TopList Яндекс цитирования
Русский переплет
Портал | Содержание | О нас | Авторам | Новости | Первая десятка | Дискуссионный клуб | Научный форум
-->
Первая десятка "Русского переплета"
Темы дня:

Ещё многих дураков радует бравое слово: революция!

| Обращение к Дмитрию Олеговичу Рогозину по теме "космические угрозы": как сделать систему предупреждения? | Кому давать гранты или сколько в России молодых ученых?
Rambler's Top100
Проголосуйте
за это произведение


Русский переплет

Критика
21.III.2007

Аркадий Полонский

ВЕКА РОЖДАЮТСЯ И ИСЧЕЗАЮТ СНОВА...

 

Одно столетие стирается другим...

Ф.И. Тютчев

Антитеза (греч. antithesis) - противоположение, приём противопоставления понятий, явлений, образов и т.д. Лексической основой антитезы являются антонимы, которые характеризуют разные объекты при их контрастном противопоставлении:

Они сошлись. Волна и камень,

Стихи и проза, лёд и пламень

Не столь различны меж собой.

"Евгений Онегин", А.С. Пушкин.

Во всех литературных жанрах и бытовой речи нашли применение многочисленные вариации антитез: амфитезы, диатезы, акротезы, антиметатезы и др.[1] Антитезам, в силу построения их на антонимах, свойственна симметрия, т.е. для антитез характерно чётное количество составляющих элементов. В такой антитезе её члены попарно находятся в несовместимом противоположении. Среди разнообразия литературных приёмов антитеза является самой сложной лексической фигурой. Литературное утверждение антитеза получила в пифагорейские времена (VI век до н.э.) и, по-видимому, присутствовала в фольклоре более ранних эпох. Понятие противоположения заложено в природе диалектического мышления. Применение антитезы делает речь более веской и обоснованной и в то же время более эмоциональной, выразительной, яркой.

Для убедительного выражения поэтической идеи Тютчев неоднократно использовал разнообразие свойств антитезы. Домашний учитель, Семён Егорович Раич (1792-1855), поэт и переводчик с древних языков, познакомил юного Тютчева с лучшими образцами русской и античной поэзии, преподал общие сведения о поэтике, теории литературы, версификации и т.д., рассказал о стилистике антитезы, объяснил её приемы и разновидности.

Не без влияния Раича двенадцатилетним поэтом Фёдором были созданы стихи "Всесилен я и вместе слаб...", которые построены на симметрии противоположения:

Всесилен я и вместе слаб,

Властитель я и вместе раб.

Добро иль зло творю - о том не рассуждаю.

Я много отдаю, но мало получаю,

И в имя же свое собой повелеваю,

И если бить хочу кого,

То бью себя я самого.

Стихотворение датируется предположительно 1814-1815 гг. Перед текстом - авторское указание: "Перевод Ф.Т...ва".[2] Возможно, что стихи являются поэтическим переложением из Якоба Бёме (1575-1624), к сочинениям которого Раич и его ученик проявляли большой интерес.

Раич, знаток эллинской культуры, увлекал юного Фёдора идеями античной философии, возбуждал его интерес к древней поэзии, знакомил с трудами Пифагора (ок. 570-497 до н.э.), Гераклита (ок. 520-ок. 460 г. до н.э.), Платона (428 или 427 до н. э.,- 348 или 347 до н. э.), Эвклида (ок. 365-ок. 300 до н. э.), Аристотеля (384-322 до н.э.,) и других великих греков. Особенно интересовало Тютчева восприятие времени в представлении древних философов. Он, несомненно, был знаком с фундаментальным трудом Аристотеля "Физика", где высказана следующая неординарная мысль: "...время - мера движения, а движение - мера времени. Выход из этого парадокса в том, что мерой времени является не всякое движение, а движение небесной сферы. Это равномерное круговое движение есть "круг времени"".[3] Иначе говоря, по Аристотелю, только то время является мерой движения, которому можно поставить в соответствие круг времени, и, наоборот, если такого соответствия не существует, то движение либо не происходит вообще, либо происходит вне связи со временем. Последователь Аристотеля, Цицерон (106-43 до н.э.), в фундаментальном труде "О государстве"[4] развивал идеи Аристотеля о движении: "Ибо то, что всегда движется, вечно; но то, что сообщает движение другому, а само получает толчок откуда-нибудь, неминуемо перестает жить, когда перестает двигаться. Только одно то, что само движет себя, никогда не перестает двигаться, так как никогда не изменяет себе; более того, даже для прочих тел, которые движутся, оно - источник, оно - первоначало движения". Цицерон размышлял о вечном движении: ".движение начинается из того, что движется само собой, а это не может ни рождаться, ни умирать. В противном случае неминуемо погибнет все небо, и остановится вся природа, и они уже больше не обретут силы, которая с самого начала дала бы им толчок к движению".

Юрий Тынянов видел особенность тютчевской поэзии в её фрагментарности[5], построенной на применении антитезы. Для фрагмента характерен "динамический процесс движения от начала к концу произведения".[6] Тынянов анализирует тютчевский приём усиления эффекта динамичности: "Фрагмент у Тютчева закончен. У него поразительная планомерность построения. <...> Сфера предмета слишком пространная сужена здесь до минимума, и слова, теряющиеся в огромном пространстве поэмы, приобретают необычайную значительность в маленьком пространстве фрагмента. Каждый образ усилен тем, что сперва дан противоположный, что он выступает вторым членом антитезы"[7].

Некоторые тютчевские стихотворения-фрагменты построены на динамическом процессе, который описывается с помощью антитезы, включающей не два элемента, как упомянуто Тыняновым, а три. С.Е. Раичу была известна такая антитеза. Среди его творений есть элегическая "Песня соловья" (1827), в которой присутствуют строки: "Сладко чувства нежить утром /... / Минет утро, день настанет / ... / День умрет, другой родится". В цитированном тексте Раич использовал довольно сложную лексическую фигуру с тремя противополагающими элементами, два из которых сами являются симметричными антитезами. Домашний учитель Тютчева сосредотачивал особый интерес ученика на приёмах противоположения. Тютчев отдавал должное поэтическому дару учителя. Расставаясь с ним в 1822 году перед отъездом на место службы в Мюнхен, Тютчев написал ему посвящение "На камень жизни роковой...", содержащее слова: "его годы созрели под крылом Музы".

В соответствии со структурой антитезы, содержащей три элемента, образ сферы предмета на протяжении одного цикла динамического процесса (терминология Тынянова) трижды получает новое содержание. Идея аристотелевского круга времени находит своё выражение во многих произведениях Тютчева. В оде тринадцатилетнего поэта "На Новый 1816 Год" встречаем трёхэлементную антитезу:

О Время! Вечности подвижное зерцало! <...>

Века рождаются и исчезают снова,

Одно столетие стирается другим.

Здесь образу века (столетия) сопутствуют последовательно три элемента: рождаются - исчезают - одно столетие стирается другим (т.е. века вновь рождаются). Очевидно, что второй элемент, исчезают, противоположен двум крайним, первому и третьему. Как же соотносятся друг с другом оба эти элемента? Они находятся в двойном противоположении. Этот факт согласно логике двойного отрицания означает нейтрализацию антагонизма элементов, т.к. вступает в силу правило: "Оппонент моего оппонента - мой союзник"! В силу этого правила первый элемент находится с третьим не в отношении противостояния, а в отношении следования, т.е. после завершения действия динамического процесса на третьем, последнем, элементе, "Одно столетие стирается другим", процесс не прекращается, действие не финиширует, как это должно было бы казаться на первый взгляд, а возвращается к первому элементу, "Века рождаются", и начинается воспроизведение нового цикла: движение времени входит в бесконечный аристотелевский круг времени!

Трёхэлементная антитеза есть и в пушкинской поэзии:

Изображу ль в картине верной

Уединенный кабинет,

Где мод воспитанник примерный

Одет, раздет и вновь одет?

А.С. Пушкин, "Евгений Онегин"

В данном примере движение описывается вне связи со временем ("мерой времени является не всякое движение, а движение небесной сферы", Аристотель, см. выше). Поэт, очевидно, не стремился здесь к моделированию круга времени, антитезой Екклесиаста цитируемая фигура не является.

Очевидно, что двухэлементная антитеза предшествовала появлению трёхэлементной. Числа двойка и тройка, лежащие в основе указанных антитез, находят своё отображение в строениях мироздания, в человеческой культуре. Двойка символизирует статику противоположений: жизнь-смерть, день-ночь, душа-тело, мужчина-женщина, быть-не быть, любовь-ненависть, (в)верх-(в)низ, плюс-минус, двухмерное измерение.

Через тройку отображаются многие явления природы, начала физики, математики, биологии, религии, в т.ч. символика христианской веры. Триада была предметом изучения у Платона ("третье есть единство обоих"), в создании учеником Платона, Эвклидом, аксиом геометрии о трёхмерном пространстве. В философиях Канта (1724-1804), Фихте (1762-1814), Гегеля (1770-1831) связь противоположностей и единого связывается с триадой: тезис-антитезис-синтез, являющейся фундаментальной характеристикой развития. Учение Аристотеля о трёх фигурах легли в основу категорического силлогизма.

Примеры аристотелевской идеи о круговом движении как мере времени Тютчев находил в Ветхом Завете. Так в "Книге Екклесиаста, или Проповедника" в стихе "Восходит солнце, и заходит солнце, и спешит к месту своему, где оно восходит" (Екк 1:5) ключевой образ солнце поочередно связан с тремя элементами: восходит-заходит-восходит. Так как второй элемент, заходит солнце, находится в противоположении к первому, восходит солнце, и третьему, спешит к месту восхода, то они оба в отношении друг друга находятся в двойном противоположении, нейтрализующем их противостояние, и цикл повторяется, т.е. первый элемент, солнце восходит, становится продолжением третьего, спешит к месту своему, где оно восходит, и далее по тексту (Екк 1:5) процесс после первого переходит на второй элемент, заходит солнце, затем на третий, потом вновь первый и т.д. Таким образом, динамика процесса восхода-захода-восхода обречёна на бесконечное повторение по кругу времени.

В стихе (Екк 1:5) иерусалимский царь[8] высказал нетривиальную для своих современников идею о непрекращаемом круговращении по небосводу главного светила. По сути данного утверждения мир (начиная с четвёртого дня Творенья) стабильно устойчив, никаких катаклизмов ранее не происходило и далее не произойдёт, причин для беспокойств быть не должно: "Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем" (Екк 1:9). Данная антитеза моделирует круг времени, но содержит не три элемента, а пять! Тут объединены две трёхэлементные антитезы, которые имеют общий третий элемент: нет ничего нового под солнцем, инициирующий бесконечное повторение обеих антитез.

Используя литературный приём трёхэлементной антитезы, Екклесиаст в понятиях своего времени высказал важнейший диалектический закон природы: закон сохранения материи. Через 26 веков, в середине 18-го века, он будет сформулирован и экспериментально обоснован М.В. Ломоносовым.[9] По Екклесиасту суть закона заключается в вечном круговороте главных стихий мироздания, воздуха и воды, ни откуда они не появляются и никуда они не исчезают: "Идёт ветер к югу и переходит к северу, кружится, кружится на ходу своём, и возвращается ветер на круги своя" (Екк 1:6) и "Все реки текут в море, но море не переполняется; к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь" (Екк 1:7). В стихе (Екк 1:6) движению ветра (воздуха) к югу (первый элемент) противоположен переход движения к северу (второй элемент), затем кружится, кружится и возвращается на круги своя, т.е. к югу (третий элемент). В стихе (Екк 1:7) течению рек (воды) в море (первый элемент) противопоставлено их обратное течение (второй элемент), и т.к. море не переполняется, то они возвращаются, чтобы опять течь (третий элемент).

В человеческом роде, являющимся частью природы, будут происходить те же глобальные цикличные движения, поэтому поводов для волнений также быть не должно, всё будет как всегда: "Род проходит, и род приходит, а земля пребывает во веки" (Екк 1:4). Упомянутый стих также является примером антитезы Екклесиаста, ключевой образ - род (земля в смысле народ).

Трёхэлементная антитеза, моделирующая вечное движение по аристотелевскому кругу времени - антитеза Екклесиаста - присутствует почти во всех главах "Книги Екклесиаста", но доминирует в первой главе.

Идеи первой главы "Книги Екклесиаста", выраженные через трёхэлементную антитезу, были открытием для Тютчева. Поэт не мог их оставить вне своего внимания. Но у него было своё видение константности законов натуры. Пантеист Тютчев принимал бессмертие мира, циклическое движение солнца, ветра, рек, но бесконечный равномерный ход часов природы для поэта обретал качество антагониста взлётам мысли, страстям, борьбе, боли и даже трагедии гибели, он был сродни покою смерти. Совершенно забытую лексическую фигуру после почти трёхтысячелетнего её неупотребления Тютчев возвращает к жизни, он создаёт шедевр "Сижу задумчив и один..." (1836?), поэтический ответ библейскому автору. Начало стихотворения выражает печаль от повседневной суетности жизни:

Сижу задумчив и один <.>

С тоскою мыслю о былом

И слов в унынии моем

Не нахожу.

Следующая строфа, продолжая тему суетности, почти текстуально совпадает с выше цитированными библейскими стихами (1:9) и (1:4), сохраняя лексическую фигуру трёхэлементной антитезы. Ключевой образ - оно, метафорическое выражение времени в аристотелевском понимании. Порождающие противоположения - было-будет-пройдет (т.е. было):

Былое - было ли когда?

Что ныне - будет ли всегда?..

Оно пройдет -

Пройдет оно, как все прошло,

И канет в темное жерло

За годом год.

Значит, закон возрождения природы, установленный Создателем, должен быть незыблем? Кто не согласен? Человек не согласен:

Что ж негодует человек,

Сей злак земной?

Человек - злак земной, нередкая метафора в притчах Иисуса Нового Завета, у Тютчева злак земной - символ бессмертия Природы:

Он быстро, быстро вянет - так,

Но с новым летом новый злак

И лист иной.

И далее как были розы и терны, так и будут. Конфликтов, первопричин эволюции, между прекрасным бутоном и уродливой колючкой тоже не будет:

И снова будет все, что есть,

И снова будут розы цвесть,

И терны тож...

Человек негодует против непоколебимого постоянства в природе, препятствующего любому изменению. Поэт противополагает постулату Екклесиаста о вечной смене дня и ночи краткий миг прерванной жизни одного сорванного цветка, убиенное существование которого, увы, точно не возродится. Насильственная смерть растения прерывает естественный ход его движения во времени. Вмешательство внешней силы остановило бесконечный повтор его возрождения:

Но ты, мой бедный, бледный цвет,

Тебе уж возрожденья нет,

Не расцветешь!..

Безысходности и равнодушию Екклесиаста: "Все идет в одно место; все произошло из праха, и все возвратится в прах" (Екк 3:20) поэт противопоставляет оптимизм трагического финала любви:

Ты сорван был моей рукой,

С каким блаженством и тоской,

То знает Бог!..

Останься ж на груди моей,

Пока любви не замер в ней

Последний вздох.

Другое стихотворение Тютчева, "Фонтан" (1836?), - характерный пример тютчевского фрагмента, который имел ввиду Тынянов.

На окраине Мюнхена в 17-м веке был построен в стиле итальянского барокко роскошный Нимфенбургский дворец с великолепной архитектурой парковой зоны. Дворец служил летней резиденцией баварских королей. В 1802 году зодчим Людвигом Фридрихом Скелем перед зданием резиденции был сооружён фонтан, который по сегодняшний день является одним из самых красивых и больших в Германии:

Смотри, как облаком живым

Фонтан сияющий клубится;

Как пламенеет, как дробится

Его на солнце влажный дым.

Лучом, поднявшись к небу, он

Коснулся высоты заветной -

И снова пылью огнецветной

Ниспасть на землю осужден.

Тютчев восхищался чудом техники того времени, его приводила в восторг грандиозная сила могучего водяного столба, возникали свойственные его мышлению образы и аллегории: фонтан - символ не смирившегося с земной участью человека, богоборца, не пожелавшего оставаться вечным земным пленником. Последняя строка: ниспасть на землю осужден, звучит как приговор, но приговор, подлежащий опротестованию, ибо водомёт не угасает. Мятущийся дух смертного человека бессмертен. Он, дух, энергетически неисчерпаем, ему предназначено вечное движение:

О смертной мысли водомет,

О водомет неистощимый!

Какой закон непостижимый

Тебя стремит, тебя мятет?

Стремлению вертикального потока вверх противопоставлено его неотвратимое падение:

Но длань незримо-роковая,

Твой луч упорный преломляя,

Свергает в брызгах с высоты.

Водомёту - ключевому образу произведения-фрагмента, свойственны в одном цикле процесса три последовательных противополагаемых движения: вверх-вниз-вверх. Движения не имеют начала и конца, не ограничены во времени, циклы повторяются бесчисленное количество раз, это вечный бег на месте.

В исследовании немецкой славистки Альмут Шульце,[10] посвящённой тютчевскому фрагменту (в тыняновском определении), воспроизведена гравюра из старинного амстердамского фолианта. На иллюстрации изображена эмблема фонтана с дланью незримо-роковой, которая препятствует подъёму струи, отражая её вниз. Подрисуночный текст сопровождён стихотворным изречением, гласящим, что пашне требуется отдых для взращивания новых плодов, добродетели - для восстановления сил, источнику - чтобы не иссякал.[11] Тютчев знал об этой эмблеме, возможно, именно она послужила поводом для размышлений поэта, но его интерпретация значительно глубже идеи неиссякаемого источника. Метафоры: облако живое, фонтан сияющий клубится, пыль огнецветная - родились явно не под впечатлением гравюрного изображения.

Апогеем применения антитезы Екклесиаста в творчестве Тютчева явилось стихотворение "Silentium!". Молодой Тютчев (в 1829?) создал шедевр, в котором выражена идея аристотелевского вечного движения, но это не ход времени, а движение мысли. Именно мысль является ключевым образом. Каждой строфе трёхстрофного стихотворения соответствует только ей свойственное стремление. В первой строфе - движение из мира внешнего во внутренний мир, во второй строфе - противоположное движение, т.е. из мира души во внешний мир, третья строфа противоположена второй - вновь движение из внешнего мира в мир души. В первой строфе поэт кого-то настойчиво убеждает:

Молчи, скрывайся и таи

И чувства и мечты свои -

Пускай в душевной глубине

Встают и заходят оне

Безмолвно, как звезды в ночи, -

Любуйся ими - и молчи.

Вторая строфа как бы разрывает поэтический текст и оппонирует сразу двум строфам: предшествующей и последующей. Поэт отвергает свою прежнюю идею о молчании, он вступает в спор с самим собой и задаётся справедливым вопросом:

Как сердцу высказать себя?

Другому как понять тебя?

Поймет ли он, чем ты живешь? (Курсив мой. А.П.)

Ответная речевая реакция того другого также неверно будет понята первым адресатом, и круг взаимного непонимания замкнётся. С одной стороны:

Мысль изреченная есть ложь.

С другой - неверно понятое изречённое слово порождает у собеседника ложную мысль!

Взрывая, возмутишь ключи, -

Питайся ими - и молчи.

Вместо искомого контакта внутреннего мира с неким другим, находящемся извне, следует оглушающая тишина, взрыв молчания. В третьей строфе поэт вновь не согласен с собой и возвращается к трудному решению первой строфы. Он предлагает довольствоваться миром своей души! Следует эзотерическая формула пифагореизма: лишь жить в себе самом умей и молчи!

Есть целый мир в душе твоей

Таинственно-волшебных дум;

Их оглушит наружный шум,

Дневные разгонят лучи, -

Внимай их пенью - и молчи!..

Нетрудно видеть, что строфы по своему содержанию следуют в порядке, определяющим оппозицию последующей строфы по отношению к предыдущей, т.е. смысл второй строфы в конфликте с первой, третьей - со второй. А как же корреспондируются первая и третья строфы? Между третьей и первой строфами создались отношения, управляемые вышеупомянутым правилом двойной оппозиции. Поэт наполнил эту логическую схему, подтверждающим содержанием: первая строфа не спорит с третьей, не противостоит ей, а, наоборот, солидаризуется, находится с ней в полном единодушии и, даже более того, подпитывается её аргументами, то есть, первая строфа является смысловым продолжением третьей, динамический процесс не завершается, а продолжается! В соответствии с авторским порядком строф после первой в процесс вновь включается вторая строфа, за второй опять третья, потом по логике двойного оппонирования − опять первая и т.д. Динамический процесс, определённый Тыняновым, закольцовывается на бесконечное повторение!

Середина стихотворения, четвёртая строка второй строфы, содержит фразу, которая стала известным многозначительным афоризмом: "Мысль изречённая есть ложь!": изреченная мысль не может соответствовать мысли неизречённой и посему будет ложно понята другим. Речевая дискретность слов по определению не эквивалентна образной бесконечности мысли, породившей эти слова. В общении людей возникает проблема, препятствующая их взаимопониманию. Сложность вопроса усугубляется тем, что именно в общении с внешним миром развивается личность и рождается потребность человека в творчестве. Творение как процесс уподоблено вечному маятниковому колебанию мысли между миром души и внешним миром. Мысль человека в смятении, она не находит своего выражения и обречена на вечное беспокойство, её неудержимо влечёт вон от земного плена к свободе бесконечного Космоса, но её также неукротимо тянет мир души - неразрешимая загадка природы человека: "Какой закон непостижимый // Тебя стремит, тебя мятет?" ("Фонтан"). Человек несёт в себе два противоборствующих образа, земной и небесный, они оба сосуществуют одновременно в единстве и оппозиции, они не приемлют друг друга, и друг без друга быть не могут, их взаимное притяжение и несогласие - мýка адова: "Взирай человек, как в одном лице твоем смешано земное и небесное, и носишь ты в себе как земной, так и небесный образ: и затем претерпеваешь ты жестокую муку и несешь на себе уже адов образ, который прорастает в Божественном гневе из муки вечности".[12] Из мýки вечности рождается творение, которое завершить невозможно. В поэзии Тютчева эти противоречивые мысли раскрывает антитеза Екклесиаста.

Композитор А.Шнитке (1934-1998) уловил тютчевский замысел: "Здесь некий бесконечный круг. Как только ты говоришь, что мысль изреченная есть ложь, то она перестает быть ложью, а становится правдой. Но в ту же секунду, как ты осознаешь, что в данном случае догнал хвост, ложь перестала быть ложью и стала правдой, ты в этот же момент обрушиваешься опять в ложь. - Для собственной убедительности Шнитке повторяет, - Здесь некий бесконечный круг".[13] Благодаря поэту композитор понял сущность творчества как непрестанного движения мысли по бесконечному кругу...

В комментариях ко всем изданиям тютчевской поэзии сообщается, что Тютчевым на одном листе написаны два стихотворения: "Silentium!" и "Цицерон". Поэт изучал историю Рима, владел латинским языком, хорошо знал античную философию и сочинения Цицерона, переводил Горация. (Мотивы раннего стихотворения "Послания Горация к Меценату" встречаем и в "Цицероне".) Напрашивается, что первая строка "Цицерон.а": "Оратор римский говорил.", могла бы стать подходящей преамбулой к стихотворению "Silentium!", а весь текст в целом - речью римского оратора, того же Цицерона. По крайней мере, стиль глагольного наполнения "Silentium!.a", позволяет предполагать, что стихотворение написано в манере ораторских речей. Цицерон, активный политический деятель Рима, не был последовательным почитателем каких-то одних философских взглядов. Он был близок и к стоикам, и к их противникам эпикурейцам, и к софистам, и пифагорейцам. В римской культуре Цицерон остался популяризатором греческой философии и с этой точки зрения являлся эклектиком. Представляется, что на создание стихотворения "Silentium!" определённое влияние оказало творчество Цицерона. Его сочинение "О государстве" завершается рассказом "Сновидение Сципиона", в котором есть примечательные слова спящего рассказчика, Сципиона: "Пожалуйста, соблюдайте тишину, а то вы меня разбудите. Немного внимания, дослушайте до конца!". Фраза "соблюдайте тишину, а то вы меня разбудите" получила распространение в итальянской поэзии, упомянута в стихотворении Микеланджело Буаноротти (1475-1564). Его современник, поэт Джовани Баттист Строцци, восхищённый изваянием "Ночь" (1531), установленной на саркофаге Джулиана Медичи во Флоренции, посвятил скульптору четверостишие.[14] Поэту не верится, что столь прекрасное женское тело высечено из камня. Женщина-Ночь просто сладко спит, (подстрочник Г.И. Чулкова[15]):

Ночь, которую ты видишь в столь сладком виде

Спящею, была изваяна ангелом

Из этого камня, а так как она спит, то, значит, она жива -

Разбуди её, если этому не веришь, она заговорит с тобой.

Микеланджело отвечает словами Сципиона (перевод Тютчева с фр., 1855)[16]:

Молчи, прошу - не смей меня будить -

О, в этот век - преступный и постыдный -

Не жить, не чувствовать - удел завидный -

Отрадно спать, отрадней - камнем быть.

В поэтическом диалоге поэта и ваятеля очевидно противоположение: будить - не будить, молвить - молчать. По мнению поэта К.Бальмонта, "Тютчев понял необходимость того великого молчания, из глубины которого, как из очарованной пещеры, озарённой внутренним светом, выходят преображённые прекрасные призраки". Культ молчания проповедовали философы античности. Девиз древних магов-эзотериков выразительно передавался глагольными повелениями: "Знать, сметь, мочь, молчать".

Тютчев с юных лет под влиянием домашнего учителя Семёна Егоровича Раича оставался во власти преклонения перед античной поэзией и философией. Его, одинокого в толпе, влёк пифагорейский девиз: "Молчи, скрывайся и таи и чувства, и мечты свои...". Во внешнем шуме таилась враждебность, ему были близки Сципион и великий Микеланжело: "Соблюдайте тишину.", или короче: "Молчание!", "Silentium!"!



[1] Литературная энциклопедия в 11 т., М., 1929-1939.

[2] Тютчев, Ф.И. Полное собрание сочинений и письма в шести томах, М., Классика, 2002. Т.1. С.279.

[3] Аристотель. Физика, 8 книг, Харьков, 1999. Кн.4, гл.10. С.44.

[4] Цицерон Марк Туллий. Диалоги: О государстве; О законах, М., 1994.

[5] Лейбов, Р. Лирический фрагмент. Тютчева: жанр и контекст, диссертация, Тарту, 2000.

[6] Тынянов, Ю. .Архаисты и новаторы., М., История литературы, 1977. С.396.

[7] Тынянов, Ю. .Вопрос о Тютчеве., М., История литературы. 1977. С.44.

[8] Екклесиаст . литературный псевдоним царя Соломона. Царь управлял страной в 965-928 до н.э. Его выразительное красноречие соответствует манере ораторского искусства, свойственного времени Пифагора Самосского (ок. 570-497 до н.э.). В пифагорейских школах, в диспутах, турнирных соревнованиях поэтов на Одеонплощадях создавались каноны риторского искусства, вырабатывались своды правил создания стилистических фигур, которые потом будут только повторять поэты и ораторы будущих эпох. Удивительным кажется, что библейский царь-стихотворец высказал те же утверждения о бесконечном движении времени и кинетике мироздания, которые появятся только через шестьсот лет в .Физике. Аристотеля. Действительно ли .Книга. была сочинена в 900-е годы до н.э.? Протестантский богослов из Голландии, правовед Гуго Гроций (Grotius) (1583-1645), усомнился в дате создания .Книги.. Он обратил внимание на то, что в .Книге. упомянуты события, которые произошли позже правления царя Соломона. Анализ библейского текста давал поводы многим учёным, специалистам-библеистам 19-го столетия, для сомнения в датировании и авторстве .Книги.. Так, Нахтигалль относит датирование написания .Книги. ко времени между Соломоном и Иеремией (975-588 г. до н.э.), Шмидт и Ян . к 699-588 г. до н.э., Делич . к 464-332 г. до н.э., Гитциг . к 204 г. до н.э., а Грец . к царствованию Ирода Великого. Несогласованные сентенции некоторых стихов .Книги Екклесиаста. наводили на предположение, что авторов было более, чем один, и что они жили в разное время. См. Мень, А. Библиологический словарь. 1985., Брокгауз и Ефрон, Энциклопедический словарь, 1890.1907.

[9] В современном виде этот закон формулируют следующим образом: в изолированной системе сумма масс и энергий постоянна. Эта формулировка учитывает эквивалентность массы и энергии. Однако изменение энергии в химических реакциях настолько относительно мало, что можно для этого случая общий закон сохранения материи рассматривать в двух аспектах: 1) в изолированной системе сумма масс есть величина постоянная; 2) в изолированной системе сумма всех видов энергии постоянна.

[10] Schulze, A. Tjutschevs Kurzlyrik, München, Verlag .Wilhelm Fink., Band 25, 1968.

[11] Вероятно, амстердамская гравюра была известна и авторам .Плодов раздумья. (1854), то бишь Козьме Пруткову, изложивших в своей редакции изречение из упомянутого фолианта: .Если у тебя есть фонтан − заткни его, дай отдохнуть и фонтану..

[12] Christosophia или путь ко Христу, в десяти книгах, творение Иакова Бёме, прозванного тевтоническим философом, Санкт-Петербург, 1815.

[13] Шнитке, А. Покаянные мысли. Признания и откровения, М., Персона, .10, 1999.

[14] http://www.ruthenia.ru/tiutcheviana/publications/trans/mikelandz.html

la Notte che tu vedi in sì dolci atti
dormir, fu da un Angelo scolpita
in questo sasso e, perché dorme, ha vita:
destala, se nol credi, e parleratti

[15] Тютчев, Ф.И. Полное собрание сочинений и письма в шести томах. М., Классика, Том второй. 2003. С.427.

[16] Итальянский оригинал стихотворения Микеланджело (сонет CIX):

Caro m'è 'l sonno, e più l'esser di sasso,
mentre che 'l danno e la vergogna dura;
non veder, non sentir m'è gran ventura;
però non mi destar, deh, parla basso.

Rime, 247 (1546)

Перевод Тютчева с итальянского на французский:

Oui, le sommeil m'est douxl plus doux . de n'etre pas!
Dans ces temps de malheur et de honte supreme
Ne rien voir, rien sentir, c'est la volupte meme!..
Craignez de m'eveiller... de grace, parlez bas...

См. Зарубежная поэзия в переводах Ф.И. Тютчева, M., Радуга, 2004. С.310.

Проголосуйте
за это произведение

Что говорят об этом в Дискуссионном клубе?
272408  2007-03-22 17:23:56
Алла Попова
- А разве критика не участвует в голосовании? Жаль!

272410  2007-03-22 18:50:31
Алла Попова
- По-моему, если русская литература уходит глубоко своими корнями в Древнюю Грецию, то это есть и Патр и Отизм. Как же нам без отцов - в стране безотцовщины?

И, если в нашей стране ещё выживает интеллигенция, то это тоже патриотизм. Действительно, ведь многие не выжили. Так для чего же Вы, Валерий Васильевич, затеваете свою грандиозную провокацию? Что толку сталкивать друг с другом людей мыслящих, если теперь для детей моложе 18-ти понятие интеллигент воспринимается скорее как термин археологический? Им интересне выяснять, кто круче. Их отцы, например, круче интеллигентных дедов и прадедов. Ну смешны же мы будем, споря между собой тем манером, который Вы предлагаете.

272518  2007-03-28 19:33:01
Алла Попова
- "...Оглушительная тишина. Взрыв молчания." - Вслушайтесь.

272531  2007-03-29 12:14:03
Валерий Куклин
- Поповой

...Оглушительная тишина. Взрыв молчания.

Каждое по отдельности неплохо, хотя и совсем не ново. но вместе - масло маслянное. Нельзя так. Поэт неплохой, не спорю, но не более того. Вы привели неудачный пример. И все-таки молчание не взрывается, а обрушивается вместе с тишиной, наступившей внезапно, то есть даже вонзается в уши снаружи. А взрыв - это то, что разносится из одной точки вовне. Потому мне кажется второе выражение литературщиной. В таком случае, даже "оглушительная тишина" выглядит литературным штампом, не правда ли? Такие выражения в 1920-х годах особенно любили вычеркивать из произведений пролетарских писателей редактора-декаденты, а в 1930-х годах использование такого рода идиом признавалось слабостью стиля и за это отказывали молодым писателям в приеме в СП СССР. В период Второй мировой войны идиоматическое выражение это миллионы раз использовалось в газетной периодике и стихах фронтовиков, потому в последующие годы, то есть до 1960-х, оное вообще цензурировалось и выкидывалось даже из районок. Затем этот запрет как-то забылся, стал простителен для молодых и неопытных, а после А. Вознесенского "Тишины я хочу, тишины..." даже и молодыми прозаиками стал восприниматься, как дурной вкус. В перестройку "оглушительная тишина" вдруг стала вновь вселитературнолюбимой, а теперь, когда дурновкусица стала в моде, этой идиомой нашпигованы миллионы стихотворений на русском языке, публикующихся во всем мире.

С уважением, Валерий

272534  2007-03-29 12:22:41
Валерий Куклин
- Поповой

...Оглушительная тишина. Взрыв молчания.

Каждое по отдельности неплохо, хотя и совсем не ново. но вместе - масло маслянное. Нельзя так. Поэт неплохой, не спорю, но не более того. Вы привели неудачный пример. И все-таки молчание не взрывается, а обрушивается вместе с тишиной, наступившей внезапно, то есть даже вонзается в уши снаружи. А взрыв - это то, что разносится из одной точки вовне. Потому мне кажется второе выражение литературщиной. В таком случае, даже "оглушительная тишина" выглядит литературным штампом, не правда ли? Такие выражения в 1920-х годах особенно любили вычеркивать из произведений пролетарских писателей редактора-декаденты, а в 1930-х годах использование такого рода идиом признавалось слабостью стиля и за это отказывали молодым писателям в приеме в СП СССР. В период Второй мировой войны идиоматическое выражение это миллионы раз использовалось в газетной периодике и стихах фронтовиков, потому в последующие годы, то есть до 1960-х, оное вообще цензурировалось и выкидывалось даже из районок. Затем этот запрет как-то забылся, стал простителен для молодых и неопытных, а после А. Вознесенского "Тишины я хочу, тишины..." даже и молодыми прозаиками стал восприниматься, как дурной вкус. В перестройку "оглушительная тишина" вдруг стала вновь вселитературнолюбимой, а теперь, когда дурновкусица стала в моде, этой идиомой нашпигованы миллионы стихотворений на русском языке, публикующихся во всем мире.

С уважением, Валерий

272535  2007-03-29 12:24:51
Валерий Куклин
- Поповой

Да, забыл еще сказать. То, что Тютчев поэт - неплохой, - это в моих устах звучит, как признание оного именно поэтом. Было время, когда я его любил, но с годами его образ как-то померк в моих глазах. Он был настолько же поэтом, насколько и дипломатом. А в дипломатических играх, к примеру, он проиграл Бисмарку. Хотя существует мнение, что наоборот - это он и Горчаков обыграли канцлера. Тютчевское "В Россиию надо только верить" и бисмарковское о том, что не надо Германии воевать с Россией - это антитезы отношения к России вечно проигрывающих в битвах с иноземцами русских дипломатов и человека практичного, почитающего, что цель оправдывает средства. С этой точки зрения, насколько мне известно, не рассматривал творчество Тютчева никто. А жаль. Тогда станут ясны многочисленные штампы в творчестве его. А статья... как статья. Ничем от прочих о Тютчеве не выделяется. Добротно написана. но зачем, к чему? У меня нет ответа. А у вас?

Валерий

272545  2007-03-29 18:00:53
Антон У меня нет URL
- Многоуважаемые господа, читаю вас и исчезает желание дискутировать. Причём здесь тишина? Через 3 тысячи лет Тютчев для вас открыл заново, повторяю заново, Екклесиаста. Да бог с ней тишиной, пусть даже оглушающецй (согласен, не очень удачно), но как можно ощущать равнодушие к Тютчеву? Антон

272547  2007-03-29 18:39:54
Алла Попова /avtori/popova.html
- Куклину

Чувствуется, что Вы, Валерий Васильевич, человек бывалый - и в 20-х, и в 30-х, и в военных годах, и пр., и далее чувствуете себя, как дома. А я вот тоже думаю, что военное поколение не зря тишину предпочитало. А то, что всё воспринимается индивидуально - это тоже Вам известно. "Звезду пленительного счастья" сейчас тоже можно в штампы записать и этим даже гордиться. Это, как прислушаться.

Прислушаешься, и в тишине что-то рождается - и это может быть взрывом. "Большой взрыв", например. А можно создать такой галдёж, что не услышишь даже взрыва.

Если слушать, в основном, себя, то есть свою какую-то напряжённо-навязчивую мысль, то Тютчев поэт неплохой. А если прислушаться именно к Тютчеву, то он - поэт гениальный. Но для этого действительно тишина нужна, внутренняя, а теперь это редкость. Кстати, и интернет не безопасное занятие в этом смысле - создаёт неблагоприятный шумовой фон.

К чему статья? Думаю, что каждому, а тем более поэту нужен учитель. Только вовремя, то есть в юности, а не, когда уже за 30. Вот "золотой век" поэзии потому и состоялся, я думаю, что были такие учителя. В современности это всё-таки редкость. С уважением.

272550  2007-03-29 21:37:42
Валерий Куклин
- Должен сказать, что по прочтении одного из предыдущих моих писем может создаться впечатление, что я назвал Евтушенко стукачом. Это не так. У меня нет сведений о том, что Евгений Александрович писал доносы на товарищей по перу или еще на кого, а то, что водил дружбу с генералами в голубых шинелях и служил по этому ведомству, так это не столь гадко, как кажется на самом деле. Чекисты хоть и хреново, но защищали Родину Евтушенко от врагов внутренних и внешних, а потому приносили пользу стране, печатающей Евтушенко и кормившей его. Они и направляли его: под каким протестом против решения ЦК КПСС надо подписываться, под каким нет. К примеру во время гонений Солоухина, когда тот написал свою книгу очерков ╚Путешествия по Русскому музею╩, Евтушенко не подписался, а против выдворения Солженицына подпись поставил. Это вовсе не означает, что Е. А. не любил русской культуры или хотел выслужиться перед Нобелевским комитетом. Евтушенко просто знал, что его долг выглядеть диссидентсвующим поэтом русским в глазах Запада и не поддерживать своим авторитетом славянскую часть СП СССР, бывшую в течение всей соввласти литературной котрмафией по отношению к мафии еврейской в стране с государственной интернационалистической идеологией.

Евтушенко фигура сложная, противоречивая, как это всегда бывает с истинным поэтом. Он совершил массу малозаметных подвигов, которую не заметила либо забыла литературная общественность новоруссского государства. Например, он выволок из забвения едва ли не пару тысяч имен поэтов достойных памяти и уважения в рубрике своей в печально известном желтом ╚Огоньке╩ периода перестройки. Для меня осенбь 1973 года он открыл гениального русского поэта еврейского происхождения Давида Самойлова, жутко ненавидимого почти до самой смерти посетителями синагог, прозвавшими его со снобизмом властителей мира Дезиком. Он написал массу прекрасных стихотворений, которые еще пока миллионы бывших совков помнят наизусть, а ряд строф и строчек давно перешли в разряд фольклорных, как это случилось с Грибоедовым лишь из всей русской литературы. Одно начало ╚Братской ГЭС╩ чего стоит:

Поэт в России больше, чем поэт,

В ней суждено поэтами рождаться

Лишь тем, в ком бродит гордый дух гражданства,

Кому уюта нет, покоя нет.

Поэт в ней образ века своего

И будущего призрачный прообраз.

Поэт приводит, не впадая в робость,

Итог всему, что было до него.

Коли поставить большую часть пишущих на РП стихи под эти ножницы требований к истинной поэзии, то от стихов тех ничего не останется. А вот какой-нибудь сановник и Гетте под все эти определения подойдет, пропойца и ханыга Артур Рембо подойдет, наши собутыльники ЖЖЖ с Львом Котюковым тоже подойдут. Подойдет никогда не выставлявший своих стихов на портале, а лишь изредка печатающий в стихотворной форме свои суждения по темам дискуссий Игорь Крылов. И сам Евтушенко подходит. Помните эпизод ╚Братской ГЭС╩, где будущий Ленин, а пока еще юный гимназист, подобрал на грязной мостовой пьяную бабу? И далее: ╚Ау, Охранка, послушай, милая, Всегда опасней, пожалуй, тот, Кто остановится, кто просто мимо, Чужой растоптанности не пройдет╩. Образ колоссальной мощи, потому ныне и забытый, что чуждый мировоззрению победившего новоруссизма.

272559  2007-03-30 10:53:57
Валерий Куклин
- Антону

Желание вступать или не вступать в дискуссию - всего лишь желание. Грозить нежеланием, по крайней мере. смешно. Любите Тютчева. читайте Тютчева. Не хотите защищать свою любовь - не защищайте, ваше право. "Думайте сами, решайте сами: иметь или не иметь".

272563  2007-03-30 12:49:39
Валерий Куклин
- Поповой

Ну, гениальный и гениальный Тютчев. Ну, и что? Ленин тоже гениален. А смешали с грязью и не почесались, теперь даже детей Ильичем пугают. Таково свойство качественных прилагательных переоценка ценностей и переосмысление прежних качеств. Судя по всему, в литературе, как и в науке, некоторые оценки и позиции, некоторые законы и некоторые догмы должны каждым новым поколением пересматриваться. В математике кроме планиметрии Эвклида есть и геометрия Лобачевского, а спустя полвека возникла идея, обосновавшая математически и наличия бесконечного числа пространств, что превратило логику эвклидовой геометрии в детский лепет. Это нормальный процесс познания. Так и в русском литературоведении, находящемся в настоящее время в руках и под полным контролем лиц богоизбранной нации, существуют табуизированные ими имена, которые признаны гениями без права читателя на сомнение. Не имея возможности выкинуть из пантеона русских поэтов-гениев Пушкина, к примеру, они создают легенду о его не эфиопском, а иудейском происхождении. Начал эту вакханалию никто иной, как Владимир Набоков лицо русской национальности, но писатель не русский, а русскоязычный согласно той моей классификации, о которой мы с вами уже беседовали несколько месяцев тому назад. Продолжили эту традиции опять-таки эмигранты русскоязычные литераторы, а заключительное слово пока что поставил друг и соратник ряда киносценариев А. Тарковского, умерший несколько лет тому назад в Берлине иудей. Параллельно с этим идет со стороны иудейской русскоязычной эмиграции опорочивание и без того не ангелоподобного Пушкина в США серией книг о нем и о якобы обнаруженном кем-то где-то когда-то дневнике Александра Сергеевича (не называю имен и названий книг, дабы не привлекать к ним внимание имеющихся на этом сайте лиц, интересующихся информацией с душком). Это первое направление борьбы с русской культурой, которое развивается уже не менее одного столетия с тех самых пор, когда было дело Дрейфуса и было знаменитое письмо Куприна по этому поводу.

Второе направление придание статуса классиков русской литературы тем авторам и тем произведениям, которые, являясь внешне русскими, ибо написаны на русском языке, по духу своему таковыми не являются. Одной из жертв этой манипуляции является Тютчев. На каком-то этапе этой многолетней борьбы он был и будет принят гением русской поэзии, которого читает да и читал очень узкий круг интеллектуалов, а широкой публике который был и останется известен весьма курьезной фразой о том, что ╚умом Россию не понять, аршином общим не измерить╩, а главное тем, что ╚у ней особенная стать╩, с выводом архиглупым и унизительным для русского народа: ╚В Россию можно ТОЛЬКО верить╩. Обратите внимание: не любить Россию, не быть верным ей, не умирать за нее, не бороться за нее, а ТОЛЬКО верить в нее, такую, что ни понять ее, ни измерить, да и вообще никчемную, как сношенная портянка. Эта мысль растиражирована и произнесена миллиарды раз для того, чтобы осесть в головах людей русской культуры непреложным фактом, не имеющим права быть осмысленным. А ведь ни Пушкин, ни Лермонтов, ни Гоголь, ни Герцен, ни другие современники Тютчева, даже в мыслях своих самых затаенных не думали о своей родине ТАКИМ образом, даже плюющийся всякий раз при проезде мимо здания Московского Университета дворянин-поэт чистого искусства А. Фет-Шеншин думал о России более высоко, чем чиновник средней руки дипломатического корпуса Тютчев.

Я думаю, этому есть объяснение весьма прозаическое. Почти три десятилетия, то есть большую часть своей взрослой и творческой жизни Тютчев прожил на границей в окружении не народа даже немецкого, а всяких там придворных и иностранных дипломатов, занятых интригами, сплетнями, шпионажем за иноземными государствами, доносами друг на друга, получая с изрядными задержками, порой доходящими до года, жалование, то есть перебиваясь с хлеба и воды на хлеб и воду, терроризируемый сестрой, вечно ноющей о недостатке средств и об обязанности брата помогать ей и ее детям, придавленный внутренней убежденностью русского интеллигента тратить свой скудный доход на их нужды, ходить на светские приемы в потертом сюртуке, в старой треуголке, переносить насмешливые взгляды немецких и русских вельмож, ехидные шепотки за спиной. Строфа эта родилась, кажется, не то в период Крымской войны, не то вскоре после нее, когда Россия выплатила странам-победительницам колоссальные суммы в размере 5 миллиардов рублей золотом, когда каждого русского за границей презирали, казалось, не только бюргеры и аристократы, но даже бродячие собаки, когда францезский посол приходил на прием к баварскому королю в ливрее расшитой золотом так, что не видно было какого цвета материя под ним, да еще украшенный парой-другой бриллиантов. Это было время, когда наезжали к послу русскому, при коем существовал Тютчев, санкт-петербургские вельможи Нессельроде и Горчаков в тарантасах с плохими рессорами, измученные дорогами, с синяками на спинах и, пардон, ниже, охающие, стонущие, рассказывающие о идиотизме правления Россией Николаем Палкиным и с надеждами на то, что наследник Престола, будущий император Александр Второй поймет, что так больше жить нельзя, что страна вот-вот рухнет в бездну. Что оставалось делать поэту, помнящую Россию Онегина и Бедной Лизы, никогда ен слышавшего того стона, что ╚раздается над великою русской рекой╩, не слышавшего в детстве напевных сказок Арины Родионовны, не подозревающего о существовании гениального современника своего, открытого русской читающей публики, как и он, А. Пушкиным Кольцова, не читавшего никогда ╚Конька Горбунка╩, забывшего про непролазные хляби российские, называемые дорогами, и так далее, и тому подобное? Тютчев стал чужим стране и народу, на языке которого писал, он стал продолжением книг, которые он читал о России, статей газетных о ней, прочитанных в немецких и французских газетах.

Тютчев поневоле стал не только большую часть своего времени гоуворить, думать, но и чувствовать, писать по-европейски, то есть не для души, а для хлеба насущного, публиковаться в тех изданиях, где его ценили за ╚умствование╩ и платили гонорары именно за то, что он выражал мнение о Руси эмигрантов и полуэмигрантов, коими являлись лишь люди состоятельные, представители либо дворянства, либо нарождающейся промышленной буржуазии России. Последние подписывались на журналы с тем, чтобы видеть там стихи известного им лично человека, показывать их своим знакомым и говорить: ╚Однако, этого поэтишку я знаю. Пишет недурно, а одет дурно. Мой кучер имеет более новый кафтан, чем этот дипломат╩. Но, повторяю, журнал подписывали, рекламу имени Тютчева разносили по тем городам и весям, где жили полуэмигранты сами, где владели они имениями, крепостными, где играли в карты, где устраивали балы и бывали на балах. И всякий раз повторяли: ╚ В Россию можно ТОЛЬКО верить╩, вкладывая в эти слова каждый свой смысл: диапазон на тысячу мнений, но в советское время ему придали сугубо патриотический оттенок.

Что же касается такого понятия, как мотивы Экклезиаста в лирике Тютчева, то это все опять-таки литературщина, идущая от чтения книг и вообще дань моде того времени, увлечения обществом Европы Западной и вторящим ей пишущим обществом России не Библией вовсе, а идеями и философии Стерна. Это потом критики и ценители так называемой философской поэзии напридумали теорий о связи едва ли астральной Тютчева с автором одной из библейских книг. На деле это все коммерция того периода развития христианской цивилизации, то есть скорее лютеранство и иудаизм, чем православие.

Но поэзия Тютчева порой действительно завораживает. Я уж писал, что долгое время находился под впечатлением от чтения стихотворений Тютчева. Но как-то прислушался к себе и увидел: не помню наизусть более ста строчек, хотя читал поэта многажды. А вот то, что впадает в душу, запоминаю мгновенно и на всю жизнь. Строфы и таже стихи из того же Евтушенко знаю наизусть в сотни раз больше, чем Тютчева, даже из бутафории поэзии Вознесенского помню строчек около трехсот, хоть и не перечитывал уже пару десятилетий, знаю почти всего Д. Самойлова наизусть, Пушкина могу цитировать часами, Лермонтова, Котюкова А вот Тютчев Услышу вспомню, а так чужой он моему уху. И ведь не знаю песен на его стихи, даже на композиторские мелодии, не говоря о высшем признании поэта песен народных. Современник Тютчева Некрасов на ходу превращался в поэта-песенника. А Тютчев величав и чужероден русскому уху и русской душе. Потому и признается русскоязычными знатоками русской литературы гением русской литературы. Отсюда и ╚взрыв тишины╩ у Тютчева явление физически невозможное, но выдаваемое его поклонницами за поэтический образ, на который поэт якобы имеет право, а мне за непризнание этого права велят не понимать того, что в 19 веке люди любили тишину. Ответить можно списком поэтов тех лет, в творчестве которых производственный шум наступающей на всякие там Вишневые сады промышленной цивилизации вызывал восторг и оды шуму, гаму, гари, копоти: от Н. Некрасова до К. Случевского. Нам надо было всем изрядно устать от всей этой грохочущей цивилизации, чтобы всем нутром, каждой клеткой тела ощутить потребность в тишине. И тогда захочет не взрыва оной, а ╚Аллеи тишины╩ в Ясной поляне, да чтобы оказаться там рано утром, когда посетителей, туристов в усадьбе нет, лучше по осеннему морозцу, когда уж нет в кронах птиц, палая листва мокра и не шелестит под ногами, нет ветерка и мыши еще спят. И вот тогда именно тогда на самый короткий период времени, едва ли более, чем десятиминутный вы почувствуете, как тишина вас ОБОВОЛАКИВАЕТ, то есть звучит, как тишина, а не антоним ее смысловой взрыв.

Валерий

272577  2007-03-30 19:18:21
Алла Попова
- Куклину

Браво, Валерий Васильевич! Жаль, что monsieur Мимо проходящий нас надолго покинул. Уж он бы нас с Вами поддержал по части напевных сказок Арины Родионовны. А "Аллея тишины" - это уже выход, я с Вами совершенно согласна.

272590  2007-03-31 11:52:42
Мимо проходил
- Уважаемый Аркадий, ваш текст вызвал бурную полемику, но по причинам совершенно не имеющим отношения ни к Тютчеву, ни к затронутой вами теме. Поэтому возвращаясь к истоку скажу: Вы владеете материалом, темой, а обилие информации и эмоции иногда даже перехлемтывают. Но это не ухудшило ваш текст. Напротив он стал более искренним. И еще мне показалось, что Тютчева и его творчество вы любите несколько иначе, нежели другой Тютчевед - Вадим Кожинов. Впрочем, полемизировать на эту тему бессмысленно, ибо Вадим Валерьянович тоже ушел из этой жизни. Ну а вам, Аркадий, искренне желаю новых открытий и литературческих удач.

Русский переплет

Copyright (c) "Русский переплет" 2004

Rambler's Top100