто-то дорогой и близкий, умоляя, вернуться.

Он стал походить на ручного медведя, что держал подле своего шатра отец, а они, детишки, любили дразнить зверя, поднося к носу на длинной палке куски вяленой рыбы и отдергивая назад от когтистых медвежьих лап. Медведь злился, ревел, пытаясь дотянуться до вожделенного куска, натягивал толстую железную цепь, но убедившись в бесплодности своих попыток, отворачивался от обидчиков, садился на землю и, закрыв морду лапами, начинал тихо раскачиваться из стороны в сторону и глухо выть. Кто-нибудь из взрослых, услышав рев, отгонял мальчишек и бросал ему рыбу, но медведь успокаивался далеко не сразу. Видно, велика была обида на людей, коль мог он пролежать, не глядя ни на кого, закрыв морду лапой и уткнув нос в землю, весь день. Но внешняя успокоенность зверя была обманчива - он ждал, терпеливо ждал, когда кто-нибудь пройдет слишком близко. Тогда, резво вскочив с земли, одним прыжком оказывался рядом с человеком, слепо молотя обеими лапами по воздуху. Иногда ему удавалось зацепить зазевавшегося прохожего за плечо и, если не подоспеют вооруженные охранники, не отгонят копьями зверя, мог и поломать кости, и свернуть шею.

Едигир, вспоминая медведя, который так и не стал ручным, но уже испорченный людьми, не смог бы жить в лесу, добывая себе пропитание, осознавал себя диким зверем, оказавшимся в клетке в русской крепости. Мысль о том, что его лишили не только ханства, но и земли своих предков, на которой родился и вырос, не давала покоя. Он часто видел себя впереди воинских сотен, которые, замирали в ожидании приказа, ринуться в бой по первому взмаху руки. В нем жили воспоминания горячего порыва конской лавы и тонкий свист сабель, опускающихся на людскую плоть, незабываемый запах пота и крови, крови и врага...

Он подолгу сидел на небольшом пригорке рядом с крепостной стеной, откуда виднелась протекающая неподалеку от городка речушка, зажатая с обеих сторон стволами темно-красных сосен. Едигир смотрел на поблескивающую гладь воды, на лес, на небо и не слышал человеческих голосов. Его не было здесь, Едигира, нареченного новым непонятным именем Василий. Если бы кто-то и попытался заглянуть в глаза крепкого, кряжистого воина, неподвижно сидящего на зеленеющем пригорке в новом кафтане, выданном из воеводских амбаров в счет службы, то уже не увидел бы в них былого огня и власти. То были глаза старика, чья жизнь прошла, отшумела, ничего не ждущего, не желающего...

"Зачем я здесь? - спрашивал себя он.- Во имя чего? Кому нужны мои руки, силы, кровь, жизнь? Я, как мертвый, случайно попавший из страны духов, вселившийся в чужое тело и потерявший дорогу назад в мир теней. Уйди я от них, никто и не заметит, не окликнет, не позовет. Я чужой для них... Совсем чужой и никогда не стану своим. Никогда!"

Вслед за чувством одиночества подкатывала злоба на себя и всех, кто был рядом: на Тимофея, Федора, воеводу, батюшку. Ему хотелось схватить топор и крушить ворота, башни, дом, в котором он спал. Когда горячая волна, поднимаясь, достигала головы, разливалась по всему телу, он упирал твердый мозолистый кулак в жесткую землю холмика и с силой вдавливал его, поворачивая из стороны в сторону, пока хватало терпения, вдавливал, пытаясь передать земле накопившуюся в нем злобу на весь мир и людей. Помогало. Кровь постепенно откатывала от головы, продолжая равномерный бег по телу, и лишь ссадины на руках напоминали о борьбе, происходящей в нем.

Да еще головная боль, не покидающая ни утром, ни вечером. С ней он засыпал и просыпался. Хотелось сжать руками и раздавить, как спелый плод, свою собственную голову - причину каждодневных мучений и страданий.

... В один из теплых дней ранним утром все, кто был свободен от караульной службы, отправились в церковь, принарядившись в праздничные одежды. Среди степенно шагающих мужчин мелькали белые платки, покрывающие головы женщин. Они притягивали взоры воинов, пытавшихся заглянуть в женские лица, перекинуться шуткой, поймать улыбку лучистых глаз. Те немногие женщины, что жили в крепости, были женами воинов, состоявших на службе у купцов Строгановых. Некоторые из них, встречающиеся Едигиру, несомненно, являлись его соплеменницами, судя по темному цвету волос и узкому разрезу глаз. Он хотел, было заговорить с одной, но, не поднимая головы, она быстро прошмыгнула мимо, и Едигир не решился остановить ее.

Его окликнул Тимофей тщательно расчесывающий костяным гребнем свою окладистую бороду:

- Слышь, Василий, - называвший его теперь крестным именем, - пойдешь что ли с нами али тут останешься сиднем сидеть?

- А долго там быть надо?

- Это в храме-то? Да сколь надо, столь и будем. Сегодня праздник великий: Спасом называется. Пойдешь в храм, значит спасешься, - добавил он шутливо.

- От кого спасусь?

- Да от самого себя, от грехов своих. Снова да сначала начал, прости Господи! Вон женки наших мужиков, что твоей веры были, тоже окрестились и с мужьями в храм пошли, не переча. А ты все "чего, да чего". Ой, и поперечный же ты.

И хотя Едигир не понимал половины Тимофеевых речей и понуканий, но благодушный тон старика подсказывал: не со зла частит он, а скорее по-отцовски, отечески наставляет.

- Да, вот ведь, забыл сказать тебе, после службы воевода на двор к себе приглашает всех.

- Он тоже о спасении говорить станет?

- О спасении, только другом. Как городок наш лучше защитить от басурманов, от родичей твоих, значит.

- Я не басурман. Зачем так говоришь?

- А коль не басурман, то чего в храм идти не желаешь? Люди могут подумать, что сторонишься, недоброе чего замышляешь. Могут! Могут! Народ тут всякий есть.

Кто промолчит, а кто и скажет. Ладно, ежели в глаза, а то и за спиной ославят.

- Это как ославят? - переспросил Едигир.- Убить что ли? Или порчу наведут?

- Да, считай, что так и есть. Один слово скажет дурное о тебе, другой... И пошла слава гулять, мол, недобрый то человек. Хуже сглаза и выйдет. Все отворачиваться станут, сторониться. Тогда никакой жизни тебе с народом не станет. Уразумел?

Тот молча кивнул, пристально глядя на Тимофея, словно запоминал каждое сказанное им слово.

- Ладно, собирайся, - хлопнул добродушно его по плечу Тимофей, - на воеводский двор пойдем мед, пиво с хозяйских погребов пить. Не хотел тебе говорить до поры, да уж ладно, не утаил. Слышал я, будто земляки твои набег готовят, как только хлеб с полей соберут мужики. Лазутчиков опять в лесу видели, не к добру это. Верно, воевода о том с народом и станет толковать. Поглядим, послушаем.

И точно. Сразу после службы в храме, едва народ вышел из дверей, как к ним обратился плечистый с сивой чуть загнутой вверх бородой сотник Ефим Звягин, ведавший всей караульной службой в городке.

- Честной народ, воевода наш, Третьяк Федоров, просил кланяться всем и зовет на двор к себе. Кто не погнушается угощением - милости просим сразу туда идти,- и низко поклонившись, первым направился вверх по кривой улочке к дому воеводы.

- А? Чего я вам говорил, - заулыбался Тимофей, - позвали ведь. Аида, Федька,- подтолкнул он сына,- не робей. Мы с Василием загодя сговорились.

- Да я чего... Я иду. Коль зовут, отчего не пойти. И толпа повалила вслед за сотником Ефимом, на ходу перекидываясь шутками и пряча улыбки в преддверии дармового угощения.

На широком воеводском дворе стояли длинные столы на врытых в землю столбах. Меж ними сновали три дородные женщины, что кухарили при воеводском доме, расставляя миски, кувшины, разнося огромные пироги и круглые хлеба.

- Эй, народ,- крикнул Ефим,- берите от дома лавки да ставьте к столам, рассаживайтесь, где кому любо.

Несколько мужиков кинулись сносить к столам лавки и тут же усаживались на них, выбирая лучшие места - в центре. Тимофей подтолкнул Едигира с Федором к двум женщинам, стоявшим в нерешительности в стороне от накрытых столов.

- Приглашайте их к нам. Пусть рядом садятся. То Алена-вдовица с дочкой своей Евдокией. Смирные бабы. - Потом сам подошел к женщинам и, поклонившись, проговорил. - Прошу к нашему шалашу. Вы обе безмужние и мы холостые. Сообща и запируем.

Алена что-то ответила Тимофею и неторопливо подошла к столу.

- С праздником христовым, добрые люди, разрешите посидеть с вами рядышком вдовице да молодице. Глядишь, ваш кусок в свой роток не положим, не обделим.

- Их обделишь. Как же,- засмеялся Тимофей, под локоток подталкивая обеих,- им хоть быка положи, проглотят.

- Знать, работники добрые, - отвечала Алена, садясь на свободное место. А это кто? - кивнула головой в сторону Едигира.

- Из тайги к нам вышел. Его на службу к Строгановым взяли, - пояснил Тимофей.

- Так значит его наш батюшка окрестил... Вон оно что... А глядит все одно по-ихнему, зубы щерит, будто куснуть хочет. Ну, чего так глядишь? Или русских баб не видел? Гляди. За показ денег не берем. Но знай, что кто-то из ваших, из басурман, моего Панфила замучил. Убили бы в бою, так ладно, а то ведь при соляных варницах схватили, где он трудничал, и в костер затолкали. Наши, когда приехали, говорят, живой был еще. Стонал только. А до дому не довезли. В дороге и помер.

- Я не убивал твоего мужа, - тихо, но с твердостью в голосе, ответил Едигир.

Алена, не отводя глаз от него, собралась что-то ответить, но неожиданно на помощь Едигиру пришла дочь Алены, сидевшая от нее по правую руку рядом с Тимофеем.

- Мама, да ведь сам отец сказывал нам, сколько в сибирской земле народов разных живет. Они тоже друг с дружкой воюют и каждый за свою веру стоит. А у нас, разве не так? Вон...

- Хватит,- перебила ее мать, приложив для большей значимости ладошку ко рту, - без тебя все эти россказни слышала, знаю. Но наперед старших встревать негоже. Не знаешь разве? А, Евдокия? Яйца курицу не учат.

Едигир успел бросить благодарный взгляд на неожиданную защитницу, как за столами зашумели, задвигались. Послышались сдержанные голоса:

- Воевода идет!

- Сам Третьяк Федоров вышел! Глядь!

- Видать, говорить будет, коль пришел.

С крыльца спускался невысокий осанистый человек в длиннополой одежде в боровой шапке на голове, покрывающей длинные до плеч светло-русые волосы. Темная с проседью борода, доставала до середины груди. Длинный с широким разлетом ноздрей нос делал его похожим на хищную птицу. При ходьбе воевода чуть приволакивал ногу, ступая осторожно и размеренно, опираясь на заостренный снизу конец посоха.

Народ встретил воеводу с почтением, видя в нем друга и советника. Не только главного над ними, но и защитника, на чьих плечах лежала охрана городка и варниц. Он же вершил суд и расправу над всеми жителями. Шум и крики смолкли, установилась тишина.

Дойдя до передних столов, Третьяк Федоров медленно, с достоинством стянул с головы шапку, отряхнул ее, отдал в руки сотнику и, оглядев от края до края собравшихся, будто пересчитал их, степенно поклонился, придерживая правой рукой бороду. Потом тихо сказал что-то Ефиму Звягину и лишь после этого заговорил:

- С праздником великим, со Спасовым днем всех, Спаси Христос.

- Спаси, Христос.- Как один откликнулись все сидящие.

Воевода широко перекрестился, повернув голову к колокольне, виднеющейся через скаты крыш, и продолжал, чуть напрягая голос:

- Спасибо, что пришли на мой двор, не гнушаетесь, значит, воеводы своего. Спасибо. Спасибо за то.- И он еще раз поклонился людям, от края до края оглядывая столы. - Отведайте, чем богаты. Вместе живем, одну пищу едим, что Бог послал. Собрал вас по обычаю нашему на хлеб-соль и хочу вам слово сказать. Нынче многие о первой год служат, и Господь пока хранил нас, отводил руку басурманскую до поры до времени. Но осень близко и не сегодня завтра надо ждать набега. Лазутчиков ихних в лесу второго дня уже видели. Были бы охотники - к людям вышли. А эти ушли тишком обратно в лес. Видать, высматривали, не собрали ли мы хлеб, не снесли ли в житницы. Тогда и полезут. Прошу береженья большего, нежели раньше имели. Бабам, девкам в лес одним не ходить, да и мужикам тоже неча шляться попусту.

- А по ягоду, по шишку как же? - выкрикнул кто-то, но на него тут же пришикнули с издевкой:

- Ишь, ягодный нашелся. Оне твою дурную башку вместо ягоды в мешок к себе и засунут. Насобираешь ягодок.

Воевода тут же определил кричавшего и, найдя взглядом, спокойно ответил:

- Тебе, Степка, наш указ - не приказ. Ступай себе, но других не сманивай. Ты не первый год годуешь в городке и порядки знаешь. Не к тебе обращаюсь, а к первогодкам. Хотя и их не неволю. У ежа и то свой ум имеется, когда колючки выказывать, а когда прятать. Сторожа на башнях стоят крепко и из ворот выпустят. Но какая заминка случится, не обессудьте. Как стемнеет, так хоть свой, хоть чужой - не пропустят. Жди до света.

- А ежели господа Строгановы пожалуют? - не унимался Степан. - Тоже не пустят? - народ дружно хохотнул, поворачиваясь лицами друг к дружке, понимая, что балагур Степан больше прикидывается, скоморошничает, пытаясь развеселить и народ, и воеводу, хотя сам-то все понимает, не дурак, но тем более приятно было посмеяться вот так всем людом сообща, являя единение.

Понял это и воевода, потому столь же шутливо ответил тому, изогнув в усмешке пушистую пшеничную бровь:

- А и Строгановых, господ наших, не пустим. Пущай в лесу ночуют, а затемно в лесу делать нечего доброму человеку. Их вина. Ладно, отведаем, чего Бог послал, - проговорил он, подставляя большой кубок под руку Ефиму Звягину,- наливайте и выпьем за праздник, за Преображение Господне. Дай Бог! - и он поднес кубок ко рту.

Все собравшиеся дружно последовали примеру воеводы и, выпив, приступили к еде. Едигир чуть глотнул из ковша, поданного Федором, но горький вкус напитка не понравился ему, и он пренебрежительно махнул рукой, мол, пей сам.

- Зря отказываешься, - ответил тот и припал к ковшу,- пиво доброе, хоть и горчит немного. Смотри, не достанется.

Но Едигир принялся за пирог, не обращая внимания на его слова, осторожно извлекая оттуда кости и бросая себе под ноги. Тут же по воеводскому двору бродило несколько больших собак с нетерпением дожидавшихся остатков угощения. Тимофей что-то с увлечением рассказывал Алене, перегнувшись через сидящую рядом с матерью Евдокию. Она чувствовала себя неловко между ними и, осторожно выскользнув, села по другую сторону рядом с Едигиром. У того от неожиданного соседства кольнуло в груди, особенно, когда он рассмотрел чистую белую кожу на лице девушки, тонкие губы, прикрывающие ровный ряд зубов и одинокий золотистый завиток волос, выбившихся из-под белого с цветным рисунком платка.

Он поймал себя на мысли, что ему хочется подержать, потрогать завиток, который подрагивал от легкого набегающего ветерка, будто дразнил его, заправить прядку под платок и осторожно провести пальцами по щеке. Он уже было поднял руку, наклонившись в сторону девушки, но она слегка отстранилась, будто почувствовала его желание и, улыбаясь, спросила:

- Вкусный пирог?

Он тут же согласно кивнул головой и, подбирая слова, заговорил:

- У меня дома такого пирога не готовят. Очень хороший пирог.

- А мама у меня еще и не такие умеет. Ее готовить к самим господам Строгановым приглашают, когда они наезжают.

Едигир кивнул головой, не сводя глаз с завитка, дразнившего его, и спросил неожиданно для себя:

- Где твой дом? Живешь где?

- Там, - указала Евдокия рукой, ничуть не удивившись вопросу,- к лесу ближе, второй с краю в конце улочки. Да любого спроси и покажут, где мы живем. Приходи, мама у меня добрая.

- Давно тут?

- Второй год, - потупив глаза, с вздохом ответила она, - отца в первое же лето убили. А нам обратно ехать как, одним-то? Вот и остались пока. А так мы из Устюга Великого. Не слышал?

Едигир замотал головой, стараясь про себя запомнить название.

- Отец мой кузнецом был, вот его господа Строгановы и взяли к себе по этому делу. Думали, скопим денег и вернемся в родные края. А вот как вышло...

Едигир заметил, что за соседним столом уже изрядно захмелевшие парни, как-то недобро поглядывают на них, видимо, знакомые Евдокии. Они что-то говорили друг другу, показывая иногда в их сторону. Вскоре один из парней грузно поднялся и направился к ним. Следом вскочил второй, догнал нетвердо державшегося на ногах друга, пытаясь отговорить, настойчиво потянул за рукав, но тот, довольно грубо оттолкнул его, вытирая на ходу рот рукавом рубахи, враскачку пошел к ним. Но не решившись оставить товарища одного, он неуверенно потянулся следом.

Парень этот с такими же русыми волосами как у Евдокии, подошел к столу, остановился позади нее и положил руку на плечо.

- Дуся, здравствуй,- проговорил развязно, наклоняясь к ее лицу,- давай похристосуемся.

- Не Пасха сегодня, отойди, Герасим,- и она сбросила его пятерню со своего плеча.

- Чего же ты старого дружка забыла? Негоже так, ой негоже, - не унимался он. На них стали оглядываться сидевшие вокруг люди, и Алена прекратила разговор с Тимофеем, готовая тотчас же заступиться за дочь. Но Евдокия, оказывается, сама могла постоять за себя. Когда парень в очередной раз положил ей руку на плечо, она ухватила его разлапистую пятерню своими крепкими руками и резко крутанула в сторону. Герасим взвыл не столько от боли, как от неожиданности и, не устояв на ногах, упал на колени Едигиру. Тот по инерции резко двинул локтем, попав парню по голове, и сбросил его на землю.

- А это, что за чувырла сидит? - заорал он, вскакивая на ноги.- Ты как посмел меня ударить? Морда басурманская! Да я тебя сейчас изничтожу! - закричал он и бросился на Едигира.

Не вставая из-за стола, он схватил стоявший рядом с Федором ковш, наполненный брагой, и опустил парню на голову. Увидев, как товарищ в другой раз рухнул, словно подкошенный, на землю, дружок кинулся к нему на помощь, прихватив лежавшую на земле жердь.

Едигир мгновенно перескочил через лавку и бросился под ноги бежавшему на него парню. Тот, от неожиданности, упал и со всего маху опустил свое оружие на пытавшегося подняться на ноги Герасима. Едигир же легко вскочил и, отбросив в сторону жердь, попытался поднять с земли парня, которому, верно, изрядно досталось жердиной. Но кто-то громко крикнул сзади: "Берегись!" - и, оглянувшись, он увидел спешивших на выручку еще нескольких ребят.

Положение Едигира становилось незавидным уже потому, что в глазах жителей городка он все равно был чужаком, явившимся из леса, откуда приходят отряды врагов, уводящие в плен, палившие дома, убивающие близких. Но он был гостем в городке и ни на кого не напал первым, а заступился за девушку, и потому симпатии жителей разделились. Несколько человек соскочили, чтобы помешать разгоряченным выпивкой парням расправиться с Едигиром, и не пускали их.

Однако наиболее проворные молодцы проскочили через заслон и кинулись, вперед, выставляя тяжелые кулаки, пытаясь сходу свалить стоявшего перед ними безоружного Едигира. От двух первых он легко уклонился, подсек ногами и те растянулись меж столами. Но кто-то сзади схватил его за шею и повалил. Едигир, едва вывернувшись из крепких объятий, вновь был сбит с ног и покатился по земле. На выручку к нему кинулись Тимофей с Федором, когда послышался зычный голос воеводы:

- А ну, разнять драчунов! - и несколько дюжих мужиков из воеводской охраны с бердышами наперевес врезались в толпу и легко разбросали дерущихся.

Едигир поднялся на ноги с, перепачканными в земле и крови руками. Губы были разбиты, болело плечо, шея, а новый кафтан, разодранный в драке, болтался двумя лоскутьями. Его тут же подхватили под руки стражники и потащили к столу, за которым восседал Третьяк Федоров.

- Ты чего это в праздничный день драку затеял при всем народе? Или не признаешь праздника православного? - с пристрастием спросил тот. Но Едигир стоял молча, опустив глаза в землю, и не произнес ни слова. На выручку ему подбежал запыхавшийся Тимофей, утирая расквашенный нос.

- Да не виноват он, батюшка воевода. То Гераська, драчун известный, к Алениной дочке прилип, а этот заступился, вот ему зазря и досталось.

- Зазря и прыщ не вскочит. Ишь, заступничек нашелся. Как зовут его?

- Василий, крестное имя ему такое дали.

- А крестный отец, кто у него был? Никак ты, Тимофей?

- Вроде, как я,- замялся тот.

- Значит, сынок он твой крестный?

- Так выходит.

Тимофей кивнул, почесал в затылке и глянул снизу вверх на Едигира.

В глазах его промелькнула едва заметная усмешка, - но он все также молчал, словно происходящее вокруг его совсем не касалось.

- Приведите-ка второго драчуна,- приказал воевода охране. Приволокли и отчаянно упиравшегося Гераську, который никак не хотел идти и вырывался из рук стражников.

- Миритесь по-хорошему, - не повышая голоса проговорил Третьяк Федоров,- а то в моей власти и наказать вас обоих примерно.

Тимофей чего-то зашептал на ухо Едигиру, и он поднял глаза на обидчика, стоявшего уткнув руки в бока, всем видом показывающего, что не смирился с поражением.

- Ну, так как? - нажимал воевода.- Целуйтесь по-братски принародно, чтобы все видели.

Гераська было сделал шаг навстречу Едигиру, но, наткнувшись на враждебный взгляд, остановился и попятился назад.

- Не буду я с ним целоваться! Ишь, чего захотел! Он на меня волком глядит, а я целуй?! - взвился он. - Делайте со мной, чего хотите, но не стану. Сам целуйся, коль люб тебе. - Выкрикнул он со злостью в голосе.

- В цепи его и в башню до моего указу,- коротко бросил воевода, повернув голову к Ефиму Звягину. - А ты смотри получше за своим крестником, - сказал Тимофею. - Кажется мне, что не очень-то он к нам расположен. Тут в крепости народ всякий собрался, отчаянный. Поди, и сам знаешь. Как бы чего не случилось с ним.

Идите с глаз моих.

Тимофей, подхватив Едигира за руку, потащил к выходу с воеводского двора, провожаемый неодобрительными взглядами пирующих. Следом пошел Федор, поднялись и Алена с дочерью.

- Чего в драку ввязался? - спросила она Едигира, догнав уже на повороте за оградой воеводского двора. - Думаешь, сами бы не справились с Гераськой? Он, парень, ничего. За девкой моей давно уж увивается, и она его не сторонилась. Только как лишку выпьет, так голову и теряет. Побегал бы возле нее, повыламывался да на том и кончилось. А теперь жди беды. Дружков у него много. Могут и кровь тебе пустить,- сокрушалась Она.

- Да и я о том же думаю,- согласно кивнул Тимофей,- подрежут и все тут. Ты хоть парень ловкий, но супротив рожна не попрешь. Их вон сколько, а ты один чего можешь?

Едигир шел рядом и в разговор не вступал, понимая, в какую переделку встрял, но и не жалел о совершенном поступке. Он воин и к драке всегда готов. Смерти он не боялся, и она даже стала бы разрешением всех бед, неожиданно навалившихся на него. Но и умереть хотелось достойно, а не быть прирезанным из-за дурацкой ссоры. Он был готов драться честно один на один с любым оружием в руках. Да и особой вины в случившейся потасовке за собой не видел.

"Будь, что будет,- думал он, вышагивая рядом с остальными, но не вслушиваясь в их разговоры, - а умереть я мог и раньше. Удивительно, как до сих пор это не случилось".

- Может, на заимку его на время отправить, - размышлял вслух меж тем Тимофей.

- Ага, а там его не найдут, - возразила Алена, - тут хоть на глазах все, а там... И не узнаешь, что выйдет, случится.

Они дошли до избы, где домовали, и увидели опередивших их уже сидевших на бревнах парней, недавно участвующих в драке. Те, как бы нехотя, играли ножами, втыкая их в землю и вытаскивая, любуясь посверкивающей сталью.

- Что я говорила,- Алена всплеснула руками,- ждут ведь, ироды. Нет, точно говорю, добром не кончится. Нельзя ему в дом.

- Не к воеводе же на отсидку отправляться! - вспыхнул Тимофей.- Мол, прими, батюшка воевода, а то боюсь, зарежут. Не приведи Господи, сотворят чего со мной! А ты чего молчишь, слова не скажешь? - неожиданно в сердцах дернул за руку Федора. - Воды в рот что ль набрал? Расплескать боишься?

- А чего я скажу, - неуверенно ответил он, - сам вижу, худо дело складывается: и в нашу избу негоже идти ему, и на заимке не лучше будет. Может, в лес податься?

- Захотел бы он в лес давно сбежал. А то ведь, здесь живет. С нами. Чем же помочь тебе? - глянул он с сочувствием на Едигира.

- Не надо мне помощи. Ждать буду. Смотреть буду. - И он провел раскрытой ладонью по лбу, почувствовав вновь накатившую нестерпимую головную боль. Ему хотелось, чтобы все скорее оставили его, и хоть чуть-чуть побыть одному.

- Ишь ты как: ждать, смотреть.- Взвился Тимофей, словно его оса ужалила. - Они вот тоже глядят, а чем эти гляделки кончатся и без тебя знаем. Батюшка отпоет да в землю зароем.

- Вот что, - проявила решительность Алена, беря Едигира за руку, пойдем к нам на день, другой, а я тем временем с воеводой перетолкую и чего-нибудь придумаем. Коль ты из-за нас в переделку угодил, то нам тебя и выручать придется. Идем, говорю, - потянула она Едигира за рукав,- вон и одежку твою зашить, заштопать надо бы. Негоже такому богатырю в рваном кафтане ходить. Евдокия, скажи ему, что не кусаемся мы. Приглашай на постой.

Девушка смущенно подняла глаза от земли и обронила:

- Пойдем, Василий, коль мать говорит. Она лучше знает.

- Да,- подхватил Тимофей,- Алену слушаться надо. Она худа не пожелает. Иди, коль зовут.

- Точно, точно. Меня сам воевода слушается. Зовет к себе на совет, когда совсем дело плохо. Куды ж вы без баб денетесь? - Алена так дернула Едигира за руку, что он едва устоял на ногах и невольно сделал несколько шагов за ней, а потом и вовсе побрел послушно следом, не обернувшись на Тимофея с сыном.

Сзади шла Евдокия, грустно думая о чем-то своем, а вслед им с горечью смотрел Федор, который бы многое дал, чтобы оказаться на месте Едигира, войти в Аленин дом.

- А вы, варнаки, погодите у меня! Доберусь еще до вас! Узнаете Алену! Не поздоровится! - погрозила та уже издалека сидящим на бревнах парням, которые лишь расхохотались, услышав ее слова.

 

 

 

О личных качествах государя и

основах государства

 

Государя должны отличать: древность рода, сила войска и дальновидность его советников. Государь должен стремиться, чтобы силы и достижения стали достоянием.

Если враг его обладает большей силой, то нужно ждать его ослабления, когда он станет беспечным, предавшись удовольствиям охоты, игре, вину и женщинам; когда его подданные станут враждебно относиться к нему или же он подвергнется нападению боле сильного врага.

Желающий победить должен желать иметь сильного врага, ведь именно он может сделать государя сильным и совершенным.

 

Из древнего восточного манускрипта

 

 

 

ИСПЫТАНИЕ

ВЕРНОСТЬЮ

 

Несколько дней Едигир прожил в чистеньком и опрятном доме Алены, где по стенам висели разные ароматные травы, корешки и тихо потрескивал фитиль лампадки подле иконы. Он впервые оказался в таком обихоженном жилище и многое из правил хозяйки было ему непонятно, вызывало улыбку Алена не разрешала входить в комнату в сапогах, а велела стягивать их перед дверью. Не позволяла сидеть на убранной чисто застеленной деревянной кровати. Заставляла перед началом трапезы читать молитву, которую прежде несколько раз повторила с ним по складам. Но больше всего поразило его незнакомое сооружение, за которым хозяйка по очереди с Евдокией проводила едва ли не все свободное время.

- Чего? Не видал раньше? Кросны прозываются. Ткем на них холсты да дерюги. У ваших баб разве нет таких? - спрашивала Алена.

Едигир помотал головой и осторожно провел пальцем по натянутым нитям. Она возилась у печи, раздувая вчерашние угли. Но, верно, жар ушел и только серая зола поднималась вверх, оседая на сухих щепках.

- Дай я,- отодвинул ее в сторону Едигир и достал из мешочка свое огниво. Ловко чиркнул им несколько раз по кресалу, раздул трут и запалил кусочек бересты. От нее поджег сухие щепки и с довольным видом отошел от печи.

- Ишь ты, каков! Умеешь,- одобрила Алена.- Моего мужика, так бывало, не могла заставить огонь вздуть, царство ему небесное. Не любил бабьим делом заниматься. Где-то он сейчас? Может теперь черти под ним огонь раскладывают? Но не должно, не должно так быть. Он ведь в муках смерть принял от басурман... А вот как... - До нее словно дошел смысл сказанного, и она задумчиво отошла к окну. - Нет... Неспроста это все так складывается в жизни. А ты огня боишься? - повернулась она к Едигиру, сидевшему на корточках возле двери.

- Зачем бояться? Без огня умер бы. Огонь - тепло, хорошо.

- Да я вот тоже огня не боюсь. Правильно говоришь, чего бояться. Я зато воды боюсь. Плавать так и не научилась. Брат у меня старший утонул, а мать меня на речку и не отпускала. Сама не умела и Дусю не научила. Не до этого было.

- Мой народ ничего не боится. Ни огня, ни воды. Зверя тоже не боюсь. Зверь пусть человека боится.

- Бесстрашный ты, как я погляжу. Прямо Георгий Победоносец! И Бога, поди, не боишься? Да чего с тобой о Боге говорить. Ты и молиться еще путем не умеешь. Дуся,- крикнула она,- собирай на стол, а то наш постоялец нас скоро слопает без соли. О, как глазища-то сверкают. У-у-у... - шутя махнула ухватом.

Но самым мучительным для Едигира было оставаться в доме одному с Евдокией, когда Алена уходила на воеводский двор или к соседям. Девушка обычно садилась за станок и руки ее стремительно мелькали над основой, тонкое тело наклонялось вперед, вытягивалась шея и так же выскакивал из-под платка непослушный золотистый завиток волос, как тогда, в день их знакомства. Евдокия что-то напевала, словно и не обращала внимания на его присутствие, поглощенная своим занятием. В Едигире же боролись два чувства: ему хотелось заговорить, но он стеснялся своего косноязычия в подборе нужных слов; хотелось позвать Евдокию (он произносил ее имя про себя нараспев, и чем больше повторял, тем приятнее оно казалось ему), позвать в лес, где он чувствовал себя уверенно и спокойно. Но язык не поворачивался сказать простые слова: "Пойдем со мной". "А зачем?" - тут же спросит она. И он не найдет, что ответить. Девушка его народа любая, не имеющая мужа, не посмела бы отказать. Право мужчины выбирать девушку. Она оскорбит его отказом. Хуже будет, если он силой возьмет ее. И ни отец, ни брат не посмеют заступиться. Разве что жених, если он есть. У Дуси не было жениха. Герасим, пристававший к ней, не в счет. Едигир помнит, хорошо помнит, как Дуся заломила ему пальцы и тот вскрикнул от боли. Их девушки так не поступают. И он боялся ее отказа, усмешки или, хуже того, смеха в лицо. Но по мимолетным смущенным взглядам Евдокии чувствовалась необъяснимая внутренняя борьба, происходившая в ней. Этот, широко шагающий мужчина, которого мать звала Василием, вызывал в ней, если не уважение, то сочувствие, хотя бы к незавидному положению, в котором он оказался отчасти и по ее вине. Нечего самой было улыбаться при встречах Гераське придурочному. Кто знал, что он так поведет себя.

Василий же, когда мать, надо думать, сознательно оставляла их одних (а могла бы и с собой позвать, работа не убежит), не то, что боялся подойти к ней, а даже рта не открывал. От него исходили покой и уверенность в себе. Хотя это был и не его дом, но вел он себя, словно хозяин: не путался под ногами, не встревал в разговоры, а когда был не занят в карауле, то сидел, тихонько раскачиваясь у двери, на корточках, или колол дрова во дворе, ходил за водой и как-то раз даже взялся отремонтировать ее сапожки. Евдокия помнила, что их отец уходил рано утром в свою кузню, куда мать и носила ему обед, а приходил по темноте и, едва перекусив, ложился спать.

"А вдруг Василий посватается за меня? - рассуждала она. - Мать не отдаст, да и мне он не больно по нраву. Чернявый. Неповоротливый какой-то. Улыбается редко. И как-то все про себя больше. Глаза прячет, щурит их постоянно, будто солнышко в глаза бьет. Ой, да подружки засмеют - связалась с басурманом. Вот несколько наших мужиков ихних девок взяли себе в жены. И ничего. Живут. И дети есть. Да и не посватается он никогда. А если и попробует, то скажу, что дома в Устюге жених ждет. И все. И мать не отдаст..."

Возвращалась мать, мельком глядела на работу, одобрительно кивала головой, довольная результатом, доставала из мешка принесенные с собой продукты и спрашивала шутливо:

- Ну, постоялец, чего Дусе не помогаешь ткать? За постой расплачиваться чем-то надо. Вот и натки нам холста на продажу.

- Зима будет, медведя добуду. Расплачусь, - отвечал он сдержанно.

- Да шучу я, шучу. Воевода за тебя продукты дает. Почитай, мы за твой прокорм и питаемся еще. Не в долгу ты. А медвежатину я не люблю. А ты, Евдокия, как?

Та только улыбалась и посматривала в его сторону голубыми глазами, Едигир светлел, ненадолго застывал и торопливо предлагал:

- Медведь плохой, тогда лось завалю. А хочешь, зайчишку поймаю?

- Вот зайчишку если, то можно. А лучше, этак, десятка два. Нам с дочкой на шубу. Наловишь столько?

- Можно, можно,- кивал тот утвердительно.

Однажды Алена вернулась домой сильно взбудораженная и, едва заткнув за печь мешок с припасами, обратилась к Едигиру:

- Поговорила я, наконец, с Третьяком. Он, оказывается, в отъезде был. От того и не видала пока. Значит, встретился он мне на дворе. Я как раз из амбара выхожу, мучицы у ключника взяла малость, а то своя уже на исходе. А он такой ловкач, ключник этот, начал меня зазывать в темноту, мол, там подальше от глаз любопытных, у него получше лежит, помол другой. Ну, я с дуру уши и распустила, иду за ним. Потом чую, не мучицу он вовсе ищет, а местечко укромное, чтоб на меня кинуться. И дышит тяжело так. Ты, Дуська, не слушай, не для твоих ушей это. А хотя, все одно, знать надо, какие ушлые мужики бывают на свете. Рано ли, поздно ли столкнешься, познакомишься. Может и лучше, когда от меня услышишь. - Она перевела дыхание, чуть отдышалась и продолжала с тем же жаром:

- Я это дело поняла, когда он меня уже за рукав схватил и поволок к себе. Ну, я рванулась. Он не пускает. Я тогда его мешком по башке и в двери. А навстречу воевода катит. Искал что ль кого. Меня увидел, остановился. "Украла чего в амбаре, или горит где? Чего несешься как угорелая?" - я и не знаю, чего ответить ему. Молчу. Дышу часто-пречасто. Тут ключник чертов выскакивает - нос в муке, бородища к небу задрана. Воеводу увидел, опешил. Тот и спрашивает: "Ты, Порфирий, мышей вместо кота ловишь теперь в амбаре? Вон как измазался. Мышку поймал, а она не по тебе оказалась. Совсем плох стал. Пора мне другого заводить, посноровистее". - Да как начал хохотать над ключником...

Едигир слушал, понимал лишь наполовину из ее рассказа. Но возбуждение Алены передалось и ему. Поднявшись на ноги, начал мерить горницу небольшими шагами, вслушиваясь, как постанывают половицы, если ступишь на самую середину. Ему нравился этот звук, напоминающий скрип лодки под сильным ветром. Но он и побаивался, что однажды половицы проломятся под его грузным телом, и он провалится вниз в подпол, куда частенько ныряла хозяйка за соленьями, хранящимися в тяжелых бочках.

За своими размышлениями он прослушал, что еще говорила Алена о своей встрече с воеводой. Она, заметив, с каким отсутствующим видом постоялец прогуливается по горнице, окликнула:

- Слышь, чего говорю, Василий, али не слышишь? - тот остановился напротив, поднял глаза, выражая внимание.- Воевода берет тебя к себе в охрану. Век будешь благодарен мне. Велел поутру до него прийти. Понял? Ему еще батюшка Амвросий про тебя чего-то там говорил. Уж чего он говорил не скажу, но воевода Третьяк о тебе сам первый спросил. Я только рот открыла, а он и спросил. Его тут в крепости все почитают. Не теснит никого, лишнего не спросит. Но и не спустит, коль виновен. Вон тем летом одного мужика пришлого тоже, хотел даже за воровство повесить. Но отец Амвросий упросил, отправили на варницу соль добывать. В цепях, правда. Алена частила дальше, спеша высказать все накопившееся, но Едигир уже думал о своем.

"Может и к лучшему, что от них уйду". Он все чаще стал поглядывать на Дусю и, засыпая, слышал запах женского тела, доносившийся до него из-за занавески на печи, где он спал, с трудом подавлял в себе желание, оставаясь лежать в неподвижности. Утром он вставал хмурый, с привычной головной болью, совершенно не выспавшийся. Если Алена уходила из дома, старался найти занятие во дворе, или шел к Тимофею, возившемуся на небольшом огородике за домом.

"Что я могу предложить ей? Своего коня и то нет. Вот, если бы пойти в набег, то обратно я вернулся бы с хорошей добычей. И одел, и обул бы ее. А так зайчишек ловить... То каждый может".

Гераську давно освободили из-под стражи и он уже несколько раз встречался в городе с Едигиром. Но вел себя так, словно и не знает его, проходил мимо, не поворачивая головы. Зато дружки его при встрече во всю старались вывести Едигира из себя.

- Бабий заступник,- говорили за его спиной,- нашел себе теплое место у Алены под подолом. От него и несет бабьим запахом. Аленин приживалец!

Но Едигир не обращал внимания на обидные слова, смысл которых не совсем доходил до него. "Аленин так Аленин, - думал он, - пусть будет так. Тронуть они меня все равно боятся".

На другой день он отправился на воеводский двор и долго ждал, когда Третьяк Федоров выйдет из своих покоев на крыльцо. Сперва мимо него торопливо пробежал, придерживая рукой саблю, Ефим Звягин, за ним несколько воинов при доспехах и с пищалями в руках. Судя по суете и спешке видно было, что все к чему-то готовятся, ждут каких-то перемен в городке.

Наконец, на крыльцо вышел и сам Третьяк Федоров тоже при сабле, неся в руке продетый через ремешок подвязки тяжелый шлем с насечкой на передней части. На насечку и смотрел Едигир, пока разговаривал с воеводой, но никак не мог разобрать на перевернутом вниз шишаком шлеме, что там изображено: то ли человек, то ли птица с крыльями.

- Нужен ты мне,- обратился к нему Третьяк,- хотел уж посылать за тобой. Разговор есть. По-нашему-то понимаешь немного, или толмача крикнуть? - Едигир кивнул головой, показывая, что поймет без толмача, - ладно, тогда пойдем в сторону, чтоб никто не помешал.

Они зашли за дом, где оказался большой огород и под старой березой стояла принесенная кем-то скамья, накрытая овчиной. Видать, воевода отдыхал тут в холодке, когда выпадало свободное время. Он тяжело опустился на нее.

- Мне отец Амвросий сказал тайно, что ты с сибирского града к нам пришел, с Кашлыка. Так ли это?

- Так, - согласился Едигир и в груди кольнуло острое воспоминание, казавшееся давно забытым, и ожгло, как уголек, попавший в рукавицу.

- Тогда большее спрошу. Правда ли, что ты там большим человеком был? Князем по-нашему.

- Да,- кивнул Едигир,- ханом был.

- О-о-о! Хан, говоришь! Проверить не проверишь, но и поверить трудно. Может немного загибаешь! - воевода для верности показал рукой и только сейчас заметил отягощающий руку шлем. Он снял его и поставил на скамью. Едигир теперь разглядел, что на лицевой стороне шлема очень искусно высечен на металлической пластине, приклепанной сверху, человек с мечом в руке. Сзади у него виднелись большие крылья, достающие до ног, и курчавые волосы, а также длинные одежды. Лишь доспехи на груди говорили о том, что изображен воин. И меч он держал твердо и уверенно. Видя, что собеседник его не собирается отвечать, воевода хмыкнул и продолжал.

- Ладно, пытать тебя не собираюсь. Но советую не говорить о том пока никому. Добра тем не наживешь, а народ у нас разный тута, как бы от рассказов твоих хуже не стало. Я и отцу Амвросию велел помалкивать. Да он и не особо разговорчивый у нас. Так что, считай, ты да я об этом лишь знаем. Алене не говорил про себя? - Едигир опять мотнул головой, не раскрывая рта. - Ну и ладно. Там ты хан, а у нас воин, как и все. Понял? А разговор у меня главный к тебе вот о чем. Ты, коль из лесов пришел, то лес получше многих знать должен. Сегодня с дальней варницы человек прибежал, беда у них. Налетели басурманы, человек сто, и кого порубили, кого в полон увели. Он один и спасся. Теперь, видать, сюда идут. Слушаешь меня? - обеспокоено спросил он, видя, что Едигир сидит, не выказывая удивления или беспокойства. Тот в очередной раз кивнул. - А вокруг нашего города, что Керкеданом зовется, этих самых варниц господ Строгановых еще восемь стоит в разных местах. На две, ближние, людей мы уже направили с упреждением. К двум дальним все одно не успеть, авось, сами выберутся, а Бог даст, и не найдут их басурманы. Еще четыре остаются,- воевода загнул короткие с рыжими волосами пальцы, - так говорю? Вот к ним-то и надо успеть. Они в болотных местах стоят и раньше чем за день до них не добраться. Дам тебе пяток человек на конях. Боле не могу. Людей и скарб, какой сможете, обратно вывези надобно. В драку не ввязывайся. То тебя касается. - Третьяк Федоров умолк, переводя дух и прислушиваясь к голосам, доносившимся со двора. Кто-то спорил, доказывая, что ему позарез нужен воевода.- Без меня шагу ступить не могут, - с раздражением выдохнул он, - чего молчишь? - обратился к Едигиру.- Берешься, или другого кого искать?

- Как туда дорогу найти? - вместо ответа спросил тот воеводу и пристально глянул ему в глаза.

В усталом облике Третьяка Федорова глаза занимали далеко не главное место. Первым делом взгляд притягивал большой, почти плоский, лоб воеводский с множеством морщинок, как ручейки на талой земле, проложившие свой след. Они, словно холст, что ткала Алена в своей избе, располагались неровной сетью, образуя затейливый узор, и не верилось, что природа сама без участия рук человеческих создала подобное ажурье. Едигиру вспомнилось, где он видел нечто подобное: так птичья стая натаптывает снежный наст, слетаясь к добыче, исполняя танец радости и насыщения. Жизнь тоже исполнила свой танец на челе сидевшего перед ним человека, каждый год добавляя свою отметину, оставляя памятку о виденном и содеянном. Со лба взгляд перемещался на длинный, чуть расщепленный на конце большой нос. Как изъеденная временем стропилина подпирает скат крыши, так и выступающий из белесых, некогда льняных, бороды и усов носовой хрящ одним концом упирался в верхнюю губу, а другим поддерживал основание черепа. Казалось, убери его и рухнет все это хрупкое сооружение, находящееся в шатком равновесии. И, наконец, глаза цвета недозрелой голубицы, затаившиеся и не столько дающие свет, сколько вбирающие его, замутненные и отягощенные дымчатой пленкой, скрывающей жизненную суть хозяина (подобно болотному мху, хранящему богатства, сокрытые внутри влажных топей), эта тонкая молочная пелена берегла если не саму жизнь, то сокровенное знание ее, питающее тело, душу, разум.

- Как дорогу найти? - переспросил Третьяк. И ожили лобные кружева, потревоженные внутренним ветерком набирающих силу слов, ушла дымка с глаз, проклюнулась искра, высветившая работу мысли.- Мужики, что тебе приданы, дорогу знают. От заимки Тимофеевой влево пойдете, на полуночную сторону, а как первую варницу найдете, то они и далее вас направят.

- Когда ехать? - Едигир, не ответивший пока ни "да", ни "нет", задавая вопросы, уже давал согласие взяться за предложение.

И воевода, принявший его игру, не требовал утвердительности слов, которые по сути своей оставались лишь словами, цепочкой, сковывающей людей, уравнивающих друг перед другом. Он давно привык к игре слов, по которым безошибочно угадывался враг то, или друг, или просто сторонний человек. Перед ним сидел если не друг, то союзник, причастный к общему делу.

- Мужики собрались, лошади готовы. Себе саблю и доспех какой есть у Ефимки Звягина возьми. Припасы - у ключника. А коня сам выбери на конюшне. Я смотрел давеча, есть пара добрых ходких коней. Но ты их погляди. Поди, лучше моего в конях понимаешь. Тут я не советчик. Через пару дней жду обратно. Да... - Воевода было пошел, тяжело вставая с лавки во двор, но приостановился, полуобернувшись к Едигиру,- десятником тебя назначаю с сего дня. По-вашему, башлыком, значит. С Богом.- И пошел, не оглядываясь, подволакивая правую ногу.

Едигир не пошел к сотнику Звяге, которого требовалось еще отыскать в суете городка, готовящегося к обороне. Да и не хотелось брать чужие доспехи, снятые или с убитых, или с пленных. Все одно, лучшее было давно разобрано, прибрано к рукам. Он решил ехать в том, что имел. Важнее был конь, и он поспешил на воеводскую конюшню. Кони стояли в небольшом загончике у крепостной стены, уныло опустив головы к унавоженной земле и, лишь иногда поднимая морды, бросали равнодушные взгляды на снующих мимо людей. Едигир облокотился на верхнюю жердину и пытливо вглядывался в них, пытаясь прочитать по изгибам холки, мышцам ног, выпирающим ключицам и подрагивающим ноздрям их выносливость, нрав, повадки.

Навряд ли, если б кто спросил его, почему он выбирает того или иного коня, смог бы разумно объяснить это. Безошибочное чутье наездника приходило с годами, опытом, если только не рождалось вместе с первым криком ребенка, как судьба, указывающая жизненную тропу. Она же, судьба, наделяла человека конем, который лишь менял возраст, имя, облик, оставаясь конем, лошадью, жеребцом или мерином, не имеющий права хозяина и отправляющийся вместе с ним в иной мир, чтобы там уже нести и сопровождать его по Вечности, преодолевая бескрайние просторы подземного царства, как человек, обретая право на вечную жизнь и вечное имя.

"Коня не выбирают - он находит тебя сам,- ответил бы Едигир своему сыну, случись тому спросить его об этом, - он, как и женщина, должен дать знак, по которому ты угадаешь его желание стать единым целым, частью тебя, слиться и жить неразрывно, стать продолжением тебя самого. Ты, именно ты должен понравиться ему..." Так бы он ответил сыну и даже не словами, а взглядом, улыбкой, кивком головы, взмахом руки.

Едигир чуть слышно свистнул и трое из пятерых животных подняли головы, навострили уши, напружинились. Он чмокнул губами и гнедой конь с черным хвостом и такой же темной, искрящейся на солнце гривой, сделал шаг в его сторону. Остановился, как бы спрашивая согласие остальных и, чуть повернув голову, оглядел Едигира. Было похоже, что он приглядывается, присматривается к нему, даже оценивает.

- Иди, не бойся, - Едигир щелкнул пальцами и ласково зашептал первые, пришедшие на ум слова. Тут им не требовался толмач-переводчик. Он хвалил коня, зная, что тот понимает его, ловит не только звучание слов, но и их смысл угадывает.

- Жирен,- шептал Едигир родные слова,- кызыл сары, сугыш аты. Ты хочешь стать моим? Хочешь, чтобы я ласкал тебя? Хочешь! Вижу, как ты ждал меня! Сейчас мы отправимся с тобой в дальний поход и ты покажешь, какой ты хороший конь. Ну, иди ко мне! - и тот доверчиво подошел к Едигиру, потерся головой о рукав, провел мягкими губами по ладони, ища угощение.

- Да ты, видать, лакомка! Это тоже хорошо. А как твоя спина? Она не очень сбита прежним хозяином? Кто он, твой хозяин? - в Едигире заиграла скрытая ревность к былому владельцу и он усмехнулся, щелкнул легонько коня пальцем по носу и тот моментально отскочил назад, ощерил зубы, раздувая большие ноздри.- Это хорошо, очень хорошо! Не любишь, когда бьют? Правильно. И зубы у тебя что надо. Добрые зубы. Ну, ты готов? - гнедой мотнул головой и побежал вдоль загона, словно извещал всех, что обрел нового хозяина, выказывая свою радость.- Будет хвастаться,- крикнул ему Едигир и, улыбаясь, пошел искать конюха, чтоб подобрать седло и сбрую.

К Алене он заскочил уже напоследок, и она по радостному, оживленному лицу ее постояльца, поняла, что он уезжает.

- Далеко собрался? - но Едигир лишь неопределенно махнул рукой.

- Ясно,- ответила она,- Дуся, иди, присядем на дорожку. Уезжает наш Василий-свет. Доброго тебе пути-дорожки. Заедешь, как возвернешься?

- Да, - просто ответил он.

Вышла Дуся, теребя конец косы, глянула на Едигира, снимающего со стены саблю, лук с колчаном, кольчугу. Он быстро и сноровисто надел на себя доспехи, прицепил к поясу саблю, перекинул через плечо колчан. Пройдя на середину комнаты, в нерешительности остановился, глянул на женщин.

- Ой,- всплеснула руками Алена,- каков молодец! Совсем другой стал при оружии-то. Глянь, Дуся. А? Ну, скажи хоть словечко Василию на прощание,- дернула за рукав дочь.

- До свидания, - заливаясь румянцем, едва слышно произнесла она.

Едигир поклонился им и сделал несколько шагов к двери, но Алена вскрикнула:

- Куда, не присевши перед дорожкой? А ну, садись с нами на лавку. Примета такая есть, - объясняла удивленно уставившемуся на них Едигиру, - чтобы обратно благополучно возвернуться. - Но едва все присели на лавку, как она тут же соскочила, кинулась к печи.- Погоди еще малость. Гостинцев своих в дорогу соберу. Вот, возьми каравай и пирогов немного. А теперь поезжай, с Богом.

Проходя мимо дома, Едигир увидел глядевших в оконце обеих женщин, и под сердцем остро кольнула недоверчивая стрела сомнения: "Неужто и впрямь ждать будут? Меня? Да кто я им? Зачем?" - и постарался тут же отогнать радость, ударившую хмельной струёй в голову. Распрямил плечи и зашагал, легко ступая по бревенчатому настилу городка.

Он совсем успокоился и обрел былую уверенность, когда углубились в лес, отъехав от крепости на изрядное расстояние. Едигир ехал вторым, пустив вперед самого старшего в отряде мужика по имени Грибан Иванов. Тот сам вызвался ехать наперед, поскольку бывал на всех варницах, свозил с них вываренную соль, возил к работникам пропитание. Юркий, небольшого роста он больше походил на подростка, но голова, приплюснутая к плечам и почти полное отсутствие шеи делали его похожим на горбуна, а глубоко посаженные глаза говорили о скрытности и природной смекалке.

Позади Едигира, навалившись на правый бок, покачивался в седле Насон Рябухин, тощий мужик с прямыми черными волосами и худым нездоровым лицом, время от времени кашлявший глухо и надсадно.

Провожавший их Ефим Звягин назвал Едигиру только этих. "С остальными в дороге перезнакомишься, коль время будет. А этого, старого знакомого, возьмешь нет ли? - спросил, указывая на стоявшего особняком и ковыряющего концом сапога сухую землю Герасима. - Сам напросился, а мы лишь охотников с тобой снарядили. Говорит, что брат у него на одной из варниц. - Так говорю?" - Герасим молча кивнул чубатой головой и беззлобно глянул на Едигира.

- Не возьмет, так один сам по себе поеду братку выручать, - проворчал он, набычившись.

Едигир не стал возражать. Обиды на Гераську не было. Но поставил на всякий случай в конце отряда. Мало ли что... Проехали Тимофееву заимку. Повернули влево и по пологому спуску вышли к чистому ручью.

- Здесь есть подъем на Острожную горку, она одна как острог стоит, потому и прозвали,- показал рукой Грибан Иванов,- на нее ежели взобраться, то можно дымы от ближайшей варницы увидать.

- Давай,- согласно кивнул Едигир.

Они вдвоем с Грибаном, понукая коней, неохотно взбирающихся на крутой склон холма по еле различимой тропинке, начали подниматься наверх. Остальные, спрыгнув с седел, остались внизу. Тропа поворачивала то вправо, то влево и неподкованные кони с трудом карабкались, тяжело поводя мокрыми от пота боками. Наконец, Грибан слез на землю и проговорил:

- Давай-ка лучше привяжем их здесь, а дальше - на своих двоих,- Едигир, не привыкший к лазанию по скалам, далеко отстал от Грибана и, когда, наконец, одолел последний подъем, тот уже уселся на огромном валуне, отирая пот со лба шапкой.

Верховой ветерок налетал тихими порывами, помогая дыханию. Под ними в густом сосняке заливались кедровки, напуганные появившимися в их угодьях людьми. Далеко внизу простиралась неохватная взгляду мягкая щетина ельника, сосняка и кое-где проступали сочные темно-зеленые пятна кедрача.

- Вон наш Керкедан виднеется, - пояснил Грибан. Тишина и покой, царившие внизу, не оставляли места для мыслей о смерти, крови, жестокости. Казалось, что все дурное человек должен отбросить, прежде чем подняться на вершину скалы, чтобы ненароком не запачкать темными помыслами божественный, сказочный мир.

- А вон и первая варница дымит,- указал Грибан, тыча рукой в едва различимый дымок стелющийся вдалеке,- должно быть спокойно у них. Ну, что? Едем дальше?

К полудню они добрались без помех до первой варницы. Тут действительно было спокойно и работа шла своим чередом. Возле огромного кованого из толстенных железных полос котла, более напоминающего корыто, установленного на распорках над костром, суетились двое мужиков. Один из них подбрасывал дрова, разбивал головни длинной кочергой, регулируя жар. Второй в деревянной бадье подносил рассол, в котором поблескивали белые крупицы проступающей соли. Он вываливал рассол в корыто с водой, который варился, булькая и выбрасывая пузыри воздуха.

- Не видал, поди, еще как соль добывают? Гляди, гляди. Работенка не пыльная. За день так пропотеешь, солью пропитаешься, что рубаха колом стоит. Можно стоймя ставить. Болтают, будто покойники, из тех, что на варницах работали, по сто лет в земле лежат нетленны, словно мощи святые. До того рассолом этим пропитаются, как карась вяленый, и никакая гниль их не берет, - пояснил Грибан. Из избушки, стоящей под деревьями, вышел хозяйский приказчик, следивший за добычей и вывозкой соли.

- С чем пожаловали? - обратился он, поздоровавшись, к Грибану Иванову, принимая, по-видимому, его за старшего. - С добром, али худом? Чего подвод не видно? Пора и соль вывозить уже. Пудов под сто добыли.

- Сибирцы вас не тревожили? - вместо ответа спросил его Грибан.

- Да нет, пока. А что, появились где? Храни Господь! Мы-то думали, обойдется нынче. Той осенью минула нас божья кара.

- С тем и приехали к вам, чтоб упредить. Воевода Третьяк велел, не мешкая работу сворачивать, соль в кулях на коней вьючить и выбираться отсюда в Керкедан.

- Да у нас коней-то всего два мерина, едва живы ходят. Где ж на них соль да поклажу вывезти?! - запричитал приказчик. - Почему подвод не прислали?

- Наше дело известить, а там решай, как сам разумеешь,- пожал плечами Грибан Иванов,- так ведь, Василий?

Едигир утвердительно кивнул головой, подтверждая слова Грибана. К ним подошли еще трое мужиков кто с лопатой, кто с топором в руках, прислушиваясь к разговору.

- Чего раскудахтался, Кузьма? - показал в усмешке гнилые зубы один их них.- Твое дело приказное: сказали сматываться отсюдова и радуйся, что упредили. А то басурманы навалятся и пикнуть не успеешь, как петлю на шею накинут. И про соль не вспомнишь.

- И то ладно, кончилась каторга наша,- вторил другой, - погуляем в Керкедане, пошумим.

- Тебе бы только о том и думать, как бельма винищем залить. А с меня господа Строгановы за соль, за инструмент спросят, из моих же кровных и вычтут на убытки. Вам чего - очи в гору и айда! Будто креста на вас нет. Сами, как басурмане.

- А кому он, мой крест, нужен? Целовальник в лавке и то не примет, опохмелиться не нальёт.

- Не гневи Бога, - остановил его разумный Грибан Иванов, - а то и до крепости не доберешься после таких слов, сгинешь в пути.

- Ты меня, Грибан, не пужай - пуганые мы. Я человек вольный. Не как баран к колу в поле привязанный - куда хочу, туда ворочу.

- Гони лошадей, грузи кули с солью,- заорал неожиданно громко и визгливо приказчик Кузьма, - а то... сами знаете, что с вами Строгановы сотворят. В подвал на цепь посадят и кукуй, покуда остальных зубов не лишишься, - указал в сторону наиболее бойкого мужика.

- Завякала, сорока Якова, - сплюнул тот на землю под ноги, но развернулся и пошел к лесу. За ним потянулись и остальные, сложив на поляне топоры и лопаты.

- Накормил бы чем с дороги, - обратился к приказчику Грибан, - пустые кишки песни поют.

- Не до вас, голодных, - бросил тот на бегу, торопливо семеня к избушке, - поглядите, что в котле с утра осталось.

Пока доедали остатки утренней каши, пригоревшей на дне, мужики успели приторочить к седлам двух тощих лошаденок несколько рогожных кулей, загасили огонь под железным коробом, спрятали кое-какой инструмент и были готовы выступать в дорогу.

- Вы с нами или к другим варницам поедете? - крикнул запыхавшийся приказчик.

- Нас не ждите, - неопределенно махнул рукой Грибан Иванов, - сами дорогу найдем.

- Тогда, прощайте, - крикнул взявший под узды последнюю лошадь Кузьма,- а ну, трогай, пропастина!

Оставшись одни, все пятеро лежали на траве, блаженно раскинув руки, давая покой уставшему телу. Первым поднялся Едигир.

- Пора, - коротко проговорил, направляясь к пощипывающему на краю поляны траву своему гнедому коню, который окончательно признал в нем хозяина. Поднялись, нехотя, и остальные. Уже в темноте добрались до второй варницы и остались там ночевать. Утром, не дожидаясь пока соберутся и погрузятся работники с варницы, выехали на поиски третьей.

- Брательник твой, на какой варнице должен быть? - спросил Герасима Грибан.

- Вроде на этой, говорил, которую ищем.

- У них в приказчиках не Михаиле Митрофанов будет?

- Может и он.

- У-у-у... Злыдень. Экая шкура! И не встречал прежде таких.- Сморщил маленькое личико Грибан. Едигир вопросительно глянул в его сторону, подняв в удивлении брови.

- Шкура, он шкура и есть. Чтобы перед хозяином выслужиться, заставляет мужиков и днем и ночью соль выпаривать. Ему хозяин с пуда платит, вот он на чужом горбу и зарабатывает себе в мошну. С ним там еще в помощниках ходит Тугарин Кошкаров. Морду себе наел, что поперек шире. Вот они вдвоем и гоняют мужиков.

- Говорил про то брат, - нехотя отозвался Герасим,- а деваться некуда. Кому жаловаться пойдешь? Воеводе? Так то не его дело. Он-то мужик справедливый, да в господские дела вмешиваться не станет.

- А до Строгановых век не достучишься. Они два раза на год в городок пожалуют, а мужики в то время все на варницах, - поддакивал Грибан.

- Почему не уйдут? - спросил Едигир, понимая, что речь идет о притеснении мужиков, работающих на варнице.

- Куда уйдешь? Кто тебя ждет? В Москву? К царю, что ли? Так тебя там и ждут. Как брата-то зовут? - обратился Грибан к Герасиму.

- Крестили Богданом, а прозванье дали Шумилка. Шумлив он больно,- и улыбнулся открытой широкой улыбкой при воспоминании о брате.

К полудню въехали в распадок меж двумя горными скатами, где по камням сочился прохладной водой ручей. Лошади тут же потянулись к воде, спеша утолить жажду. Едигир подал знак, чтоб остановились напоить коней, и спрыгнул на камни, окунул ладони в прозрачную воду, зачерпнул в горсть, поднес ко рту. Но какой-то посторонний звук из соседнего ельника заставил его насторожиться.

- Тихо! - дал знак остальным воинам. - Головы пригните! Встаньте за коней! - и сам низко пригнулся к земле. Мужики испуганно закрутили головами, а маленький Грибан и вовсе залез под брюхо коня. Насон Рябухин плюхнулся животом прямо в ручей и, округлив глаза, зашептал:

- Кто там? Зверь или человек?

- Сейчас узнаем, - ответил Едигир и потянул к себе лук.

Сидя на корточках возле коня, он внимательно вглядывался в густой ельник и заметил, как там что-то блеснуло, дрогнула еловая ветка и раздался глухой звук ружейного выстрела. Пуля ударилась о камень рядом с ним и, тонко свистнув, ушла дальше. Бухнул второй выстрел и кони рванули из рук поводья, взвились на дыбы, громко и испуганно заржали.

- Так то наши, из городка кто-то! - крикнул Грибан.- Только у них пищали и есть.

- Эй! Чего по своим палите?! - заорали все. Едигир стремительно вскочил на гнедого и помчался, держа лук наготове, к ельнику. Следом за ним скакал Герасим, выхватив из ножен саблю.

- Сейчас мы проверим, кто там такие - свои или не свои,- кричал он, догоняя Едигира. Послышался треск ломаемых веток, и Едигир наугад, на звук пустил вдогонку стрелу. Кто-то громко заверещал, заойкал.

- Попал! - радостно вскрикнул Герасим. - Сейчас мы их возьмем! Прикрываясь от хлещущих в лицо веток, въехали в ельник и перед ними мелькнули двое с пищалями в руках. В плече одного из них торчала, подрагивая, стрела, которую пострадавший на ходу пытался выдернуть. Увидев всадников, он остановился и, выставив перед собой пищаль, заорал:

- Не подходи! Убью! Остановился и второй тоже пищалью в руках, но, увидев Едигира, крикнул:

- Чего вам надо от нас? Мы же поладили с вашим ханом! Мы с ним друзья! Спросите у него! Спросите!

- О каком хане ты говоришь? - наступая на него конем, недружественно спросил Едигир. Тут кричавший, увидев выскочившего с саблей в руках Герасима, осекся.

- Свои что ли? - от растерянности он опустил дуло пищали, и Герасим быстро наклонившись с седла, вырвал ружье из рук.

- Свои, свои, а то бы висели сейчас на березовом суку, - зло крикнул он, - зачем палил? Где брат мой?

- Какой брат?

- Богданом Шумилкой зовут.

Второй мужик, в чьем плече сидела стрела, краснолицый и толстомордый, наконец, выдернул неглубоко засевшее жало, со злостью бросил стрелу под ноги, с силой наступил, переломив ее.

- Ты погоди про брата спрашивать. Лучше ответь, что за орясина с вами таскается? По какому праву он в русских людей стрелами своими погаными швыряется? А то я с ним сейчас отдельно поговорю. - И он угрожающе поднял дуло пищали на уровень груди Едигира.

- То наш десятник, - ответил Герасим, - а вы кто?

- Кто-кто, - передразнил его толстомордый, - дед Пыхто. Шапку сними, деревенщина. Перед тобой приказчик господ Строгановых Михаиле Митрофанов и помощник его Тугарин Кошкаров. Понял? Чего рыскаете тут? Чего высматриваете? Уж не беглые ли? Или к сибирцам идете по своей воле?

Едигир понял, что перед ним те самые люди, о которых рассказывал Грибан Иванов. Но было совершенно непонятно, чего они дерут горло, когда сами же первые начали пальбу. И про какого хана кричал ему Михаила, когда Гераськи еще не было рядом? Отчего он замолчал, увидев его? Тем временем подъехали остальные, и Грибан заорал в голос:

- А вы чего по своим палите? Мы до вас едем, предупредить о набеге басурманском, а вы из пищалей по нам? Чего случилось?

- Едва ноги от них унесли, - ответил Михаила Митрофанов, перебросившись настороженными взглядами с Тугарином Кошкаровым, - побывали уже у нас они. Как только мы живы остались...

- А брат мой где? - выкрикнул Герасим.

- В полон его взяли и остальных мужиков с ним,- не глядя в глаза, ответил Михаила.

- А вы как от них ушли? Или откупились чем? - подозрительно поглядывая на мешки, что лежали рядом с приказчиком и его подручным, не унимался Герасим.

- Пальнули пару раз, вот и пробились,- неохотно ответил Тугарин, - чего тут хитрого?

- А остальных на погибель бросили?

- Так чего нам животы свои за них класть?! Такого уговору у нас не было. Каждый сам по себе.

- Так, может, поубивали их? Откуда знаете, что в полон увели? - не унимался Грибан.

- Увели. Из лесу видели, как с веревками на шее повели с собой. И Богдашку твоего тоже. Потому и говорим.

- Дорогу покажешь? - вмешался в разговор Едигир.

- Я тебе, песья морда, такую дорогу покажу... - Заорал Тугарин,- нас к своим сородичам завести хочешь? Да?

Едигир понял лишь часть сказанного, но интонация, с которой выкрикивал каждое слово Тугарин и плещущие злобу глаза говорили сами за себя. Он, слегка натянув повод, направил коня на толстомордого, тесня его к дереву. Тот, лишенный ружья, выхватил из-за пояса кинжал с костяной ручкой и замахнулся...

- А ну, подходи сюда, я требуху из тебя выпотрошу! Едигир, мгновенно вскинув правую руку вперед, концом плети достал до запястья толстомордого. Кинжал выпал, и Герасим, ловко подхватив его, приставил к горлу Тугарина.

- Веди меня к брату, а то тут оставлю ворон кормить!

- Как ты смеешь на господского человека оружие наставлять? - завопил Михаила.

- Помолчи, пока цел, - успокоил его Грибан, - нам ведено людей с варниц вывести живыми. Так не мешай нам.

- Да мы и не мешаем, - забормотал тот, - кто мешает... Идите, ищите, а мы причем?

- Брось его, сами найдем дорогу. Я следы найду и брата твоего выручим,- предложил Едигир. Но Герасим упрямо мотал чубатой головой, продолжая держать кинжал у горла Тугарина.

- Нет, без них не пойду. Они братку продали, заложили. Он мне говорил о том.

- Чего болтаешь,- заорал перепуганный Михаила, - ножик-то убери, а то с тебя спросят за господского человека.

- Эй, Грибан, проверь-ка эти мешки. Поглядим, чего они на себе волокут, когда едва живые сбечь успели от басурмана.

- Нашли мы те мешки и даже не поглядели, что лежит в них! - завопил Михаила и кинулся в глубину леса.

- Стой, не дури, - крикнул Насон Рябухин и в несколько прыжков настиг приказчика, свалил его на землю, скрутил руки кушаком. Грибан спокойно подошел к мешкам, легко поднял один, развязал и вытряхнул на землю содержимое. Мягко выскользнули, серебрясь переливчатым, сверкающим на солнце мехом шкурки соболей, куниц, а вслед за ними тяжело брякнулись один подле другого два серебряных браслета.

- Вот это да! - выдохнули все. Едигир с недоброй усмешкой спрыгнул с коня, подошел к брошенным на землю шкуркам. Взял одну в руки, помял, встряхнул, чтобы волны побежали по искристому меху, и проговорил негромко:

- Однако, плохие шкурки нашли. Кто-то выбросил, а вы подобрали. Совсем плохой мех,- и с презрением отбросил шкурку, вытер руку о колено. Герасим шагнул к содержимому мешков, оставив без внимания Тугарина. Тот, воспользовавшись этим, бросился в лес, петляя меж деревьями. Герасим было кинулся за ним, но Едигир повелительным окриком остановил:

- Нет! Пусть идет! Так надо.- Герасим в недоумении повел плечами, но вернулся.

- К ним побежал. Пусть.- Пояснил Едигир, показывая рукой. - Крепость там, а он вон куда пошел. Найдем.

- Как найдем-то? Он хитрющий, уйдет, а потом на нас все и свалит,- горячась, выкрикивал Герасим.

- Он правильно говорит, - подал голос Грибан, подходя к ним, - пусть идет, а мы его и выследим. Василий прав. Он же не в городок побежал, а за подмогой к сибирцам, чтоб на нас их навести. Понял?

- Так ведь убьют же,- в растерянности произнес Герасим, - а то и в полон угонят. Чего ж доброго в том? - тут завизжал лежавший на земле Михаила:

- Развяжите меня! В штаны залез какой-то. Кусает. Ой, не могу! Ой, развяжите руки!

- Расскажешь, как мужиков наших в полон отдал за шкурки, тогда развяжем, - предложил Грибан, - а так и не подумаем, лежи.

- Никого не продавал! Нашли мы те мешки в лесу. Не пропадать же добру. Вот и подобрали.

- Врешь ты все,- Герасим подошел к приказчику и зло пнул его поддых ногой,- говори, где мой брат, а то забью до смерти.

- Погоди, - остановил Герасима Едигир, - вяжи его лучше к дереву. Сейчас много говорить будет. Я сейчас... Мужики с недоумением поглядели вслед скрывшемуся в чаще Едигиру и, подняв приказчика с земли, подвели к толстенной ели. Разлапистые ветки не давали прижать его к самому стволу, а потому привязали его к основанию двух веток, но достаточно прочно, проверили, подергав за кушак.

- Не убежит, - хмыкнул, покашливая, Насон Рябухин,- а убежит, так все одно, поймаем. Стой, хуже будет, - и погрозил Михаиле жилистым кулаком.

- Куда десятник наш отправился? - почесал в голове Грибан.- За хворостом, что ли? Костер, верно, разложит под этим... - Проговорил в раздумье. - Так и тут, рядом хворосту полно... Чего-то он задумал, не пойму.

- Сейчас узнаем, вернется, - загудели остальные мужики, предчувствуя что-то необычное в задумке десятника.

Тот не заставил себя ждать и вскоре вернулся, неся на вытянутых руках две еловые ветки, на которых лежали сухие листья и желтая хвоя. Усмешка блуждала на его обычно спокойном и замкнутом лице. Еще издали он крикнул:

- Снимайте с него штаны! Быстрее!

- Чего это он? Костер в штанах разжечь собрался? - озадачился Грибан. Но подошел к Михаиле, и разрезав пояс ножом, приспустил штаны до колен.- Любуйтесь все, кто не видел,- махнул рукой мужикам, которые громко захохотали, скаля рты. Едигир же, не останавливаясь, подошел прямиком к пленнику, отряхнул еловые ветки ему в штаны, бросил их и, натянув на Михайлу штаны, отошел в сторону.

- Вот огниво, - услужливо предложил Насон Рябухин, - выбить огонь али как?

- Сейчас огонь у него в штанах будет сам по себе, - ответил Едигир.

- Это как? - не поняли мужики.

- Глядите, - махнул он рукой и опустился спокойно на землю. Тут пленный вскрикнул раз, другой и начал сучить ногами, даже подпрыгнул несколько раз.

- А-а-а, - заорал он во всю глотку, - помогите! Развяжите руки! Вытащите этих тварей! Не могу! Не могу больше терпеть! Больно! Остальные мужики подошли ближе к Михаиле и, пожимая плечами, вглядывались в него, мол, чего орет, когда ни огня, ни пламени не видно. Что такое засунул десятник в штаны приказчику, отчего он с ума сходит?

- Жрут! Кусают! - продолжать блажить тот.

- Кто кусает?

- У него спросите, чего он засунул мне. Все повернулись к Едигиру, но он спокойно стоял и наблюдал за происходящим, будто не был никак к тому причастен. Тогда Насон Рябухин приспустил брюки с приказчика и брезгливо заглянул.

- Матушки мои! Да там мураши! Тьма-тьмущая!

- Ха-ха-ха!!! - дружный мужской хохот стеганул по лесу.

- Ну, молодец Василий! Догадлив! Ай, дает!

- И-и-и... - Тонко выл подпрыгивающий на месте, словно стреноженный конь, Михаила. При том он выделывал замысловатый танец, пытаясь то одной, то другой ногой достать до собственной промежности, то сводил колени вместе, и, мелко подрагивая, приседал и подпрыгивал. По щекам его текли крупные слезы.

- В бороду уже забрались, паразиты! Отпустите руки! Все расскажу!

- Говори! - бросил Едигир, подойдя к приказчику и смахивая ползающих в бороде насекомых. - Я еще гнездо осиное видел, могу принести.

- Не надо, не надо! Силой, хитростью у меня хан ихний людишек забрал, - торопливо и сбивчиво зачастил он, - а чтоб я молчал, так подсунул шкурки проклятые. Взял, не сдержался. То все Тугарин, морда поганая, подговаривал меня. Мол, если не согласимся, то они и нас в полон уведут. Они недалеко тут стоят. Вмиг сыщете.

- А с другой варницы народ где? Живы?

- И их в полон взяли. Только моей вины в том нет. Отвяжите!

- Ладно, пусть идет,- проговорил Едигир, развязывая кушак.

Михаила с ходу стремительно рванулся к лесу, но запутался в штанинах и рухнул на землю, срывая их с себя, громко ругаясь и плача. И уже не обращая на него внимания, мужики сошлись весьма озабоченные всем случившимся.

- Чего делать станем? - ни к кому не обращаясь, спросил Грибан.

- Выручать их надо. Только как? - за всех отозвался Герасим.

- Может, за подмогой в крепость отправим кого? - осторожничал Грибан.- Одним-то несподручно будет.

- Зачем в крепость? - подал голос Едигир.- День туда иди, день обратно иди, а потом ищи их. Сейчас надо выручать.- Остальные молчали, поглядывая то на десятника, то на Грибана.

- Ну, как хотите, а мы с Василием одни пойдем, коль боитесь.

- Воевода не велел в драку ввязываться,- настаивал на своем Грибан.

- Воевода велел людей привести,- Герасим был настроен решительно.

- Ладно, - думая о чем-то своем, проговорил Едигир, - много людей не надо. С ним пойдем, - показал на Герасима. Вы рядом будьте. Как шум услышите какой, палите с ружей, будто большой отряд идет. Так говорю? - все согласно закивали головами, поскольку такой вариант устраивал всех.

- А с этим что делать? - Насон Рябухин показал рукой на Михаилу Митрофанова, который вытряхивал из штанов остатки назойливых муравьев.

- Может, петлю на шею и того... - Он неопределенно взмахнул рукой в воздухе.

- Грех на себя из-за дерьма этого брать не станем, - зашумели остальные.

- Пусть с нами будет, - Едигир тоже не хотел лишних жертв.- Идем,- ткнул он в бок Герасима.- Только лошадь свою оставь.

Они без труда нашли тропу, ведущую к варнице и вскоре услышали запах гари, доносимый встречным ветром.

- Видать, избу спалили, - предположил Герасим. И точно. На поляне дымились остатки обгоревшего сруба, лежал перевернутый на бок котел для выварки рассола, на пожухлой траве поблескивала рассыпанная соль.

- Вот всегда они так,- сокрушался Герасим,- все пожгут, повоюют, перепортят. Не по душе, что на ихней земле соль добываем.

Едигир молчал, отыскивая среди многочисленных следов направление, по которому ушли от варницы нападающие. А те, видимо, и не думали запутывать следы, шли открыто, не таясь, не ожидая, что кто-то будет их преследовать. Тут они чувствовали себя полными хозяевами. Прикинув, он понял, что всадников было не менее полусотни.

- Туда пошли,- показал он рукой.- Нож есть? - спросил Герасима.

- Есть,- тот похлопал по сапогу.

- Спрячь хорошенько, чтобы не нашли, а саблю мне давай.

- Зачем? Не отдам саблю.

- Пленный мой будешь. Понял? Руки давай, вязать буду.

Герасим вытаращил глаза, но подчинился.

- Василий, а ты меня им не продашь? - с недоверием спросил.

- Надо будет, продам. Сам захотел идти, теперь терпи.- Он ловко скрутил ему руки и конец веревки перекинул через седло, запрыгнул на гнедого и дернул за повод.- Аида, поехали!

- Не гони так быстро,- заорал споткнувшийся на первых же шагах Герасим,- а то мертвого притащишь.

Едигир направил коня по хорошо обозначенной тропе, где совсем недавно прошла полусотня. У него не было пока готового плана освобождения пленных и он больше надеялся на удачу или везение, понимая, что рискует не только своей головой.

Несколько раз переправлялись через небольшие речушки, взбирались и спускались по склонам каменистых гор, но Едигир не отвязывал от седла тащившегося сзади Герасима. Он даже не разговаривал с ним, хотя тот и пытался спросить что-то. И лишь когда потянуло дымком от костра, он по неуловимым признакам понял, что до лагеря недалеко, и повернулся к добровольному пленнику, приложив указательный палец к губам.

Вскоре они выехали на берег довольно широкой реки с обрывистыми каменистыми берегами и увидели несколько стоящих друг подле друга шатров, дымящиеся костры, возле которых сидели воины, занятые едой. Едигир огляделся по сторонам и подумал, что он бы разместил шатры иначе и не ставил бы их так скученно, плотно друг к другу. Скорее всего, кто-то из северных князей со своими нукерами пошел в набег на русские варницы малыми силами. Не было видно даже охраны.

Наконец, их заметили. Несколько человек вскочили на ноги, хватаясь за луки, и навстречу ему кинулись трое всадников с копьями наперевес. Они подскакали и, с недоверием поглядывая на лес, ждали, не появится ли еще кто из чащи.

- Кто ты? Откуда? - спросил один из них, Едигира на понятном для него языке. Прозвучавшая речь походила на его, родную.

- Охочусь, - спокойно ответил он.

- А это, кто?

- Русский будет. В плен взял.

- Чей ты человек, охотник? - все еще недоверчиво выспрашивал охранник.

- Я сам по себе. Один живу.

- Чего-то мы не видели раньше здесь тебя... А собаки твои, где?

- Недавно пришел в ваши края с Иртыша, - Едигир понимал, что лучше сказать часть правды, чтобы не попасться на мелочах.

- А его где поймал? - показали на Герасима.

- Тут неподалеку. Могу поменять.

- Чего хочешь за него? - тут же вступил в разговор еще один воин до сих пор молчавший и по возрасту старше говорившего, судя по осанке, сотник или башлык отряда.- Могу сеть дать, почти новая сеть. Тебе и эта сгодится. Соглашайся. А хочешь, соли дадим десять горстей. Как?

Едигир засмеялся довольный тем, что незнакомцы увлечены торгом и значит приняли его за своего.

- Нет, уважаемый, сеть ты себе оставь. Когда одежда износится, так будет чем тело прикрыть. А соли мне не надо, вон ее, сколько вокруг, только копни. Есть у меня соль.

- Тогда сам говори, чего хочешь.

- За такого богатыря да несколько горстей соли?! - возмутился Едигир, ввязываясь в спор.- Да за него табун лошадей отдать не жалко! Смотри, какой молодец. Глянь!

- Так и дали тебе табун, - засмеялись всадники.

- Тогда добрую кобылу давайте или девку мне в жены. Есть девка у вас? А то трудно одному жить... Найдете мне девку?

- Откуда мы тебе девку возьмем. Чего захотел! Ты лучше поменяй его добром, а то силой возьмем.

- Э-э-а... Уважаемые, мы так не договаривались. Зачем бедного охотника обижать?

В это время от шатров послышался чей-то зычный голос и всадники дружно повернулись в ту сторону.

- Алача-бек зовет. Пошли, - скомандовал старший и взял коня Едигира под уздцы.

Подъехав к шатру, Едигир спешился и низко поклонился сидящему на цветном войлоке человеку в богатом халате и остроконечной шапке, отороченной по краям мехом росомахи.

- Как твое имя? - спросил тот.

- Меня лишили имени, когда я выступил против нашего хана и изгнали из родного аула. Теперь я живу один и не могу вернуться к себе. Зови меня просто - Аучы-охотник.

- Пусть будет так. Меня зовут Алача-бек,- кивнул тот, не вставая с кошмы, - сядь и расскажи, кто был тот хан и долго ли ты скитаешься один и почему на тебе русская одежда.

Едигир сел рядом с ним и рассказал наполовину правдивую историю, как в их земли пришел хан Кучум, как он участвовал в битве, был ранен, а потом бежал, попал в плен к русским, опять бежал и стал жить один. Теперь скитается по лесам, нигде долго не задерживаясь.

- Кучум, говоришь,- переспросил Алача-бек,- слышали про него. Плохой человек. Хочет и с моего народа дань собирать. Только до наших улусов ему не добраться. Ладно, принимаю тебя к себе. Дам доброго коня, а взамен беру твоего пленника. Эй, уведи русского к остальным,- крикнул он своим нукерам,- а охотника накормить.

- Благодарю за честь,- низко поклонился Едигир, вставая, - я рад, что ты принимаешь меня к себе.

- Завтра выступим в набег на русский городок. Все, что захотим, возьмем на саблю, делим поровну. Покажешь себя - награжу отдельно. Иди, отдыхай.

Низко кланяясь, Едигир побрел по лагерю, присматриваясь, где бы остановиться. Наконец, его окликнули сидящие у шатра воины, приглашая к себе. Он поблагодарил и устроился возле них. Он увидел, как упирающегося Герасима вели на пригорок, где стоял охраняемый двумя воинами шатер, и втолкнули внутрь. Воины, пригласившие его, рассуждали о завтрашнем набеге.

- Если русских предупредили, то крепость нам не одолеть.

- Башлык говорил мне, что попробуем ночью перелезть через ограду, убить часовых и открыть ворота. Тогда возьмем их еще спящими.

- Ты бывал в крепости? - спросили у Едигира.- Много там народа?

- Давно не был, но слышал, что сотни две-три будет.

- О-го-го! Сотни две, говоришь! Да еще, верно, ружья есть у них?

- Правильно говоришь,- кивнул Едигир,- есть ружья. Сильно бьют огнем и пулей железной.

- Да-а-а... Трудно будет, однако.

Разговор медленно лился, переходя с одного на другое, и вскоре Едигир уже все знал о планах отряда и как они разорили две варницы, сговорившись с приказчиком Михаилом. Воины и не собирались скрывать подробности от Едигира, думая, что теперь он будет вместе с ними. Узнав, что хотел, он встрепенулся:

- Ой, совсем забыл коня расседлать, пойду.

- Приходи потом к нам, поговорим, - крикнули ему вслед.

Он поймал своего коня, что спокойно щипал траву на берегу реки, и пошел вдоль лагеря, стараясь быть поближе к шатру, где по его расчетам находились пленные. Их охраняли два воина, лежавшие на земле и лениво глазевшие по сторонам. Он подошел, поздоровался и спросил, указывая на седло:

- Нет ли у вас шила и дратвы? А то два раза чуть не свалился.

Седло и в самом деле было порвано, подпруга связана грубым узлом (такое ему выдали в крепости). Охранники, полдня проведя возле пленных, утомленные однообразием службы, и не зная, чем бы еще заняться, оживились, радуясь, что могут отвлечься, заговорили:

- Как ты вообще шею не сломал? Разве можно в дорогу с такой рваной подпругой пускаться. Был у меня дальний родич, так он тоже никогда за сбруей не следил. И что ты думаешь? Свалился с седла и на всем скаку - башкой о дерево. Столько и жил.- Пустился разглагольствовать один их них.- Ладно, сейчас принесу шило. А дратва есть у тебя?

- Нет, уважаемый, ничего нет.

- Как же ты живешь? Ой, народ пошел, - и тяжело покряхтывая, ворчливый охранник отправился в глубь лагеря. Едигир не спеша обошел гнедого, осторожно достал небольшой нож и легонько ткнул острием в пах. Конь, не ожидавший от хозяина такого предательства, взбрыкнул задними ногами и с диким ржанием бросился бежать. Едигир упал на землю и завопил:

- Держи его! Держи! Ой, верно, взбесился! Убежит, как есть убежит! Как я без него буду! Он мне ногу повредил! - охранник взглянул на беспомощно барахтавшегося на земле незадачливого наездника и бросился, было, к нему на помощь, но тот лишь замахал руками, указывая на убегающего коня:

- Его поймай, а я уж отблагодарю тебя. - Воин посмотрел на шатер, где находились пленные, потом на Едигира и бросил на ходу:

- Не уходи никуда. Сейчас поймаю твоего дурного коня,- и бросился за ним. Едигир, не мешкая, подполз к самому шатру и громко спросил:

- Герасим, ты здесь?

- Здесь, - послышался сдавленный голос.

- Много вас тут?

- Около десятка человек будет.

- Нож с тобой?

- Со мной.

- Пусть тебе разрежут веревку и, как стемнеет, беги к нашим в лес. Скажи, чтоб начинали пальбу, а остальное мое дело.

- Понял, - отозвался тот, - а вдвоем с братом можно?

- Он еще здесь понадобится. Только темноты дождись. Все.

Вернулся охранник, ходивший за шилом, а вскоре и другой привел коня. Вдвоем они крепко отчитали Едигира за неосторожность, заглянули в шатер и убедились, что пленные все на месте. Едигир же принялся за ремонт упряжи, слегка прихрамывая, делая вид, что подвернул ногу.

- Смотри, кто это там еще? - спросил охранник, указывая на опушку леса. Едигир поднял голову и обмер: к шатрам направлялся Тугарин Кошкаров.

- Ну, я пойду,- проговорил он, кладя на землю инструменты,- спасибо за помощь,- и повел гнедого к реке, где по его расчету было самое удобное место для переправы. Он видел, как Тугарин беспрепятственно прошел к шатрам, встреченный Алачой-беком как старый знакомый, и сел рядом с ним. Едигир, спрятавшись за коня, внимательно наблюдал за лагерем.

Можно было налететь на охранников, порубить их и выпустить пленников. Но пока те выбираются из лагеря, их все равно поймают или убьют. Можно самому, переправившись через реку, пока его не хватились, скрыться в лесу и ждать темноты, чтоб потом напасть на охрану. Но его хватятся и, заподозрив неладное, удвоят посты. Оставшись в лагере, он неминуемо будет узнан Тугариным, а тогда не избежать смерти или плена. Выхода не было... Едигир незаметно пересчитал, сколько стрел осталось у него, поправил сбрую, подтянул подпругу. Надо было на что-то решаться...

Алача-бек все также увлеченно разговаривал с Тугариным, который верно, неплохо знал язык сибирцев. Они даже смеялись над чем-то, похлопывая себя по коленям ладонями. Вдруг Едигир заметил, что из леса выскочили всадники и, не разбирая дороги, напрямик ринулись к шатру своего князя. Тот вскочил и, слушая их, торопливо стал надевать панцирь, поспешно натянул сапоги, на ходу отдавая команды. Явно что-то стряслось, но Едигиру за расстоянием не было слышно, что сообщил прибывший гонец.

Наконец, когда мимо него бежал один из воинов, он окликнул его:

- Что случилось? Отчего шум поднялся?

- Русских в лесу заметили.

- Много?

- Пока не знаю. Может и много.

Поднявшаяся суета была как нельзя на руку Едигиру, и вскочив на коня, он подъехал к шатру с пленниками.

- Алача-бек велел привести к нему русских,- тоном, не терпящим возражений произнес он.

- А почему он тебя послал? - удивился тот, что постарше.

- Давай поворачивайся, шевелись, - крикнул Едигир,- выводи их.

Охранники обескуражено поглядели друг на друга и вошли в шатер. Едигир спрыгнул с коня и влетел туда вслед за ними.

- Вяжи их, - коротко приказал сбившимся в кучу мужикам, среди которых был и Герасим. Оказалось, что руки у всех освобождены от пут и оба охранника были тут же схвачены жаждущими свободы пленниками, вмиг оказались сваленными на землю и крепко опутанными.

- Ты с братом,- приказал Едигир Герасиму,- снимите с них одежду и оружие возьмите. Потом ведите остальных в лес. Если кто спросит, отвечу, что ведено перепрятать вас. Быстро!

Мужики на скорую руку сцепились один с другим веревкой, создавая видимость пленных, а Герасим и его брат спешно напялили на себя одежду накрепко связанных ими охранников.

- Не забудьте им рты хорошенько заткнуть.

- Это мы сейчас,- кинулся к ним Богдан,- а может, лучше прирезать их?

- Оставь,- Едигир не хотел крови,- они тебе зла не сделали.

- Но с Тугариным я все одно своими руками управлюсь, - зло прошипел Богдан, - он от меня никуда не денется.

- Успеешь еще. Пошли.

И они выступили из шатра, понуро опустив головы, как и положено людям, попавшим в неволю. Почти весь лагерь опустел. Все бросились в лес на поимку объявившихся русских. Лишь трое кашеваров суетились у казанов, отчищая их от остатков пищи.

- Куда ты их? - спросил один из них у Едигира.

- Алача-бек велел подальше в лес увести, - равнодушно откликнулся он, не поворачивая головы.

- А-а-а,- кашевар не проявил интереса, занятый своей работой. Едигир подвел мужиков к переправе через реку, которую высмотрел заранее, и направил коня в бурный поток, велев Герасиму держаться за седло и помогать остальным. Вода вскоре дошла коню до брюха, а потом и до седла.

- Как бы плыть не пришлось,- крикнул Герасим, погрузившийся в воду по плечи. Но через несколько шагов благополучно миновали середину реки и, тяжело отдуваясь, выбрались на противоположный берег. Мужики упали на камни, выливая воду из сапог, радостно улыбались, почувствовав вновь обретенную свободу. Едигир поглядел на противоположный берег, где копошились у котлов перепачканные в саже кашевары, и облегченно вздохнул.

- А сейчас бегом вдоль берега, - скомандовал он,- но чтоб с той стороны вас не заметили.

Все согласно закивали головами, выжимая воду из одежды. В это время на той стороне реки, где-то в лесу, бухнули один за другим два ружейных выстрела.

- Наши, верно, пуляют, - поднял голову Герасим, - тяжело им одним придется.

- Сейчас мы подоспеем, поможем, - поднял кулак Богдан.

- Поможем, - зашумели остальные мужики.

- А Тугарин, все одно, за мной,- зло выкрикнул Богдан.

- Все, пошли, - и Едигир тронул коня. Они долго пробирались вдоль берега то бегом, когда попадался чистый лес, то обходя завалы. Время от времени слышались выстрелы, доносились крики нападавших, что заставляло двигаться без передышки. Наконец, выбрались на песчаную отмель, где река разветвлялась на два рукава, один из которых круто уходил влево. Быстро посовещавшись, решили переправляться и попробовать зайти в тыл сибирцам, напав на них сзади.

Вскарабкавшись на противоположный берег и прячась за толстыми стволами сосен, стали медленно приближаться к месту схватки. Заметили мелькавшие между деревьев спины сибирцев с луками наготове, перебегавших от дерева к дереву.

- Что будем делать? - Герасим, тяжело дыша, повернул голову к Едигиру.

- Кричать умеешь? - спросил Едигир.

- Так кто ж кричать не умеет? - удивился Герасим, задорно тряхнув золотистым чубом.

- Тогда давай, что есть мочи, ори. А вы,- показал рукой Едигир на двух мужиков,- собирайте ветки, листья, огонь разводите.

- Жарить что ли их собрался,- усмехнулся один, но встретившись с жестким взглядом, кинулся собирать сухие ветки.

Герасим, вдохнув побольше воздуха, громко крикнул. Остальные тоже завопили, что есть мочи. Эхо прокатилось по лесу, отозвалось с разных сторон отзвуками и переливами. Нападавшие, напуганные криками, раздавшимися сзади, завертели головами, соображая, кто бы это мог быть.

- Кричите громче по-русски, чтобы поняли, - велел Едигир мужикам, высекая кресалом искру на собранные листья. Занялся слабый огонек и он подул на него, помогая разгореться, обрести силу, подсовывая тоненькие прутики, прошлогоднюю хвою, шишки, все, что подвернется под руку. Наконец, огонь вырвался из глубины, пробежал по прутикам, скрутил листья, требуя новой пищи.

Мужики, не переставая, голосили, кричали с подвыванием, перемежая речь свою бранными словами, одновременно подтаскивали к костру ветки. Теперь все догадались о затее Едигира и дружно помогали ему.

- Разбегайтесь в разные стороны и поджигайте траву, ветки, что сможете. И не переставайте кричать. Громко кричать! - внимательно вглядываясь в чащу прибавил он. - А вы, - обратился к Герасиму с Богданом, - берите луки и на деревья, цельтесь лучше.

Все кинулись с горящими ветками в руках к лесу, низко пригнувшись и выкрикивая кто что мог. Едигир внимательно всматривался в сибирцев, собравшихся в одну кучу и пытавшихся разобраться, кто это голосит у них за спиной. "Сейчас повалят сюда, - подумал он, доставая стрелу, - трудно придется. Догадался бы Грибан ударить по ним в это время и мои бы не дрогнули, не разбежались".

И точно. Десятка два сибирцев, рассеявшись меж деревьями, двинулись по направлению к ним. Едигир прицелился и, выбрав переднего, пустил стрелу. Тот закачался и, схватившись за горло, тяжело упал. С деревьев ударили Герасим и Богдан - еще двое закричали, взмахнув руками. Остальные притаились меж соснами, изготовив луки к бою. И словно услышав призыв Едигира, грянули один за другим выстрелы с противоположной стороны. Сибирцы заметались, попятились назад. В это время от земли начал подниматься густой дым подожженной травы, в разных местах взметнулось пламя.

Едигиру вспомнилось, как когда-то верный Нур пытался спасти его и также поджег лес на берегу Тобола. Когда это было...

- Побежали, - закричал сверху Богдан, не пытаясь скрыть радости, - бегут!

Едигир и сам видел, как те торопливо откатывались в сторону лагеря. Он и предполагал, что они не выдержали нападения с двух сторон и дрогнут.

- Пошли к нашим, - крикнул спустившийся вниз Герасим, - а то сейчас тут жарко будет.

Ведя за повод гнедого, вздрагивающего от потрескивающего вокруг огня, Едигир с мужиками, пригнувшись, пробирались в ту сторону, откуда звучали выстрелы. Увидели небольшой холм, за которым виднелись головы нескольких человек.

- Не стреляйте, свои! - крикнул Герасим, указывая рукой на вершину холма, откуда взвился дымок выстрела.

Они бросились, не разбирая дороги, к холму. Едигир остановился, пытаясь оценить выбранную позицию, и отметил, что лучшего укрытия не найти, откуда бы столь удачно простреливались все подходы. Сибирцы, верно, поджидали темноты, чтоб взять их без лишних потерь и теперь отошли к лагерю, напуганные больше огнем, чем жалкой горсткой людей, оказавших неожиданное сопротивление. Теперь он окончательно убедился в пользе ружей, которые хороши и удобны при обороне, и решил, что обязательно обзаведется пищалью при первой же возможности.

Он еще раз огляделся и вдруг заметил на фоне все сильнее разгорающегося пламени человеческую фигуру, мелькнувшую за толстой раздвоенной по стволу сосной. Он успел пригнуться, юркнув под брюхо гнедого, как тонко пропела стрела, пролетевшая над ним. И хотя спасительный холм был совсем рядом, но какая-то внутренняя ярость, копившаяся долгое время и никак не желавшая успокоиться, затаиться, уснуть, как черные гадюки заползают на зиму в глубокие норы до первого тепла, плеснулась в нем, ударила в голову. И он уже не помнил, как очутился на коне, как выхватил саблю и поскакал, низко пригнувшись, навстречу стрелявшему.

Стрела пропела рядом, но он не услышал ее писка, с силой осадил коня, подняв на дыбы, возле раздвоенной сосны и бросился на стрелка. Он безошибочно узнал красномордого Тугарина, который совсем недавно сбежал от них. И тот узнал Едигира, злобно выкрикивая бранные слова, отбросил лук и взмахнул боевым топором с длинной изогнутой рукоятью.

Едигир ловко увернулся от первого удара, прижавшись спиной к дереву. Тогда Тугарин, обхватив рукоять обеими руками, замахнулся топором, словно хотел перерубить не только Едигира, но и оба ствола сосны. Бзик! Со свистом лезвие разрезало воздух, пройдя возле самого уха отпрянувшего в сторону Едигира. Он рубанул с плеча по ненавистной расплывшейся красным пятном морде противника, но Тугарин удачно заслонился, подставив рукоять топора, приговаривая:

- Сейчас я тебя уложу! Тварь подколодная! - и вновь закрутил топором перед собой, силясь достать Едигира.

- На! На! - сыпались удары. Топор, которым Тугарин владел в совершенстве, мелькал на волосок от головы Едигира, успевавшего отскочить, увернуться, подставить саблю. Надеясь несколькими ударами разделаться с противником, выложив все силы в начале схватки, Тугарин запыхался. Теперь он уже не нападал, а тяжело отдуваясь, прикрывал голову и плечи от искрометных сабельных ударов.

- А вот тебе! А вот тебе! - выкрикивал Едигир, взмахивая саблей и уже несколько раз доставал Тугарина то по плечу, то по боку. Но, видимо, у того под одеждой была надета кольчуга и сабля со звоном отскакивала назад.

- Вот оно что... - понял Едигир и прищурил глаза, выбирая место для удара, направил саблю вниз. Тугарин, чье лицо было обильно залито потом, поспешил прикрыть ноги и опустил топор вниз и тут Едигир, изменив движение, с оттяжкой рубанул по кисти левой руки.

- Ай! - раздался протяжный крик и топор упал на землю.

Тугарин с побледневшим лицом прижался к стволу, пытаясь унять кровь. К ним уже бежали мужики с ружьями наперевес.

- Я же говорил, мне его оставь,- в запальчивости кричал Богдан Шумилка, подбежавший с копьем в руках.

- Бери,- кивнул Едигир,- он твой. Делай, чего хочешь. Мне он не нужен.

Богдан замахнулся на разом побледневшего Тугарина копьем, который даже не попытался уклониться, а лишь прикрыл веки.

- Да пусть он подохнет, как собака,- остановил брата Герасим, - вишь как кровь хлещет. Все одно, помрет.

Мужики, сгрудившись, с брезгливостью смотрели на него, но никто не двинулся с места, чтобы помочь ему перевязать рану.

- Будьте вы все прокляты! - злобно выкрикнул тот.- Ненавижу вас всех! Встретимся еще! Встре-е-е... - и, теряя сознание, упал на землю.

- Пошли, пока друзья его не вернулись,- тронул Едигира за плечо Грибан Иванов,- сам-то не ранен?

Но он лишь насмешливо глянул на сморщенное, покрытое пороховой гарью лицо Грибана и, ничего не ответив, пошел к гнедому, отирая на ходу сабельное лезвие.

Пополнившийся отряд Едигир вел обратно с осторожностью, не рискуя идти старой тропе, пробираясь прямиком через увалы и многочисленные речушки. Ночевали в глухом лесу, не разводя огня. Сам он почти не спал, прислушиваясь ночью к лесным шорохам и звукам. На вторую ночь пошел нудный, затяжной дождь, не стихавший всю дорогу. Лишь на третий день к полудню вышли к стенам городка. Сторожевые ворота, несмотря на дневное время, были наглухо заперты. Дождь хлестал по тесовым крышам, стекая по бревнам, вился тонкими ручейками по глинистой земле.

Узнав своих, сторожа открыли калитку. Они устало брели по раскисшим улочкам городка, тяжело поднимая ноги с налипшей на сапоги грязью, промокшие и голодные. Захлопали ворота, заворчали собаки и, прикрываясь от дождя кто чем мог, навстречу им выбегали люди.

- Наконец-то вернулись, добрались, слава Богу!

- А мы уж и не чаяли вас увидеть!

- Заходите посушиться! Милости просим!

Женщины, утирая слезы смешанные с дождем, бросались к мужьям, обнимая и целуя, вели в дом.

Едигир шел впереди, изредка поглядывая на возбужденные радостные лица жителей городка. С каждым шагом ему становилось все горше от сознания, что никто не выйдет встречать, не кинется на шею, не потянет в теплый уютный дом, усаживая за стол. Снова появилась тупая боль в голове, о которой он забыл во время лесных странствий, смертельно хотелось спать.

Неожиданно он замедлил шаг. На краю дороги, прикрывшись от дождя куском старого уже насквозь промокшего холста, стояли Алена с Евдокией.

- Заходи в дом, Василий! - крикнула Алена. - Ждем, ждем...,- улыбнулась Дуся.

Но тут он увидел спешившего к нему Ефима Звягина, шагающего широко и размашисто.

- Воевода к себе звал. Там с твоих краев люди прибыли, сообщил он Едигиру, - иди не мешкая.

 

 

 

Об отношениях с врагами

 

Из двух государей, которые находятся между собой в дружеских отношениях, следует прибегать к тому, с которым ищущий союза более дружен, и к тому, который является расположенным. Желающий победить должен применять шесть методов политики сообразно со своими силами.

С равными ему по силе и с более сильным надобно пребывать в мире. С более слабым может воевать. Ведь тот, кто воюет с более слабым, имеет успех, будучи подобен камню, разбивающему глиняный сосуд.

Если более слабый не желает мира, то следует вести себя, как будто покоряешься силе, или же применять хитрые методы, пока не представиться случай усилиться самому.

Если е равный не желает мира, то нужно причинить ему вред в той мере, в какой тот вредит государю. Ибо огонь сплавляет металлы и не может не накаленное железо соединиться с другим железом.

 

Из древнего восточного манускрипта

 

 

 

 

ТЕЛЬЮГАН*

 

Кучум не мог уснуть несколько последних ночей подряд. Сон не шел к нему, как не идет к блуждающему по тайге охотнику удача. Он долго ворочался, пробовал укрыться с головой, чтобы прогнать прочь ночные шорохи, доносившиеся в шатер снаружи, но ничего не помогало. Ему казалось, будто кто-то ходит вокруг шатра и все выбирает момент, ждет, притаившись рядом, а потом также неслышно крадучись, подберется к нему и задушит. Больше всего он боялся умереть именно во сне. Была какая-то жуткая закономерность в событиях, происходящих с ним, и сном, убегающим, как хитрая лиса от собаки.

Кучуму не верилось, что он наконец-то стал полновластным ханом и властелином сибирской земли. Когда вокруг были враги и приходилось порой засыпать в седле, то сон сам находил его, стоило лишь закрыть глаза. Теперь же, когда долгожданный мир и покой установились не только в Кашлыке, но и во всех соседних улусах, непонятное беспокойство овладело ханом. Он стал бояться смерти...

Лежа на душистых, слегка увядших ворохах травы, которые меняли для него каждый день, он пытался отыскать причину тревоги. Слово "страх" он боялся даже произносить и гнал его от себя Он мог его, это слово, применить к кому-то другому, но только не к себе. И чем дольше он оставался в полузабытьи, тем больше странных образов и лиц проплывало перед ним - это были отец, брат, сестра, Алтанай. Иногда они появлялись все вместе, но чаще поодиночке, сменяя один другого. И с каждым из них он беседовал, пытаясь осторожно выяснить причины их появления. Но слова, произносимые ими, ничего не могли объяснить, не давали разгадки его бессоннице и ночному беспокойству.

Стоило ему чуть задремать, как он тут же сквозь сон, слышал чьи-то крадущиеся шаги, и руки сами тянулись к лежавшей рядом сабле. Он вздрагивал, открывал глаза, осторожно подкрадывался к пологу шатра и выглядывал наружу. Но там, мерно покачиваясь на широко расставленных ногах, стояли, подремывая, два стражника. Кучум негромко кашлял, проверяя их, они вздрагивали, оглядываясь по сторонам, но поняв, что то кашель их властелина, успокаивались и продолжали так же мерно покачиваться, опираясь на копье.

А он ползком возвращался на место, злясь на себя и весь мир. Долго устраивался на своем ложе, чуть постанывая и тяжело вздыхая, вытягивался и вновь начинал ждать, когда послышатся мягкие, крадущиеся шаги того, пришедшего за его жизнью.

Порой ему казалось, что дело в непонятной болезни, названия которой он не знал. Приложив руку к сердцу, считал равномерные удары, пытаясь уловить неправильность в его бесконечной и бесперебойной работе. Но сердце, как бы издеваясь, билось четко, плавно разгоняя кровь по телу, послушно и без напряжения, как это делает река, направляя волны на песчаный берег, откатываясь назад и вновь устремляясь к нему, не переставая без устали выполнять свою однообразную каждодневную работу.

Он ощупал руками живот, помял его, будто именно там находилась причина беспокойства. Но, не найдя ничего в нем, переходил к ногам, растирая колени и икры. Ноги действительно болели и ныли, начиная от коленей и до ступней. Раньше как-то не было времени обращать внимание на подобные пустяки, но именно теперь, когда он был всецело предоставлен самому себе, ощущал болезненность их. Он шевелил пальцами, пытаясь в ночном сумраке разглядеть ноги, садился и ощупывал каждый палец в отдельности.

В одну из таких бессонных ночей, убедившись, что опять не уснет, кликнул стражника и велел позвать старуху, что лечила раненых нукеров и готовила разные отвары. Та вскоре появилась, торопливо заправляя под платок длинные пряди седых волос, побрякивая свисающим сзади монистом.

- Прости, старая, что разбудил. Не спится мне, которую ночь уже. А сегодня совсем невмоготу стало. Ноги болят. Погляди...

- Чего же хан раньше мне не сказал о своей беде? - зашамкала старая знахарка, опускаясь возле него на колени и взяв сухими горячими рукам ступню. - Я бы хану отвар приготовила такой, что два дня и две ночи спал как убитый...

- Замолчи! Я не дите, чтоб отвары твои пить. Знавал я таких воинов, что, выпив отвар, больше и не просыпались. Осмотри лучше ноги.- Перебил он ее, сам удивляясь собственной злости, мгновенно вспыхнувшей в нем, как сухая трава на весеннем косогоре.

Старуха испуганно втянула голову в узкие плечи и, прикусив бескровные губы, начала мять ступни, затем и голени ног, по очереди приставляя ханскую пятку к своей впалой груди.

Кучуму сделалось легче от мягких, неторопливых рук знахарки и успел подумать, что зря обидел ее, как незаметно для себя погрузился в сон. Когда он открыл глаза, солнце уже начало обычный дневной путь по небу и в городке слышался привычный шум занятых работой людей. Знахарка сидела неподалеку от него на корточках, обхватив колени сухими, почерневшими от загара, морщинистыми руками.

- Иди к себе, - проронил Кучум сквозь зубы, испытывая неловкость от ее присутствия, - вечером опять придешь.

- Хан разрешит сказать слово старой женщине? - подняла та голову. - Можно совет дам? Хан не обидится?

- Говори, - кивнул он головой, - только про отвары свои забудь.

- Хану молодой отвар нужен. Правильно хан вчера сказал, что не дите. Мужчина! Ох, какой мужчина! Была бы Бибига молодой девкой, то смогла бы ему помочь, - глаза старухи неожиданно блеснули при этих словах и все лицо озарилось мечтательной улыбкой,- а так, хан сам может любую выбрать. Вон их, сколько кругом! И всякая рада будет к нему в шатер войти, до утра остаться с таким мужчиной. Ай, какой красавец мужчина!

- Пошла вон, старая, - крикнул Кучум и запустил в нее сапогом, пытаясь скрыть смущение, которое вызвали у него слова знахарки.

- Пусть хан помнит слова старой Бибиги, - стремительно выскакивая из шатра, крикнула она, - то лучшее лекарство... - И отвратительно захихикала, оказавшись снаружи.

Старухины слова он вспомнил после обеда, когда зашел в шатер Самбулы, носившей в себе уже третьего ребенка. Она сидела на подушках в окружении женщин, занятых шитьем. Увидев вошедшего мужа, попробовала встать, но застонала, придерживая руками выступающий из-под халата живот. Капельки пота поблескивали на бледном круглом лице, и Кучум подбежал, чтоб помочь, испытывая острую жалость к ее страданиям.

- Скоро уже? - спросил шепотом, глянув на сидевших вокруг женщин.

Самбула сделала знак, чтобы женщины вышли, и только после этого тихо заговорила:

- Видно, скоро. Сам наружу просится. Послушай... - И потянула его левую руку к животу.

Но Кучум отдернул руку, словно испугался чего и отошел, присев на подушку.

- Ты ведь знаешь, не люблю я этого. Вот родишь, тогда возьму на руки. А сейчас зачем ему мешать, беспокоить? Сын будет?

- Сын... - Самбула как-то сжалась, опустив низко голову.

- Чего же в том, году дочку родила? Мне много сыновей нужно, чтобы было кому все оставить. Поняла? А то придется еще одну жену взять. Если и на этот раз девочку родишь, то точно, возьму молодую девку.

- Бери, - покорно отозвалась Самбула, не поднимая головы,- тебе видней. Видно, я плохая жена...

- Хватит плакаться. Вон, какого богатыря родила. А? Знаешь, как я рад был? Но мне десятерых таких надо, как наш сын Алей.

- Эта девочка будет,- неожиданно уверенно проговорила Самбула. - Женись. Но и та, другая, десятерых не родит. Мальчики реже родятся. Я не виновата... - И она тихонько, почти беззвучно заплакала, торопливо вытирая слезинки краешком платка.

- Тьфу, на вас! - Кучум резко поднялся. - Только выть и умеете! - И торопливо пошел из шатра.

Женщины никуда не уходили, они стояли тут же у входа, опустив глаза в землю. Широко шагая, он промчался мимо со злостью посмотрев на них, опять не понимая, почему он злится, почему не по душе слова Самбулы. Ведь на то воля Аллаха, что дочь родилась после Алея. На все воля Аллаха...

Навстречу ему попалась привезенная послами пленница, о которой он совсем забыл за ежедневными хлопотами. Девушка несла воду с реки, придерживая двумя руками кувшин. Ее босые ноги мягко ступали в белесую пыль на мгновение показываясь из-под длинного грубой работы платья. Кучум остановился, ожидая пока девушка подойдет, ждал, что она остановится и поклонится, как это делали женщины городка при встрече с ним. Но она, опустив глаза и делая вид, будто не заметила хана, не спеша и не сбавляя шага прошествовала мимо. Ее плавная походка и едва заметно покачивающиеся бедра, длинная, чуть тронутая загаром шея, делали девушку похожей на журавля, что столь же неторопливо вышагивает по болоту.

- Эй,- крикнул он, вспоминая ее имя,- почему не приветствуешь своего хозяина? - но слова его повисли в воздухе. Девушка не остановилась, то ли не расслышав, то ли не поняв его слов.

"Как же ее зовут?" - подумал он, но так и не припомнив, пошел дальше. Хан наткнулся на улыбчивого Тураша, который еще издали начал улыбаться и кланяться, увидев хана.

- Когда на охоту едем? - спросил, почтительно отступая и не переставая кланяться, Тураш.

- Скоро, скоро,- ответил Кучум, продолжая думать о чем-то своем,- а ты, случаем, не знаешь, как русскую девку зовут?

- Как не знать? Тураш все должен знать. На то и охотник. Хан сам говорил: смотри, слушай, запоминай...

- Так говори, - Кучум недобро посмотрел на него, выставив вперед подбородок, пощелкивая пальцами,- чего тянешь?!

- Сейчас, хан, сейчас,- Тураш запустил грязную пятерню под шапку, сдвинув ее на ухо,- очень трудное имя у девки. Как всех лошадей у хана зовут - помню, как соколов моих зовут - тоже помню, а как девку ту зовут - тоже помнил, но имя такое... Да и зачем мне помнить, как ханскую невольницу зовут? - неожиданно закончил он, лукаво улыбаясь.- Хан проверить решил, верно, да? А потом скажет: "Почему Тураш знает, как имя моей девки? Надо последить за ним!" Точно говорю? Угадал? Турашу других девок хватает. Зачем ему ханская девка...

- Дурак! - и Кучум сгоряча двинул в улыбчивое лицо, сбив шапку на землю.- Пойди и узнай, как ее зовут.

- Раз надо - узнаю, - испуганно залепетал Тураш, и подхватив с земли шапку, со всех ног кинулся за невольницей, которая уже скрылась из вида.

Кучум в очередной раз, не находя причины выпиравшей из него злости, направился к своему шатру, думая, что действительно неплохо бы отправиться вечером на утиную охоту. Благо молодая птица уже встает на крыло и ловчим соколам не придется долго искать добычу, и твердо решил сегодня же, не мешкая, отправиться на ближайшее озеро и там заночевать.

У шатра его дожидался брадобрей Халик, который являлся к нему каждое утро. Но сегодня Кучум совсем забыл о нем, еще не придя в себя после тяжелого сна. Коротышка держал на коленях медный тазик, поблескивающий на солнце, и о чем-то беседовал со стражниками. Увидев приближающегося хана, он захлопал в пухлые ладоши и громко закричал:

- О, мой хан! Как я скучал без тебя! И солнце не так ярко светит для бедного Халика. Почему хан не улыбается и не зовет его к себе? Или я обидел чем моего хана? Пусть тогда хан возьмет мою острую бритву и отрежет мне ухо, но только простит меня и снова начнет улыбаться.

- Я твой длинный язык отрежу! Болтаешь, как баба,- раздраженно проворчал Кучум, проходя в шатер.

Халик вкатился следом за ним, не переставая щебетать.

- Что пользы хану от моего непутевого языка? Кто тогда скажет ему правду? Кто утешит в тяжелый день? А что я болтаю как баба, так тут он опять прав. Мужчина тот, кто имеет жену и детей. А у бедного Халика нет жены и, верно, никогда не будет. Кому я нужен такой? - не переставая сыпать словами, брадобрей меж тем суетился вокруг усевшегося на подушки Кучума. Помог снять ему сапоги, халат и, разложив свои инструменты, юркнул вон из шатра. Через несколько секунд он вернулся, бережно неся в тазике горячую воду. Не успел Халик приступить к бритью, как в шатер просунулась голова улыбающегося Тураша, и он громко прошептал:

- Ана! - выразительно вращая при этом глазами.

- Что? - не понял Кучум.

- Ана, - повторил тот. И произнес по складам - Ана. Девку так зовут.

- А-а-а, - равнодушно протянул Кучум, уже забыв данное тому поручение, - иди, готовься к охоте. Прямо сейчас и поедем. Сам реши, на какое озеро ехать.

- Ага! - глаза Тураша радостно сверкнули, и он исчез.

- Дурак он, твой Тураш, неожиданно спокойно и без обычных своих ужимок произнес Халик,- неправильно сказал имя русской девки.

- Что? - удивился Кучум не столько тому, что коротышка знает имя невольницы, а скорее серьезности его тона. - Как, говоришь, имя ее?

- Анна, - так же спокойно ответил брадобрей, орудуя маленькими щипчиками над ханской головой, - нас же с ней вместе везли, вот и узнал ее имя. Она хорошая девушка.

- А ты, случаем, не влюбился в нее? - усмехнулся Кучум и внимательно поглядел в глаза Халику.

- Разве я могу любить такую девушку? - с горечью произнес брадобрей. - К тому же она твоя невольница.

- Хочешь, подарю?

- Зачем хан так шутит?

- А...вот ты и выдал себя. Ладно. Прикажу поместить вас в один шатер с этой... как ее... Анной. То-то потеха будет!

- Хан не сделает этого, а то... а то...

- Что? Что ты можешь сделать? Сбежишь вместе с ней? Отвечай! Отвечай, когда тебя спрашивает твой хан!

- Я убью... себя,- с трудом выговаривая слова, ответил тот.

- Вот так-то. Помни о своих словах. И если дальше будешь досаждать мне своими шуточками, то жить тебе с ней в одном шатре. Иди.- Кучум оттолкнул от себя сникшего, униженного Халика и, тяжело переводя дыхание, крикнул ему вслед:

- И готовься ехать сегодня на охоту. Будешь у меня вместо пса уток таскать.

Немного успокоившись, он велел охраннику позвать юз-башу. Когда тот вошел, коротко сообщил о предстоящей охоте и приказал отрядить с ним не более десятка человек и, помедлив, добавил:

- Подготовь лошадей: одну для Халика-коротышки, а вторую... для женщины. Иди.

Когда отъехали от городка, Кучум, вырвавшись вперед, привстал на стременах и оглянулся. Чуть позади скакали, улыбаясь, Тураш и его брат Кылдас, тоже знающий толк в ловчих соколах. Они держали каждый по птице, пристегнутые тонкой цепочкой к левой руке охотников, головы которых были плотно накрыты специальной шапочкой. Иногда при сильной скачке соколы вскидывали крылья навстречу порывам ветра, вертя головой, пытаясь когтями сбросить шапочку, но, не доставая до нее, еще сильнее цеплялись лапами за охотничью рукавицу, удерживаясь и балансируя на руке.

Следом за ними два нукера везли клетки с запасными птицами уже без шапочек на головах. Они, злобно щеря клювы, непрестанно вертели головами, оглядывая все вокруг.

Далее двигались воины охраны, меж которыми явно выделялась хрупкая фигурка девушки, совсем не плохо державшейся в седле. Она была хороша в темно-зеленом халате, облегающих стройные ноги шароварах, заправленных в длинные красные сапоги и круглой с лисьей опушкой шапке на голове. Издалека Кучум не мог разглядеть ее лица, но ему показалось, будто она улыбается, радуясь чему-то своему подставляя лицо мягкому порывистому ветру.

Рядом носились собаки, время от времени громко лая и покусывая друг друга, возбужденные предстоящей охотой. И в самом конце на невысокой кобылке трясся Халик с испуганным выражением на маленьком сморщенном личике. Он чувствовал себя несчастным, всякий раз ожидая от Кучума нового подвоха или унижения. Но ослушаться хана - не поехать на охоту - он не посмел и сейчас всеми силами старался удержаться в седле, чтобы не грохнуться на землю с лошади.

Преодолев по небольшому сложенному из нескольких бревен мостику глубокий овраг, свернули за узкую тропинку, видневшуюся в густом ельнике. Теперь ехали шагом, где уклоняясь, где прикрываясь руками от хлещущих колючих зеленых лап. Но вот лес закончился, и они выехали на крутоярье, с которого была видна тонкая полоска лежащего далеко внизу Иртыша. Тураш и Калдыс быстро обнаружили спуск и спрыгнули с лошадей, держа их на коротком поводе, начали медленно спускаться вниз, скользя по траве едва заметной тропинки. Все участники охоты, осторожно ступая пошли вслед за ними. Кучум, приотстав, поравнялся с девушкой, с интересом поглядывая на нее. Скачка не только разгорячила, но и развеселила девушку. Она тихо чему-то улыбалась, и не поднимая глаз, осторожно переставляла ноги по скользкой тропе. Почувствовав пристальный взгляд, она подняла голову и встретилась взглядом с Кучумом, который неожиданно подмигнул и кивнул ей головой, как бы спрашивая: "Ну, как ты? Ничего?" - и она ответила тем же полукивком: "Ничего. Спасибо".

Кучум подождал ее внизу и, подавая руку, тихо спросил:

- Я до сих пор не знаю как тебя зовут. Вот и решил узнать.

- Анна,- со смущенной улыбкой ответила она и добавила, но я плохо говорю на вашем языке, хотя почти все слова понимаю.

- Научишься, - успокоил Кучум. - Не страшно?

- Страшно сперва было, но сейчас ничего.

- Откуда ты родом? Где жила раньше? - переспросил он.

- О, очень далеко. Княжество Рязанское. Рязань. Там тоже большая река. Очень большая. Ока.

- Ока,- задумчиво повторил Кучум, вскакивая на коня. Потом уже, отпустив поводья, полу обернувшись, крикнул.- Но у нас тоже хорошо. Да? - и поскакал нагонять охотников, уже внимательно выглядывающих Дичь в прибрежной осоке.

Влево от них уходила подошва холма, с которого они только что спустились. Река в этом месте отступила от подножья, оставив широкую полосу земли с высокими кочками, заливаемую по весне водой и поросшую осокой. Меж ними скапливались небольшие озерца, где в изобилии гнездились утки. Сейчас, во второй половине лета, они уже остановили свои гнездования и кормились вместе с выводками ближе к реке, набирая силы перед отлетом.

Охотники пустили собак вперед и они подняли небольшую стайку чирков, которые шумно захлопали крыльями, спеша оторваться от земли.

- Давай!!! - взвизгнул азартно Тураш и, освободив от цепочки сокола, сорвал колпачок с его головы и подбросил высоко вверх.

Тот несколько раз взмахнул широкими крыльями, взмыл еще выше и, оглядевшись, наконец, заметил летящих вдоль реки чирков. Но он не спешил кинуться на них сразу, а набрав высоту, залетел со стороны реки, заставляя чирков сбавить скорость и повернуть к охотникам.

- Уйдут ведь! Уйдут! - закричал Кучум и, нахлестывая коня, помчался туда, где могли приземлиться чирки.

- Не спеши, хан,- Тураш без труда нагнал его, умело направляя своего гнедого меж высоких кочек,- мой сокол свое дело знает. Он их от реки заворачивает, к нам гонит.

И точно. Стайка испуганно пронеслась мимо и, прошелестев крыльями совсем рядом, ушла в сторону холма.

Кучум выхватил лук, но не стал стрелять наугад. В это время Кылдыс выпустил второго сокола, взлетевшего наперерез утиной стае.

- Ай, ай, ай! Пошел! Пошел! - кричал он, хлопая в ладоши.

Но сокол, ослепленный солнечным светом, полетел к лесу и уселся на сухую вершину толстенного тальника, беспокойно вертя головой.

- Ой, дурачок. Испугался, бедненький... Чего же ты, а? - ласково заговорил Кылдыс, пытаясь подманить птицу.

Зато сокол Тураша легко нагнал летящих низко над землей чирков и, сложив крылья, ринулся на стаю. Ударил грудью переднего, долбанул клювом и уже медленно, расправив крылья, опустился рядом с упавшей в траву птицей, прижав ее когтистой лапой, и продолжал долбить.

Когда Тураш отнял у него добычу, утка была уже бездыханна. Похвалив питомца, он дал ему несколько кусочков вяленого мяса, поглаживая жадно глотающего подачку сокола.

Кылдысу пришлось лезть на дерево под насмешками нукеров, чтобы снять оттуда заупрямившуюся птицу.

- Я ж тебе говорил вчера, что не надо было его кормить. Вдруг наш хан на охоту поедет. Ты не послушал. Теперь доставай из ящика другого сокола, - пенял ему Тураш.

- Ничего и этот сейчас пообвыкнет, разлетается. Испугался немного, - оправдывался Кылдыс.

Кучум со стороны наблюдал за Анной, для которой охота с ловчими соколами была внове, и она широко раскрытыми глазами следила за всем происходящим, стремясь постичь азарт увиденного зрелища. Неожиданно она направила коня к Кылдысу и, протянув к нему руку, приказала:

- Дай! Я тоже хочу!

Тот сперва оскалился в усмешке, готовый резко ответить ей, но увидев одобрительный взгляд Кучума, покорно передал сокола уже накрытого шапочкой, лишь сказав:

- Руку обмотай тряпкой, а то порвет, - и для убедительности показал жестом, что девушке нужно сделать. Та поняла его и, достав из притороченной к седлу  сумки платок, обернула вокруг левой руки, стянув тугим узлом, помогая себе зубами. Нукеры столпились вокруг, одобрительными возгласами поощряя и подбадривая ее. Халик, заметив, что настроение Кучума значительно улучшилось, подъехал поближе к нему и весело заговорил:

- Какая храбрая девушка. Не только красивая, но и  храбрая. Не боится дикую птицу на руку садить. А вдруг она в глаз клюнет? Что тогда?

Кучум с интересом наблюдал за Анной и только отмахнулся от коротышки:

- Сокол соколу глаз не выклюет. Смотри лучше, чтоб он тебя, как того чирка, из седла не вышиб.

Анна меж тем успокаивала возбужденно машущую крыльями птицу, что-то ласково шептала ей, прижимаясь губами к накрытой шапочкой голове сокола. Вскоре он перестал бить крыльями и мотать головой. Замер, усаживаясь на девичьей руке и, казалось, внимательно слушал ее слова. Анна слегка тронула повод и поехала вперед по тропе.

Кылдыс спрыгнул на землю и подбежал к ящику, в котором находились другие птицы. Он достал несколько колпачков, надел их на головы соколам, подавая одного Кучуму, другого выбрал себе, а остальных отдал нукерам.

- Сейчас будет большое озеро, - указал рукой на кусты тальника Тураш,- надо разделиться и ехать с двух сторон. Как поедет хан?

- Мне все равно. Здесь ты главный.

- Тогда поезжай вслед за Анной, гляди чтобы она в трясину не заехала. А мы с другой стороны будем гнать на вас стаю. Возьми кого-нибудь, чтоб дичь подбирал.

- А вот он и будет, - хан кивнул на понуро опустившего голову Халика, - лучшей собаки не найти.

- Тогда, поехали,- подстегнул коня Тураш и крикнул остальным нукерам, чтоб следовали за ним, крупной рысью затрусил в сторону зарослей тальника.

Кучум нагнал Анну, когда та уже подъезжала к усеянному кочками болотцу и указал в сторону небольшой речки.

- Нам туда.

- А где остальные? - испуганно оглянулась она, но, увидев выезжающего из ложбинки Халика, улыбнулась и покорно поехала вслед за Кучумом.

Они ехали вдоль небольшой речушки с заросшими темно-зеленой травой болотистыми берегами, отыскивая место для переправы. Речка впадала в озеро, откуда хорошо был слышен шум крыльев, всплески садящихся на воду птиц и непрерывное кряканье. Меж этими звуками Кучум различил едва доносившееся гоготанье: "Гуси кричат. Значит, скоро зима. Птица друг друга сзывает к отлету".

Солнце, скрытое от них стволами тальника, выбрасывало время от времени острые пики лучиков, высвечивая воду, траву и тонкую сеть паутинки, там и здесь разбросанную по деревьям. Маленький шустрый паучок торопливо подтягивался вверх, спеша поскорее убраться от наезжающего на его паутинку Кучума. "Известие должно быть какое-то, - отметил он про себя, - от Мухамед-Кула давно нет ничего..." Теперь он понял причину беспокойства всех последних дней - отсутствие племянника. Лучше бы он сам повел сотни в поход. Но юношу надо испытать в сражении. Надо. Иначе воина не вырастишь. Хоть и велик риск, но он умел рисковать. А теперь мучился от неизвестности.

Плавный ход его мыслей перебил крик Халика. Он резко натянул поводья и повернул назад. Коротышка махал рукой в сторону леса и вопил во все горло:

- Там змея! Толстенная такая змея на дереве сидела. Чуть меня не укусила! Ой! Ой!

Его ничем не прикрытая трусость и ужас, читаемый в широко раскрытых глазах, рассмешили Кучума.

- Нужен ты ей! Не бойся, не проглотит.

- То сам шайтан! - продолжал голосить Халик.- У него такие красные глаза. Он так на меня смотрел, что я чуть речи не лишился.

- Что-то незаметно... Ладно, езжай рядом. Скоро у озера будем. Что же кинжала даже не взял? Охотник!

- Какой кинжал от шайтана поможет? Найдя, наконец, удобный проход меж деревьями и брод через речку, выехали к кромке озера, которое, загибаясь влево, лежало перед ними как вытканное серебром покрывало неподвижно и величаво. Тут же, едва ли не из-под лошадиных копыт, взлетела стая крупных уток, увлекая за собой другие стаи. Поднялся невообразимый гомон. Анна посмотрела на Кучума и, увидев, что он снял шапочку с головы своего сокола и уже отстегивает цепочку, сделала то же самое. Они почти враз подбросили птиц и залюбовались их полетом.

Оба сокола, набрав высоту, раскинули крылья и, почти касаясь друг друга, поплыли по кругу над озером то чуть опережая один другого, то опять выравниваясь. Так они сделали круг над озером, поднимая с воды птиц, натыкающихся в спешке друг на друга. А соколы, словно и не собирались нападать, легко скользили по небесной глади, поднимаясь все выше и выше.

- Ой, - выказал нетерпение Халик. - Чего они медлят? Когда бить начнут? А может, они сейчас в лес улетят и все...

- Поглядим, - неторопливо ответил Кучум, хотя его и самого подмывало громко крикнуть, заставить соколов броситься на утиные стаи. Азарт охоты все больше разгорался в нем, вытесняя все прежние чувства и желания. Видно тот же азарт передался и Анне, потому что она, не выдержав, закричала что-то на непонятном ему наречии и захлопала в ладоши. Потом хлестнула поводьями коня и поскакала вдоль озера. Кучуму ничего не оставалось, как последовать за ней, а Халик, не желая оставаться один, поплелся сзади.

Наконец, соколы насладившись свободой полета, почти одновременно кинулись в стаю, сбивая птиц и падая вместе с ними на землю.

- К ним! К ним! - радостно взмахнула рукой Анна и направила коня в траву, которая колыхалась и клонилась под ударами соколиных крыльев.

Когда они подъехали к месту падения, сокол, выпущенный Кучумом, не обращая на них внимания, жадно отрывая куски мяса от неподвижно лежащего селезня, и заглатывал их. Вокруг все было усеяно перьями, в воздухе кружились легкие пушинки.

Кучум спрыгнул на землю и протянул руку к птице, но тот защелкал клювом, давая понять, что не собирается отдавать свою добычу.

- Отвлеки его,- крикнул он Анне, скидывая с себя халат и подбираясь к соколу сзади.

Анна тоже сошла на землю и тихонько засвистела, привлекая внимание птицы к себе. Кучум, вытянув вперед руки приготовился набросить на сокола халат, но Халик, подъехавший слишком близко, спугнул его. Сокол, взмахнув крыльями, ушел в высоту.

- Дурень! Чтоб тебя разорвало! - заорал на коротышку Кучум.- Все испортил! Лови теперь его, а то запорю до смерти! Кожу сдеру!

Халик растерялся, испуганно захлопал короткими ресницами и, открыв рот, смотрел за соколом, который словно дразня, кружился неподалеку.

- Подожди, хан,- Анна подняла вверх правую руку, - он сейчас сядет. Давайте отъедем немного в сторону.

Кучум, не переставая ругаться, выхватил плеть, собираясь проучить коротышку, но присутствие девушки смущало его, и он отъехал к зарослям тальника. Халик и Анна тоже спрятались в кустарнике. Сокол, убедившись, что люди ему более не угрожают, вновь опустился на сбитого им селезня. Кучуму без труда удалось набросить на него халат и надеть на голову шапочку.

- Своего сокола я поймаю сама, - улыбнулась Анна и пошла одна по высокой осоке, раздвигая ее руками.

Кучум не видел, как ей это удалось, но вскоре она победно подняла левую руку, на которой сидел, взмахивая крыльями, сокол в плотно накрывающей голову шапочке. В правой руке она держала крупного селезня.

- Молодец девка, - хихикнул оправившийся от испуга Халик.

- Помолчи, - перебил его Кучум, - скажи спасибо, что не выпорол тебя прямо при ней. Понял?

- Понял, мой хан. Халик все понял. Прости. Они запускали соколов еще несколько раз и те снова и снова налетали на беспорядочно мечущихся уток, падая с ними на землю, и добивали. Теперь они, уставшие от битвы и отяжелевшие от еды, легко давались в руки.

Но вот с другой стороны озера послышался свист, крики и Кучум увидел, как стелясь низко над водой, движется маленькое белое облако.

- Гуси! - крикнул он. - Пускай! - и первый подбросил своего сокола вверх.

Анна чуть замешкалась.

- Чего медлишь? Бросай!

Но она лишь отрицательно покачала головой, показывая, что соколу с гусем не справиться, мол, очень большая птица.

- Не твое дело, бросай, тебе говорят! - и он с силой рванул ее сокола к себе.

Тот, словно ждал этого и, сделав небольшой круг, взмыл вверх.

Анна смотрела за его полетом, закусив губу и сжав кулаки.

Выпущенный Кучумом сокол вскоре заметил плывущее над озером белое облако и, сделав несколько уверенных взмахов, оказался над ним. Но, если утки заметив сокола поворачивали к берегу, чтобы укрыться в высокой траве, то гуси, наоборот, устремились к середине озера. Они быстро перестроились, чтобы молодые погодки оказались в центре стаи, а старые и испытанные в многочисленных перелетах самцы заняли их место. Наконец, сокол решился напасть на величавых и, казалось, не замечавших его птиц, каждая из которых была чуть ли не в два раза больше его. Он кинулся прямо в центр стаи, выбрав, по-видимому, кого-то из молодых гусей, но тут же навстречу ему, выставив грозно клювы, устремились два огромных гусака и вынудили свернуть в сторону.

- Что же второй медлит?! - хлестнул в запальчивости себя плетью по голенищу сапога Кучум. - Ему одному не справиться. Вдвоем, вместе надо. Давай, давай! - подбадривал он второго сокола, словно тот мог его услышать.

Но он медленно кружил у берега и, наконец, плавно опустился на вершину одинокого сухого деревца, величественно поглядывая оттуда по сторонам, словно утратил всякий интерес к охоте, людям и всему происходящему.

А тот сокол, что летал над озером, не желал сдаваться. Он летел позади гусиной стаи, уходящей все дальше от берега. Разогнавшись, он снова и снова кидался сверху, пугая молодых гусей, заставляя их выбиваться из общего клина, прижимая все ниже и ниже к воде. Но в самый последний момент вновь набирал высоту, ненадолго оставляя испуганно мечущихся гусей, и налетал уже с другой стороны, грозно щелкая клювом.

- Молодец! Молодец! - кричал возбужденный Кучум, неотрывно следя за соколом, привстав на стременах.- Заставь их упасть в воду!

- Нет! Нет! - замахала руками Анна, будто от ее слов что-то зависело. - На воде ему не справиться.

Но Кучум даже не ответил, может и не слышал вовсе, поглощенный и захваченный охотничьим азартом.

Наконец гуси, оглашая окрестности громким криком, упали на воду на середине озера сбившись в табунок, вытянув длинные шеи, и внимательно следили за парящим над ними хищником. Он проносился столь низко, что едва не задевал крыльями их оранжевые клювы, угрожающе направленные вверх, взмывал ввысь, исчезая из вида, а затем вновь, падая камнем в стаю гусей, пытался заставить их подняться с воды.

- Что я говорила, - не менее возбужденная, чем ее спутник, Анна намотала поводья на правую руку, заставляя коня непрерывно перебирать ногами, пятиться, вытанцовывая под ней,- ему не взять их на воде.

- Сам вижу, - зло ответил Кучум, пощипывая короткий ус. Желваки так и играли на его скулах, а глаза застыли в недобром прищуре.

- Из лука бы их достать, - подал голос молчавший до того Халик.

- Из лука, говоришь... Не-е-е, не достать, как бы советуясь сам с собой, ответил Кучум, - даже если и долетит, то у гуся крепкое перо на спине. Охотники его влет бьют снизу в брюхо.

- А может, они испугаются и взлетят? - Анне тоже хотелось помочь соколу, парящему над озером.

- Может и испугаются, - в задумчивости проговорил Кучум, - напугать - это можно. - Он снял со спины колчан и начал вытаскивать одну за другой стрелы, осматривая их наконечники.- Точно, есть такая,- он достал стрелу, наконечник которой был полый с отверстиями в нескольких местах, - поющей стрелой называется,- пояснил он с любопытством наблюдающими за ним Анне и Халику. - Вот она-то нам и понадобится.

Уложив ее на тетиву, он слегка отклонился в седле, вскинул лук, прикинул расстояние до гусиного табунка и, до предела натянув лук, выпустил стрелу, замирая на мгновение. Она пошла вверх, будто стремилась уйти в легкие белые облачка, плывущие далеко над озером, взбираясь все выше и выше, но потом, словно устав, резко наклонилась и понеслась к воде, издавая тонкий тревожный свист.

Гуси, услыхав его, встрепенулись, забили, крыльями скользя по воде, не в силах до конца оторваться, изогнув дугой шеи, и почти враз поднялись, пройдя низко над гладью озера, забыв о парящем в вышине хищнике. Сокол, сложив крылья, в стремительном падении сбил последнего оторвавшегося от воды гуся, вцепившись когтями в тонкую вытянутую шею. Неловко перевернувшись в воздухе, он полетел в воду раскинув крылья, мелькнули ярко-красные лапки, и вода поглотила обеих птиц.

Гусиная стая, освободившись наконец, от преследования, поднялась над лесом и, растянувшись полотном серых тел, медленно взмахивая гибкими крыльями, уходила все дальше и дальше от опасного места, оповещая окрестности длинным прощальным криком о гибели своего сородича.

Кучум, Анна и Халик напряженно вглядывались в поверхность воды, не желая верить, что обе птицы погибли, как часто гибнут бойцы в поединке, поразив друг друга, вместе уходят из жизни, накрепко сцепившись, падая уже мертвыми на землю. Наконец, над водой показался вынырнувший на поверхность гусь, еще живой, распластав крылья по воде и пытаясь поднять голову. Но на его шее, вцепившись намертво висел, так и не разжав погруженного в перья клюва бездыханный сокол. Вода вокруг окрасилась розовым цветом, и слабый ветерок разгонял алые круги, относя мертвых птиц все дальше от берега, от людей, что стали причиной их гибели.

Кучум, продолжавший держать лук, взглянул на Анну, по щекам которой текли слезы, на всхлипывающего Халика, оставаясь внешне спокойным, лишь скривился в усмешке, проговорив:

- А все-таки он взял гуся... Взял.

- Я могу достать их,- предложил Халик, спрыгнувший с коня на землю.

- Не смей! Не надо! Пусть они останутся вместе,- громко крикнула Анна и, повернув коня, поскакала прочь от озера.

- Не надо, согласился Кучум, - еще сам утонешь, - и медленно поехал вслед за девушкой.

По дороге им встретились возвращающиеся с другой стороны озера охотники, у седел которых висели связки уток и селезней.

- Хорошая охота? - прокричал еще издали Тураш, потрясая тремя селезнями со связанными лапами, которых он едва удерживал на вытянутой руке. Но, заметив угрюмо-печальные лица Кучума и Анны, беспокойно огляделся и спросил:

- Случилось что?

Кучум слегка придержал коня и, махнув рукой в сторону озера, сказал с расстановкой:

- Сокола загубили. Гусь его на дно утащил.

- Вай-вай-вай! Худо дело. Хороший сокол был. Жалко будет. Старики рассказывали, что бывает такое, но сам ни разу не видел. Где они? Достали?

- Не надо доставать. Зачем? - проговорив это, Кучум пришпорил коня и, не обращая внимания на хлещущие по лицу ветви, низко пригнувшись, поскакал следом за скрывшейся из вида Анной.

Уже стемнело, когда все съехались на широком лугу возле вершины холма, Решили не возвращаться в городок, а заночевать прямо на берегу Иртыша под сухими разлапистыми талами. Нукеры быстро ощипали несколько добытых уток и, выпотрошив их, занялись приготовлением ужина. Анна помогала им и ни слова не проронила с тех пор, как они отъехали от озера. Халик же, наоборот, казался веселым, но потому, как он с опаской поглядывал на Кучума, можно было догадаться, что на душе и у него совсем не спокойно.

Недалеко от берега вздымался песчаный холм, похожий на шапку оброненную великаном. Несколько могучих сосен возвышались наверху, вцепившись корнями в его макушку. Кучум беспокойно вглядывался в их кроны и ему казалось, что кто-то наблюдает за ними, прячась меж толстых стволов.

Тураш заметил как Кучум всматривается в очертания холма и осторожно спросил:

- Хан знает, что это за место?

- Говорили люди, будто Абалак-гора зовется.

- Правильно говорили. Абалак и есть.

- Значит, сов здесь много водится?

- Точно, много здесь сов. Вот как стемнеет, так и начнут летать, рыскать вокруг. Если хан хочет, то может узнать историю о людях, что здесь раньше жили.

- Расскажи, - безучастно отозвался Кучум, думая о своем.

- Давно это было,- неторопливо начал свой рассказ Тураш, устраиваясь поудобнее и подобрав под себя ноги.- Иртыш тогда был широкий, широкий, что только очень сильная птица могла перелететь на ту сторону. На берегу его жил древний народ, который и по небу летал, и по воде пешком ходил. Потому и не могли их враги одолеть, пусть даже на каждого воина сто человек нападает, а они с неба всех разили огненными стрелами и лодки их топили. Все звери и рыбы подчинялись тому народу. Каждый год кто мясо, кто молоко, а кто шкуры теплые приносил. Только мыши, что под землей жили, не подчинялись им.

Пришла как-то осень и звери дань свою им понесли. Их Главный Человек на вершине горы сидит и дары принимает, счет ведет. Глядь, а одна шкура с дыркой! Другая подпорченная. Орехи в решете кто-то пощелкал, одни скорлупки лежат. Возмутился Человек, спрашивает Старшего Соболя: "Отчего нынче столько шкур попорчено да подрано? Кто орехи кедровые пощелкал? Жир выпил? Или ты решил посмеяться надо мной?" - Отвечает Старший Соболь: "Не сердись, не гневайся, господин наш. Нет в том вины нашей. Мы все, как положено, в целости и сохранности собирали, хранили. Только серые мыши, наипервейшие враги наши, все подъели, попортили. Столько их нынче развелось, расплодилось, того и гляди нас съедят, загрызут. Не знаем, что и делать с ними".

Осердился на Старшего Соболя Главный Человек и велел в семь дней всех мышей достать, перебить и ему о том доложить. Заплакал Старший Соболь и пошел указание его исполнять. Собрали всех - от зайца до медведя - и пошли войной на мышей, жителей подземных, серых разбойников, что и Человеку неподвластны. День бьются, два бьются... Неделю воюют, а одолеть не могут. Взамен одной убитой мыши сотня встает. Тогда призвали звери на помощь водяных бобров, которые среди глубоких болот жили. Пришли бобры-работяги, свалили сто тысяч деревьев, сбросили их поперек Иртыша-землероя. Вздыбился Иртыш, ударил крепким лбом о плотину, но не хватило у него сил разметать ее. Взревел Иртыш, кинулся в одну, в другую сторону, заполнил поля, луга, лес по колено в воде стоит. Увидели серые мыши, что вода кругом, побежали спасение искать на высокую гору, которую Иртыш-землерой затопить не мог. Жил внутри той горы сам Мышиный царь. Услышал он писк, топот тысяч маленьких лапок, шуршание хвостов. Глянул из окошка своего дворца, а там воины его серые от воды спасаются, к нему во дворец на высокую гору бегут. Деваться некуда, пустил их вовнутрь, чтоб переждали, когда вода уйдет. Окружили звери ту гору, стали дозор нести по очереди: днем лисы да ястребы вокруг рыскают, зорко поглядывают, чтоб серые разбойники далеко не убежали, внутри той горы тихо сидели, а ночью их совы сменяют, мышей стерегут, острыми когтями за серые спинки ловят. Раньше совы по всему лесу жили, рыскали, а теперь все сюда собрались, слетелись, чуть не на каждый ветке по сове сидит, желтыми глазами сверкают, поблескивают, кривым клювом пощелкивают, одна с другой пересвистываются. Как взлетят за полночь, так неба не увидишь. С тех пор и зовут гору Абалаком,- закончил свой рассказ Тураш и, чуть помолчав, добавил, - Болтают люди, будто Мышиный царь большие богатства в той горе собрал, при себе их держит, но если кто ему понравится, то может и подарок ему поднести царский.

- Еще мне говорили,- подал голос Кылдыс,- будто тут в старину хан слепой жил. Вот его и прозвали Абалаком. Сова, она ведь тоже днем ничего не видит.- Помолчав, Кылдыс добавил,- будто он появляется только в полнолуние, когда луна на небе вся показывается без остатка. И кто его встретит, то может попросить власть над другими людьми. Вот так старики рассказывали.

- На этой горе можно слепого хана встретить? - тихо переспросила Анна, приблизив лицо к Кылдысу.

- На этой, на этой,- усмехнулся тот,- а ты никак собралась Абалака искать? Не убоишься?

- Нет. Прямо сейчас и пойду.

- Подожди, перекуси немного.

- Не хочу. - Девушка решительно встала и направилась в сторону темнеющего холма.

- И я, однако, пойду на гору. А вдруг повезет и тоже встречу слепого хана. У нас будет о чем поговорить. - Пошевелил плечами Кучум, вставая. Все сидящие у костра не проронили ни слова. Так в полной тишине он и отправился вслед за девушкой, чья фигура была хорошо видна на фоне мерцающей луны.

Взобравшись на холм, он почти сразу увидел девушку, сидевшую под сосной на выступающем из земли корневище.

- Я знала, что ты придешь сюда, - прошептала она тихо, - и ждала тебя.

- А я слышал, как ты позвала меня,- рассмеялся он и сел рядом, притягивая девушку к себе. Она не сопротивлялась и положила голову на его плечо, проведя рукой по щеке, по глазам, по лбу. Тогда он стащил с себя халат, расстелил его на земле и перенес Анну туда. Она лежала с открытыми глазами и смотрела в сторону обрыва. Едва Кучум лег рядом с ней, как она прошептала:

- Вон и слепой хан Абалак стоит...

Кучум вздрогнул и посмотрел в ту сторону, куда она указывала рукой. Там и вправду виднелся силуэт человека в высокой шапке и с посохом в руке. Он стоял и смотрел вниз с холма, если только слепой человек мог что-то видеть.

- Окликнуть его? - так же шепотом спросил Кучум.

- Нет, я боюсь получить власть над людьми, ответила Анна.

- Но надо мной ты ее, кажется, уже получила,- прошептал он на ухо и легонько подул. Анна чуть пискнула и прижала его голову к себе, закрыв глаза.

- Я не могу владеть тобой, ведь я не твоя жена.

- С сегодняшнего дня ты будешь ей,- и легонько прикрыл ладонью ее рот, не давая ответить.

Когда под утро они подошли к обрыву, там уже никого не было, лишь куст рябины трепетал тонкими листьями под ветром. Они услыхали сзади тихий шелест, и белая сова торжественно проплыла над ними, разгоняя сумрак отступающей ночи.

 

 

 

Об умиротворении приобретенной

области

 

Деятельность завоевателя бывает двоякой: направленной в сторону дикой, лесистой местности и направленной в сторону одних только заселенных мест.

Приобретения у него могут быть троякого рода: новые земли, вновь добытые у врага и унаследованные. Сделав новые приобретения, следует покрыть недостатки врага своими собственными достоинствами.

Завоеватель должен действовать на благо и пользу подданных, поступая согласно своему закону, оказывая поддержку в мероприятиях, освобождая от податей, совершая полезные действия и оказывая почести. Вследствие этого следует стараться быть близкими к своим подданным в отношении нравов, языка и поведения.

 

Из древнего восточного манускрипта

 

 

 

ХЕЖУМ*

 

Мухамед-Кула с его сотнями надолго задержали начавшиеся дожди. С неба сочилась мелкая водяная пыль, которая вдруг усиливалась, капли грузнели и тяжело падали на головы людей, стекали по плечам, впитывались одеждой, обувью. Густая шерсть лошадей непрестанно дымилась и топорщилась. Чтобы не сбить им спины, приходилось часто останавливаться, менять потники, сушить у костров седла. Но и это мало помогало, уже больше половины воинов шли рядом с лошадьми, чтобы не причинять измученным животным лишнюю боль и страдания. Потускнели наконечники копий, лезвия сабель покрылись легким налетом ржавчины. Сперва воины на вечернем привале отчищали ржу, смазывали оружие салом, но вскоре всем отрядом овладело полное безразличие и уныние. Если даже дождь прекращался, то мокрая трава, деревья, раскисшая земля все равно несли в себе влагу, которая втягивалась одеждой и, казалось, проникала внутрь каждого. Никто не обращал внимания на корку грязи, облепившую людей и животных, словно глиняный панцирь. Никто не считал падений в липкую грязь Начала преть обувь и нитки одежды. Ни смех, ни шутка не проносились над сотнями.

Мухамед-Кул опасался, что рано или поздно глухое недовольство сменится открытым бунтом и неповиновением. Он не знал, как поступить, случись это. Вечером он собрал в своем шатре сотников и предложил каждому высказать свое мнение. Первым начал Айдар, стремительно выбрасывая слова и помогая себе руками.

- Нет смысла идти дальше. Воины скоро начнут разбегаться. Мы не лягушки, живущие в болоте, и не рыбы, чтобы плавать в воде. Надо возвращаться...

- Проделав такой путь? - усмехнулся Янбакты. - А что нам скажет на это хан?

- Он скажет, что мы поступили правильно. Вон, погляди, - и Айдар вытянул перед собой ногу, обутую в короткий сапожок. Все увидели огромную дыру, через которую высовывались грязные пальцы.

- И что? Не можешь одеть запасную пару? - махнул рукой Янбакты, которого всегда выводила из себя манера Айдара во всех бедах винить других, но не себя.

- Это и есть запасная пара. Другая выглядит еще хуже.

- Сел бы, да и зашил,- печально вздохнул Янбакты, понимая, что не только в рваных сапогах дело, как понимали это и другие.

- Что скажет Дусай,- Мухамед-Кул умышленно давал высказаться другим, оставлял последнее слово за собой, - у тебя тоже сапоги с дырами?

- Ну и что? - пожал тот плечами. - Затолкал траву в дыры и вся беда. Я и босой могу ехать верхом. Не впервой.

- Конечно можешь. У тебя чуть не табун запасных лошадей, а у моих нукеров по одной плохонькой и под седлом уже хребет торчит, - в Аидаре проснулся дух противоречия и он готов был ссориться из-за любого пустяка.

Дусай опять пожал плечами и широко зевнул, ничего не ответив.

Мухамед-Кул повернулся к Янбакты и, пощелкав пальцами по рукоятке кинжала, спросил с расстановкой:

- Я не для того вас собрал, чтоб ссориться. Нам надо решить: идем ли мы дальше или поворачиваем обратно. Со