TopList Яндекс цитирования
Русский переплет
Портал | Содержание | О нас | Авторам | Новости | Первая десятка | Дискуссионный клуб | Научный форум
-->
Первая десятка "Русского переплета"
Темы дня:

Ещё многих дураков радует бравое слово: революция!

| Обращение к Дмитрию Олеговичу Рогозину по теме "космические угрозы": как сделать систему предупреждения? | Кому давать гранты или сколько в России молодых ученых?
Rambler's Top100
Проголосуйте
за это произведение

 Рассказы
07 мая 2010 года

Михаил Садовский

СЕСТРИЧКИ

 

 

Сито времени дыряво, и не понятно, что и зачем оно просеивает.

В дверь крепко постучали и донеслось "Ваш выход...", а дальше -слова потускнели в плаче ребёнка. Наверное, кто-то из актрис привёл его, хотя это не разрешалось, но что ж, когда не на кого оставить...

Человек за столом не шевельнулся на вызов. Он сидел, подперев лоб рукой, в зеркале перед ним отражалась половина его лица с закрытым глазом и распахнутый, расшитый золотом ворот комзола или рубахи. Ноги под столом грели ступни о батарею, и казалось, что он покойно спит накоротке, как умеют только очень занятые и собранные люди, которым и надо-то всего - десять минут передышки.

Плач вонзился в него, огородил от мира и поволок куда-то в сереющую темноту раннего утра...

Он тогда с трудом разодрал веки, чуть высунулся из-под слоёв тряпья и в створе двери увидел мать, а за ней что-то совсем тёмное, размытое, глухо цокающее по деревянному порогу и гнилым половицам. Когда всё это придвинулось к нему ещё на два шага, он, уже полусидя, стал выпрастывать руку, чтобы опереться на неё и подняться выше, но в этот момент услышал резкий детский плач и совершенно ошарашенный, не понимающий, откуда он, рухнул обратно. Плач был точно такой же: призывный и короткий: "Ме-а! Ме-е-е-а..."

Когда всё было выменяно, распродано, заношено, и надежды не умереть с голоду больше не осталось, мать вдруг привела в дом этих двух козочек. Верёвка соединяла своркой их шеи, а посредине покоилась в руке хозяйки. Они были такие же худые, как люди, такие же серые, как стены их нового жилища, и узкие детские мордочки их, совершенно одинаковые, вызывали жалость, а не надежду на помощь. "Зачем они? И на что она могла их выменять?" Эти вопросы не долго мучали мальчишку - на руке матери больше не было обручального кольца. Она пожала плечами и сказала:

.         Пока снег не лёг запастись для них надо... а то не выкормим и помрём вместе... - трудно было вообразить, как эти доходяги могли спасти людей.

.         Это насовсем наши? - удивился мальчишка

.         Насовсем... - мать кивнула головой, потянула вперёд верёвку и выдвинула козочек на середину комнаты, - знакомься: Майка и Апрелька...

.         Майка и Апрелька... - повторил мальчишка, - А что они едят?

.         Всё, - вздохнула мать и опустилась на лавку...

Теперь у него была забота - целый день проходил в поисках съестного для сестричек: упавший с телеги клок сена на обочине дороги, засохшие остья пижмы и новые ростки сныти, зачем-то вылезающие у самой завалинки из стылой уже земли навстречу холодному ветру и глухому предзимью, бурые корытца коры, оборванной с дровяных колод за складом... - всё, что ни попадалось, он тащил в дом и сваливал не в запас, а на ежедневный прокорм в ящик за печкой, которая, казалось, остывала быстрее, чем нагревалась. Но козочки всё же учуяли тёплый угол в избе и здесь обосновались.

Удивительное дело: они всегда жевали! Даже когда ящик был совсем пустой! Жевали, жевали, жевали, не раскрывая рта и двигая при этом носом и нижней губой в разные стороны. Неспешный сладкий звук добрый и живой разбавлял звенящую тишину, а иногда вдруг вливалась мелкая чуть слышная дробь от сыпавшегося из них на пол чёрного горошка... Тогда он брал обломок фанерки, прислоненный к стене, метёлкой подгребал на неё разбежавшиеся по полу катышки и выносил добро на пустую огородную грядку у забора...

Очень скоро он понял, что, когда ищешь корм для Майки с Апрелькой, самому меньше хочется есть, становится теплее, и день одиночества не так долго и нудно тянется к вечеру! Ведь он был не один теперь и в свои пять с половиной обрёл совершенно не детский навык борьбы с одиночеством, который не раз потом выручал в долгой жизни...

А как сладко было погладить их жёсткую щетинку, провести ладонью по чуть выпуклому рельефному хребту, или погрется обхватив их шею руками и прижавшись щекой к колючему боку... и слышно было, как там, внутри что-то бурлит и превариватеся...

От сытого и беспечно-блаженного вида сестричек им самим становилось веселее, они с матерью переглывались вдруг и громко смеялись их потешным проделкам, детскому боданию, непонятной возне и трясущимся хвостикам. Всё это было так странно, так не вязалось с унынием и треовгой, в которых они беспросветно тонули с первого дня войны, что порой матери бывало неловко этого нахлынувшего настроения, и она задумчиво замирала, а он тогда тормошил её, тыкался головой в живот, подражая сестричкам - будто бодал и, подняв глаза, нудно тянул:

.      Ну, чего ты?.. чего ты? - она отстраняла его и говорила, втянув шею и поводя поднятыми плечами:

.      Так... - и резко сменив настроение, - Посмотри, как они похорошели! Поправились! Вот увидишь: уже весной по стакану молока дадут! Вот увидишь!.. - и снова плотно прижимала его к себе, а он даже зажмуривался, представляя это невероятное чудо!..

Почему? Почему сейчас в его сдавленной голове и морзяночно бьющемся сердце возникла эта картина? Разве мало чего было вспомнить ему! Чего-то потрясшего душу, ввергнувшего в отчаяние и тоску на месяцы или годы?! Триумфы на сцене и неудачи до отчаяния... женщины, увлекавшие в счастье, о котором мечтал, разрывы с ними и сопротивление последнему шагу на краю обрыва... предательство друзей... плевки власти и грязные сплетни нанятых газетных брехунов, тупики профессии и волчьи ямы жизни... страх за близких, превосходящий всё на свете, страх, за избавление от которого, он готов был на всё и не раз шёл на всё, как...

Это "как" опять возвращало назад, когда он не испугался и защитил своих сестричек от бешеной собаки, бросившись ей наперерез... Он не знал, а вернее, не понимал тогда, что она бешенная и её укус в то время и в той эвакуационной глуши для него - означал смерть.

Заплканная мать прибежала, вызванная соседями с делянки, раздела его до гола перед зевом печи, из которой шло тепло, и пристально разглядывала каждый сантиметр анемичного тела. Поворачивала и поворачивала на табурете, держа за "палку" руки, смахивала слёзы, чтобы не застилали взгляда, и никак не могла поверить такому везению - ни царапины, ни намёка на укус...

.    Господи, Господи! - взывала она, - Да когда ж это кончится, Господи! - и это сливалось сейчас с далёким "Ме-е-е-а" и звучало, не потускнев, как в ту самую далёкую минуту...

Когда снова раздались энергичный стук в дверь и голос в растяжку "Ива-ан Семё-о-ныч! Ваш вы-ы-ход!" - он слышал но не мог шевельнуться... дверь приоткрылась, кто-то уже трогал его за плечо, будил, теребил и повторял имя - " Иван Семёныч! Иван Семёныч, что с Вами... Да, ну Иван же Семёныч! Господи! Господи!.. Беда какая...." Потом крики, крики: "Скорее, скорее! Скорую! Господи... да потом спектакль... одурели что ли! Что вам! Звоните, звоните!"

Он ничего не слышал.

Сито, сито... вся жизнь сама - это странное сито без логики и системы, доступное пониманию кого-то высшего, не близкого ему, не родного, но по сути, в конце концов, как получается, необходимого и справедливого...

Неужели того запаса нежности, полученной от двух прилепившихся к его душе четвероногих сестричек, хватило на столько дней долгого пути? Неужели ничего страшнее не было в его жизни, как их повергающего в панику плача, когда они с матерью уезжали и вынуждены были расстаться с ними - их спасительницами в долгие трудные месяцы на чужбине среди таких же обездоленных и беспомощных людей? Этот плач, этот рёв прощанья, когда равнодушный, довольный удачной покупкой сосед тянул их на верёвке пережимающей горло, этот поток звука наотмаш стегал всю улицу, всю округу, взывал к человеческой справедливости и благодарности, и он тогда заорал вместе с ними в голос, и рванулся назад! Совсем назад - пусть снова в голод, холод и неизвестность, но лишь бы с ними! С ними - будь, что будет! И до конца! Неважно чего, в шесть с половиной, почти семь, неважно чего: войны, возвращения, расставания, смерти - всё это бестелесно, уже пройдено однажды и не страшно. Страшно быть без них, оставить их одних беспомощных и бессловесных... он бы и тогда сформулировал всё это и убедил бы мать отказаться, не уезжать... лишь бы с ними! Но весь он превратился в крик, в крик в унисон со своими сестричками, влился в это оставшееся навсегда в сердце, душе, памяти, ушах бесконечное "Ме-е-е-а!", как это умели только они... и научили его самого... на всю жизнь...

И в тот миг, когда резко распахнулась дверь, из корридора опять послышался крик ребёнка. Он не раздражал, не отвлекал его с дороги, по которой с невообразимой скоростью бежали воспоминания всего прожитого. Он возвращал в то время, когда рядом были Майка и Апрелька, в ту весну покоя и блаженства в овраге, где он сидел на тёплой земле часами, сидел и смотрел, как они, мотнув головой срывают стебелёк и потом старательно жуют его, смешно перетирая челюстями, как, еле перебирая тоненькими ножками, спускаются всё ниже по склону к невидимому журчащему ручью в поисках новой сладкой добычи... и никогда больше в жизни ему не было так хорошо, как тогда, в самом раннем детстве, и сейчас снова с ними - на излёте длинной дороги...

 

 

суббота, 23 января 2010 г.

 






Проголосуйте
за это произведение

Что говорят об этом в Дискуссионном клубе?
292869  2010-05-08 10:08:04
В. Эйснер
- Садовскому: Уважаемый Михаил! Не раз "морзяночно забъётся сердце" у читателя, взявшегося за Ваших "Сестричек". Поразительно много добра и жара душевного удалось Вам вложить в этот микро-рассказ. Вы большой мастер, Михаил, я голосую и желаю Вам дальнейших успехов в творчестве. В. Э.

293029  2010-05-25 09:26:16
Борис Тропин
- Замечательный рассказ! Не написанный, а рождённый. С собственной душой, теплом и смыслом.

293116  2010-06-07 23:35:52
Любовь Борейко
- Потрясающе!!!

Русский переплет

Copyright (c) "Русский переплет"

Rambler's Top100