pokemon go TopList Яндекс цитирования
Русский переплет
Портал | Содержание | О нас | Авторам | Новости | Первая десятка | Дискуссионный клуб | Научный форум
-->
Первая десятка "Русского переплета"
Темы дня:

Если бы мы всегда подражали в технологии Западу, Гагарин никогда бы не стал первым.

| Обращение к Дмитрию Олеговичу Рогозину по теме "космические угрозы": как сделать систему предупреждения? | Кому давать гранты или сколько в России молодых ученых?
Rambler's Top100
Проголосуйте
за это произведение


Русский переплет

Рассказы
05 июня 2006 года

Владимир Никитин

Мельница

 

Новенький всегда притягивает внимание.

Это неизбежно и одновременно глупо, как любое клише.

Я ждал его с набором ожиданий, с готовностью внести беднягу в одну из бесполезных таблиц, на которые для большей уверенности раздробил мир.

 

Саша появился вовремя. На переменах он стоял в стороне от нашей привычной скученности. Отстраненный, независимый, слегка высокомерный он был удобен для наших вымыслов. Сейчас не вспомнить, что же я загадал на пустом листе, и совсем уж невозможно найти первое среди заполненных строк и исправленных букв.

Для легкости, пожалуй, стоит вывести и место, и время действия. Затем собрать, скомкать и выбросить нагромождение хлама. Или хотя бы оттащить на чердак, чтобы не мешался.

Наша школа - "пятьдесят девятка", считаясь средне образовательной, носила имя Николая Васильевича Гоголя. Была районной, но не все дети из окрестных домов могли туда попасть.

Если объяснить, как пройти к "пятьдесят девятке", вы наверняка либо промахнетесь, либо подумаете, что над вами глупо подшутили и направили в здание музея, каких полно в тех местах. Но классическая архитектура, белые колоны дорического ордена - не что иное, как наша школа. Черный цвет трещинами растекался по фасаду и, наверное, дипломатам, из уютного желтого особняка напротив, казалось, что школа обуглилась после пожара. Мне же из высокого окна школы нравилось смотреть на колыхание ярко красного кленового листа на чистом белом фоне.

Соседство с посольством помогало гуманитарной помощи доходить без промедления, да и бросать яйца было удобно и не опасно. Опрятную, ухоженную территорию охраняли пару рыжих собак; их смешные медвежьи мордочки делали сочетание "натовское посольство" более теплым. Теперь, когда я слышу Канада, я представляю кленовый лист и подлинное азиатское чудо Чау-чау, воплотившее неспешность, мудрость и загадочность востока.

В переулке, приютившем школу, в царской России располагались конюшни. Отсюда и название - Староконюшенный. Говорят, по нему любил ездить Пушкин, гостивший неподалеку у Нащокина.

При входе в школу висит мемориальная доска, памяти тех, кто, услышав здесь последний звонок, добровольцем ушел на фронт и не вернулся. Около доски даже в незрелые девяностые годы лежали цветы. Девятого мая горели свечи.

Тяжелая массивная дверь еле открывается, противно скрипит ржавая пружина. Высокие потолки, овальные своды довлеют и холодно ложатся на любого гостя. По паркету, сверкающему мастикой - первоклашки натирали ползком на карачках - все катаются как на коньках. За бутафорной цепью в углу широкого зала стоит миниатюрный черный памятник Гоголю. Администрация хотела, чтобы его не трогали шалопаи, но получилось интересно - где еще можно увидеть Николая Васильевича в цепях.

Рядом дверь в бывшую пионерскую комнату. Теперь здесь что-то вроде музея школы. Широкие ступени вьются серпантином, выводят на второй этаж. Воин, держащий в одной руке меч, в другой ребенка гордо и презрительно смотрит со стены. Мне было стыдно перед ним, когда за обычную потасовку нас не приняли в пионеры вместе с остальным классом.

 

Но потом в пионерской комнате, мы чувствовали себя поистине избранными. Пройдет еще немного времени, и на куске красной тряпки мы будем писать телефоны. На этом закончится моя бывшая Родина и начнется другая, объявившаяся выстрелами на улицах.

Мы с удовольствием скинем с себя давящую, однотонную форму и запестрим новой безвкусицей.

Саша появился вовремя для меня. Прежняя инфантильность моих приятелей сменилась погоней за бликом, несущимся в тупик. Я бежал за ними и чувствовал себя предателем, оставался стоять столбом с запретным знаком, но не становился быстрее. Сигареты занимали игрой пальцы, дым приобщал к некому таинству, окольцовывал скуку, но не низводил ее до бездеятельного раздумья. Да и весна случалась слишком редко и периодично.

 

***

 

Зачем весна сменяется на лето - загадка для меня неразрешимая. Метеорит, развернувший землю к вечному холоду, - еще куда ни шло. Метеорит, задумавшийся о верности полета, есть вещь куда более интересная. Метеорит, пожалевший динозавров и лишь погладивший стихией детеныша трицератопса - больше чем камень. Полагаю, именно об этом думал Гарри, заканчивая вступление к своей книге. Я же основательно оторвался, когда голый и небритый прыгал на ее страницах, размахивая дубиной.

То лето не обернулось ничем интересным. Город в это время года вызывает в памяти картинку из банального фантастического фильма, где в далеком будущем после катаклизма население вымерло, разве что кроме пары героев да кучки злодеев.

┘шелестит по пустынному бездорожью целлофановый пакет, ветер кружит песок, пустует бензоколонка. Магазины без покупателей, дворы без детей. На квадратном километре обитают два суслика и очень грустная облезлая собака. Торчит американский флаг на земле, красное солнце на небе. Тогда я впервые подумал, что фантастика так же похожа на реальность, как правда на обман. Но режиссеров из Арканзаса все же стоит принудительно вывозить в Рейкьявик.

 

***

 

Безделье познакомило меня с парнем в фиолетовых очках, радужной футболке и желтой куртке. Черные ботинки английских рабочих, штаны цвета и фасона советского матраса гармонично смотрелись на нем. Интересно было бы узнать о нем больше? Мне тоже. Но узнал я только то, что услышал.

 

- Часто бываешь в "Аквариуме"? - он разминал пачку сигарет.

Вам бы хотелось знать что такое "Аквариум"?

 

- Бар, в котором мы находимся", - с готовностью объяснил знакомый. Он подземный, отсюда и название - "Аквариум".

Я вскоре понял, почему рыбы обитает под землей.

 

Он объявил себя фантастом, в смысле его книги продаются у метро.

Восемь бокалов пива, и после очередного просмотра стен туалета я попросил его прочесть отрывок из нового рассказа.

Улыбка. Пауза. И название: Катун

 

 

Ноги нашли что-то скользкое и упругое. Ерой стремился к белому полу и проклинал свою манеру торопиться даже тогда, когда совсем не к спеху. Раздражение выплеснулось на маленький синий комок, виновато сжавшийся. А может, он просто сплющился: 80 кг вес для него не малый.

- Зачем ты сюда просился, Катун, - зло бросил Ерой, и ему стало совестно. Катун обиженно надулся, и из кругло удивленных глаз брызнула влага.

- Перемена мест, - миролюбиво осведомился Ерой, неловко поднимаясь. Катун несколько раз подпрыгнул.

- Согласен, говоришь, - Ерой вздохнул и взглянул на часы. Зря спешил.

Ерой уже развернулся к нему спиной, когда услышал тихий и какой-то просящий голос.

- А ведь там я был зеркальным королем. Ерой слышал от коллег, что баламуты-катуны разговорчивы, но с тех пор как лабораторию обременили этим "зверьком", он не издал ни звука. Просто перекатывался по темным коридором аспирантуры, ежедневно травмировал сотрудников и пугал молоденьких стажерок. Наиболее сердобольные из них постоянно приносили Катуну всякую съестную дрянь, которую Катуны не могли употреблять. В эти дни сотрудники носились всей лабораторией с затихшим, вспухшим Баламутом. Забыв о былом раздражении, они толпились около лазарета, откуда их чуть ли не пинками выталкивали уставшие медики. Потом они соревновались за право поддержать больного на руках, а он жмурился и храпел от удовольствия. Сотрудницы видели в нем общее детище. Но проходили дни, мелькали коридоры, и Катун вновь превращался в неизменную жалостливую помеху.

Ерой прокашлялся.

- Королем?

- Зеркальным, - мягко добавил Катун.

- Что значит зеркальным? - отвлеченно спросил Ерой, нервно роясь в папке.

- Отражение┘ шут, - он даже подпрыгнул явно польщенный, проявленным интересом.

- Шут, - повторил Ерой┘

Пауза. Улыбка.

 

***

 

Стоит добавить, что спустя пару дней, я встретил старую знакомую Катю. Она прогуливала в коляске годовалую племянницу. Пока я искал сходство у маленького существа с человеком или хотя бы с обезьянкой, Катя решила обременить меня домашней историей:

- У нас кошка несколько дней не кушала: лежала, не двигалась. С нами не играла, за звенящим шариком не носилась. Глазки больные, шерстка свалялась. Мы ее и на руки брали, и пледом укутывали. Пришел врач, пощупал ее печень, сказал, что вздулась, как у собаки. Вколол лекарство и запретил кормить "всякой дрянью". Кошечка уже выздоравливает и мурлычет себе песенку.

 

Кажется, я знаю, как пишется фантастика.

 

 

 

 

 

 

 

***

 

Знал об этом и Ричард. Ему удалось обмануть меня, его вымысел был правдивее реальности. Я просидел несколько дней один, рисуя образ птичьего пера. Но стук в дверь не раздался, не появился разносчик, не принес посылку с пером. " Не прочувствовал каждое перышко", - корил я себя.

 

 

Я расстроился, спустился в магазин и купил новый диск. Голос соловья заменил мне его одеяние. Механизм плавно поглотил лазерную поверхность и "глубокий пурпур" придыханием наполнил мою комнату.

"Soldier of fortune" я прочувствовал. И подумал:

 

Есть только одна сигарета, одна музыка и только одна улыбка. Раньше я видел иначе и был прав. Но сейчас я прав лучше. Стоит добавить, что правда - всегда одна и оттого ей, наверное, одиноко.

Мне тяжело было прожевать мысли до конца: отзвучала песня, пена коснулась дна, теплым дыханием затуманилось окно поезда, а я махал силуэту на станции и как-то не огорчился, распознав в нем себя.

 

Я появился вовремя.

Открыл записную книжку и чернилами внес туда свой новый день рождение - двадцать седьмое.

 

***

 

У миллионов людей новый год начинается с бегства.

Двадцать седьмое - моя личная хиджра. Хиджра редко начинается с улыбки, чаще с крови и предательства. Да и омываемся мы не проточной водой, а желчью и слизью.

 

Мой учитель по психологии убеждал меня, что к трем годам человек отделяет себя от -Мы- и начинает мыслить категорией -Я-. Или он ошибся, или я опоздал.

 

***

 

Но снова о том психологе. Этот "горный человек", почесывая черную всклоченную

бороду, жонглировал теориями именитых ученых. Я зашел к своей соседке,

пожилой женщине - у нее была большая библиотека - и назвал пару имен. Она достала с

полки несколько книг. Я перебрал их и заметил, что Ф.М. Достоевский, безусловно,

классик, но интересуюсь я психологией.

- С него и начните, - был ответ.

 

Несколько лет назад у нее заболел шизофренией сын. Она перечитала чуть ли не все соответствующие книги, но лучше никому не стало. Тогда она пришла к церкви. Я стоял перед полками, прогибающимися от книг, тех книг, по которым отсчитал шаги и смотрел, как женщина повязывает платок и собирается на молитву.

 

 

 

 

 

 

***

 

Такая вот хиджра, но бывает и другая.

 

Мой знакомый с бензоколонки не может отмыть руки и избавиться от запаха. В девяностых он служил на левобережье Днепра.

Оттуда он не может забыть два момента: бег в противогазе под заботливые пинки командира и стрельбу по другому берегу. Луна освещала безлюдный берег, ее отражение плавало в черной воде. Он смотрел на еле различимую в темноте линию - правую сторону. Она казалась таинственной и интересной, просто потому, что была недосягаема. Когда он узнал, что попал в цель, то блевал несколько дней. Так и бегал по утрам в противогазе и блевал. Для него хиджра пришла с другого берега пустотой.

 

***

 

Детьми на тротуаре арбатского переулка, мы обнаружили лежащею молодую девушку. Около ее головы осколками разметалась ледяная глыба. Тело имело неестественное положение. Милиционер обнаружился на ближайшем перекрестке. Мы захлебывались и задыхались, а он смеялся.

Разве девушка была виновата, что лед с крыши упал ей на голову аккурат первого апреля?

 

***

 

День рождения случается дважды: первый раз - когда мы появляемся на свет. Второй - когда в твой день рождения тебе никто не звонит и ни с чем не поздравляет.

Мою хиджру никто не заметил. Привычная текучесть приостановилась, люди стали проходить стороной. Бросить школу - то немногое, что понадобилось мне для начала. Я и так отдал ей все мои ранние впечатления.

 

В последний день моего пребывания в 5.9. вся школа наблюдала, как двое милиционеров, зачем-то с автоматами и с собакой, выводят девятиклассника в потертой кожаной куртке, заклеенной кое-где скотчем. Месяц назад он уже звонил в отделение и объявлял о заложенной бомбе - никто и разбираться не стал. А зря, куски его кожаной куртки еще долго хранились у меня в ящике. Такие коричневые, драные куски.

 

Пожалуй, это все, что я мог вспомнить до появления девочки Маши.

Мне бы очень хотелось сказать, что в том же ящике хранилась прядь ее рыжих волос, но это не так.

 

***

 

От железной синусоиды Хмельницкого моста до ее дома триста шестьдесят пять неровных шага. Триста шестьдесят пять, если мерить моим 38 размером. Почему ровно в оборот земли я сложил дорогу, отчего я прислонился спиной к холодному основанию моста, зажмурился и махом расправился с надеждой, израсходованной у ее двери? Не помню, но знаю одно: триста шестьдесят четыре шага я верил. В год таких дней выпадает меньше.

 

 

 

┘я не нащупал руками деревянную дверь, тяжелый засов которой должна была отворить милая служанка, любопытная как все услужливые мещанки, и с мнимым порицанием, но с ироничной улыбкой проводить меня, нет, пожалуй, не к своей госпоже, а лишь только до ее портрета в гостиной. И я бледный и решительный терзал бы манжету в церемониальном ожидании, левой рукой вцепившись в эфес, и, размышляя о похищение картины, а если хватит сил взмыленному коню, истерзанному шпорами - я, правда, пришел пешим, но уж очень хотелось, - то и о краже оригинала.

 

***

 

Маша - имя я узнал позже - встретила меня на разбитых мраморных ступенях двух этажного дореволюционного особняка. Здание не сохранило свой исконный цвет, и зеленело от времени, как ленивец разводило на себе растения. Земля вокруг была перекопана, смешана с известью и цементом, возле ограды стоял бульдозер, разобранный до ржавого скелета. Гусеничная резина осталась только "лесенкой" на иссохшей земле. Около ступенек кренилась изогнутая у основания лопата, врезанная в рассыпанный песок чей-то сильной рукой, причем врезанная "вниз головой". Ее плоское железное основание удумали употребить под разъяснительную табличку, как знак предупреждения. Небрежная, я бы даже сказал, раздраженная меловая надпись прораба сообщала:

 

"Дом предназначен под снос".

 

***

 

┘каждая надпись на стене у англо-говорящих есть предзнаменование.

Летом, в арбатском переходе играет на электрогитаре болезненный старик со свастикой на бледной безволосой груди. Мальчишками мы даже хотели проучить старого неофашиста: я ненавидел дешевый дребезжащий усилитель даже больше опороченной символики, но все прощал, когда он рукой, испещренной вздутыми ярко синими венами, брал первые аккорды "Written on the wall".

 

***

 

Я вот совсем не знаю свое предназначение, а дом за полтора года кем-то извещен. Мне видится, то не пошло ему во благо; он осел и пахнет гнилью, влага вздувает его стены и размывает дотоле доверенные камню слова.

 

***

 

Маша жила в нем.

Гасли светлячки в фонарях, птицы соревновались в утренней песне, красные водометные машины - божьи коровки, ползали по пустым, пыльным улицам, прибивая струею воды к тротуару серьги лиственниц и летний тополиный снег, но Машу не удивило и не разозлило раннее вторжение. Она обеими руками притягивала к бедрам зеленую футболку - единственное, что было одето на ней, - пытаясь укрыть мягким хлопком белую, еле различимой дорожку шрама. Схематичная фигурка человека, опоясанная желтым кругом, переводной картинкой легла на ткань футболки.

Маша легко подрагивала, тонкие губы заметно расходились. Она повела худыми, округлыми плечами, обгоревшими от неровного московского солнца. Загорелые, жилистые ноги покрылись "гусиной кожей".

 

Я быстро провел пальцем по ее ноге, заставил ее передернуться всю. Она улыбнулась и провела еще одну белую линию по второй ноге - ощущение кочующего изнутри холодка позабавило ее.

- До тебя, - сказал я, - триста пятьдесят пять шагов от Хмельницкого моста.

- Моими триста будет, - поправила она.

Да, конечно, она выше меня. И постарше.

- Хочешь, я тебе что-нибудь из одежды дам?

- Соломенную шляпу? - вздохнула она. - Что мне твои шорты и майка?

Свет все меньше заботился о нас, и я рассматривал ее, неприкрытую полутьмой. Солнце, словно рассыпалось в аккуратных и изысканных поцелуях, одарило Машу весноватым и ясным лицом. Неаккуратная челка ниспадала на чуть-чуть раскосые глаза.

Около уголков глаз сплетались редкие морщинки, фиолетовый отлив под глазами оттенял светло-серые зрачки, отчего-то сильно расширенные. Улыбка выходила довольно вымученной; губы были обветренны и по середке нижнюю рассекала узкая кровяная полоска. Она слегка склонила голову, и я любовался худой шеей, с очень глубокой впадиной. Маленький нос, казалось, находился в постоянном движении.

Перехватив ее заостренный взгляд, я деланно опустил глаза, и приметил то, что, по мне, встречается крайне редко - плавный переход от отточенной щиколотки к ступне.

Она склонилась и, издеваясь над моим нахальным интересом, принялась изучать свои ноги. Глаза мы подняли одновременно, при том меня так проняло, так зарябило в глазах, словно мы с моим смертельным визави вскидывали заряженные пистолеты.

 

На пальце блекло серебреное кольцо с надписью "спаси и сохрани", шею очерчивала тонкая цепочка с образом какого-то зодиакального животного. Такое нелепое сочетание не смутило меня: мои школьные приятели носили нательные кресты, но, увлекаясь музыкой "Creator" и "Death", собирали из обычных булавок сатанинскую звезду и крепили к истасканным джинсовкам.

После недавнего конфуза я все же осмелился продолжить немую игру и слегка пощекотал ее шрам. Она скривилась, пробормотала "щекотно" и заметно отшатнулась.

- На пляже я порезал осколками сухожилие на ноге. Долго не мог ходить. Только прыгал на здоровой ноге, - я быстро наслаивал фразу на фразу. И обнаружил промоченный пластырь на запястье уже подрагивающей руке. - Это неприятнее, чем аппендицит.

- Верю, - серо произнесла она. Подняла руку оправить челку, пальцы рассекли воздух, и я впервые наблюдал, как заволакиваются глаза и человеческое тело опрокидывается навзничь.

"Теперь есть повод войти", - промелькнула мысль.

Она лежала без движения, я заметил, что ее груди, итак близко расположенные, сошлись и, образовав узкую ложбинку, явно обрисовались под нежной материей.

Я вторгся в помещение; пламя зажигалки слабо и неохотно поедало мрак. У входа висела грязная веревка. Я чересчур резко дернул за нее; в руке осталась ее половина; свет, от одиноко висящей, заплеванной краской лампочки осветил комнату.

Девушка бледнела, и ее лицо все больше напоминало атласную кожу аристократки на портрете придворного художника. Желтый пластырь на запястье окрасился от крови. Склонившись, я стянул руку веревкой повыше раны.

Я стоял на коленях и до безумия желал освободить ее грудь от удушающего платья и корсета, позвать челядь с требованием отворить все окна. Но окон не было, слуг тоже, да и сдавливающие одеяния напрочь отсутствовали. Я снял бейсболку, мокрую от пота, - приятели понукали меня, мол "корона на голову давит", вот я и приобрел по совету ушлого продавца кепку с известным логотипом; чтобы не давило.

 

 

 

Я с трудом взял Машу на руки. Она весила немного, но мне довелось помучиться, чтобы ее неподвижную дотащить до ближайшей тахты. Лежанок и прочей мебели хватило бы на заезжего армянина и всех его родственников, единовременно остановившихся в столице. Женские и мужские вещи смешались между собой. Вдобавок, на полу валялись пачки с лекарствами, сигареты, пустые консервы. На лежанки набросили одеяла; возле них стояли грузные челночные сумки. Вещи отдавали стариной и точно принадлежали разным хозяином; проще говоря, смесь коммуны, склада и помойки.

В центре гордо стоял, откуда-то выкраденный, белый бюст Фридриха Н.

В дальнем углу вместили ржавый умывальник. Смеситель хандрил, сорванная резьба позволяла каплям нудно биться о дно. На единственной, наспех вбитой гигантскими гвоздями полке, довольно аккуратно лежала растрепанная зубная щетка, и в придачу дезодорант, щипчики для бровей, пилочка для ногтей, белая баночка крема. Отдельно, малой стопкой были сложены две пары трусов. На них то и покоились документы, и я, нисколько не гнушаясь, решил полюбопытствовать.

Паспорт был красного цвета, еще Советский; на первой странице кратко и информативно: Мария Удалова; русская; год, я быстро отнял, получилось ей - 24; штамп о разводе; детей нет; прописана - Гагаринский пер., д. 7.

В свидетельстве о рождение написано: место появление на свет - о. Цейлон.

И поздравительная открытка от аэрофлота, что-то вроде о пересечении экватора в "столь нежном возрасте". Письма и записки, большей частью лирические, большей частью ей. Стихи пафосные и топорные.

В темном, не освещенном углу, нашелся трехкамерный холодильник с автоматом для производства газировки.

┘я впал в отрывочные, светлые воспоминания: лимонад за 2 копейки на Гоголевском, и обычно ранний променад по выходным с бидоном за пятью литрами кваса, чтобы затем нарезать и намешать всякую всячину и, полив, холодным квасом, сотворить окрошку. И в навязчиво-душный день, за столом, в одних трусах баловать себя холодной мешаниной.

На полках белой махины я обнаружил банку тушенки, две упаковки салаки, пару картошин - этак рублей на 50; тем удивительнее было наличие бутылки рома, одной из самых дорогих марок.

Я позабыл о "мере и порядке", и с известным нетерпением покончил с пробкой.

Жидкость приятно щекотала горло и теплом разливалась по телу. Я пересек комнату, зажал маленький нос Маши, влил пару-тройку глотков ей в рот, и на саму рану - кровь давно приостановилась. Она зашлась в кашле; ресницы ее задрожали и с явным трудом приподнялись.

- Где твоя кепка? - спросила она изрядную глупость, но меня всполошил хриплый альт ее голоса.

- У тебя густые волосы. Мне приятно копошиться в чужих кудрях, и совсем, совсем не нравятся люди с редкими┘ Я им не доверяю.

- В спортивном лагере один парень заразил всю палату блохами. Мне выжигали волосы бензином, а затем и вовсе остригли наголо, - поспешно ответил я, гордый своей искренностью.

Маша нервно запрокинула голову, и заплакала навзрыд. Громко и исступленно.

А вот я совсем, совсем не привычен к слезам, принимаюсь говорить несуразицу и несолидно суетиться. И сейчас я зачем-то поцеловал ее ниже колена долгим, терзающим поцелуем, словно намеревался высосать яд из отравленной крови.

- Мне больно и по-прежнему холодно, - тихо сказала она. - И кистью не получается шевельнуть.

- Жгут, - кратко ответил я на жалобы. Лег рядом, запрокинул мутную голову и принялся так хлестать пиратскую отраву, что только кадык ходил.

 

- Ты откуда? - спросила Маша.

- Два квартала отсюда, - мне пришлось оторваться от дивного забвения.

- Красная пятиэтажка 24 года на углу. На пятом и обитаю, под чердаком.

Она кивнула.

- Наверно, это влияет на мировоззрение?

- Что? - скривился я. Последнее слово я относил к непотребным и затасканным до бессмысленных дыр.

- Ну что живешь ближе к┘

- К звездам, небу, солнцу? - саркастически закончил я. - Нет, не влияет. Коты орут громче, ночью кто-то бегает по крыши. Когда сечет ливень, протекает потолок.

Мы помолчали.

- С родителями живешь?

- Они уехали за "длинным долларом", работать экспертами на атомной станции в

Иране. Оставили меня с бабкой. Но у нее, считай, амнезия: дома не ночует: то у подруг, то у своего ухажера. Деньги высылает по почте.

- Она не в Москве?

- Отчего ж, в Москве. Да вот только искренне думает, что дети и внуки, словно

вампиры, забирают у нее молодость, красоту и жизнелюбие.

Маша повернулась и запустила руку в мою шевелюру.

- Сколько тебе лет?

выбросы.

- Врешь.

- Тебе? - выдавил я.

- Двадцать два, - застенчиво ответила она.

- Врешь, - я услышал предсказуемую ложь и моя показалась мне лишь словесной игрой. - У меня был брат. Нелепая размолвка с девушкой, неудачная сессия и решился повеситься в нашем туалете, не где-нибудь, а именно в нашем туалете. Пожалуй, он бы обрадовался, если узнал, что мать первой обнаружила его и заработала инфаркт.

- Слишком много смертей, - с трудом я расслышал последние слова. - Как ты здесь?

- Искал ее. Да нет, не ее. Портрет.

 

┘она ходила по карнизу, боялась даже опустить взгляд. По-прежнему придерживала майку, чтобы ветер не распахнул податливую ткань, а я стоял бесконечно ниже, у того же брошенного, проплесневевшего дома. Я - правдивее было бы в третьем лице - ничего не мог поделать, но мне нравилось смотреть вверх┘

 

Я очнулся от жара и холода. Но более от того, что ко мне перестали прижиматься.

Не было ни ее, ни документов. Вода в умывальнике унесла с собой и сон, и вчерашний день. Я завел кассетник; в динамиках зашумел дождь, и полилась флейта. Там было что-то о сорока комнатах и сорока постелях. Я разобрал припев:

Queen of rain.

 

***

 

На улице свет яркий и давящий. В лучах солнца кружились белые былинки: им, словно, было невмочь преодолеть силу притяжения, и они маялись в своем непреодолимом плену. Зимой, морозной ночью я пробирался в родительскую машину, зажигал ближний свет и также любовался падением снежных хлопьев.

 

 

Запах скошенный травы пробился сквозь прочие запахи города, накладывающиеся один на другой. Внизу от дома, на склоне, трое в синих спецовках с желтой надписью "природа сервис" ровняли траву, влажную от росы. По шоссе неслись машины, и постоянный шум превращался во что-то естественное и знакомое, и не так смущал, как чуждая тишина смущает столичного жителя. В кармане шорт я нащупал сломанную сигарету, оторвал надорванную половину и с удовольствие затянулся.

Справа от меня оказалась деревянная будка, слева - здание в стиле модерн.

Я скатился со склона, перебежал шоссе и по неудобным огромным ступеням спустился к воде. Белый теплоход с российским флагом и датой "Москва 1997" пустил волны до берега. Я облокотился на цепь, соединяющую серые колоны и фонари подсветки, чередовавшиеся между собой. Вчерашний мост, казалось, был сделан из зеленого стекла и напоминал мифического змея, чья голова показалась из воды на радость снующим зевакам. У подножья моста четыре окна - иллюминатора, служебный вход и знак "строительные работы". Элеватор донес меня до вершины.

 

Я быстро прикончил расстояние до ближайшей остановки. Двери сомкнулись передо мной. Я вскочил на лестницу позади троллейбуса и три остановки подряд чертил на пыльном стекле человечка. Одутловатое, красное, пышущее недовольством лицо водителя плясало в отражении "стекла заднего вида". Спрыгнул я около ее дома.

 

Здание оказалось девятиэтажным "ЦеКовский домом". Вахтерша, холл с креслами и столом; на нем в чинном порядке лежали свежие газеты, конечно же, официальные, конечно же, о "партии власти".

Четвертый этаж, новомодный лифт едет быстро, но открывает двери медленно.

Меня, естественно, встретила железная дверь. Я позвонил три раза подряд. Меня приветствовала нечесаная дворняга, ростом если не с "toy" пуделя, то стремительно приближающейся к вышеупомянутому росту, как Ерой к полу.

Вышла моложавая женщина, с аккуратно убранной прической, в черном не притязательном, но дорогом платье.

"Гордая", - зачем-то домыслил я и ровно произнес:

- Я к Маше, в гости.

- Вы сошли с ума, - ответила она с деланным, а потому унизительным спокойствием.

- Зачем вы так? Люди ходят друг к другу в гости, есть хорошая традиция, - я заговорил скоро и быстро. - Были времена, когда опасно и страшно было захаживать к соседям, гостить у них понемножку, но чтобы неудобно - никогда.

Меня смерили взглядом.

- Проходите, молодой человек на кухню.

- Благодарствую, - в тон ответил я. И почувствовал себя гадко. - Я бы хотел, с вашего соизволения пройти в ее комнату.

Нервный смешок.

- А действительно, что вам? Так уж проходите. На этом она развернулась спиной, прошла пару метров, достала ключ и отперла дверь.

На стене висели клоуны; велюровый диван был завален мягкими игрушками:

медведями, кроликами. Еще я увидел кенгуру, почему-то без "сумки". Полки пестрили открытками "Hallmarк" - с днем рождения, любимой дочери и т.п. Центральное место было уделено двум игрушечным черным пчелкам; они держались под руки: она была в фате, он - в цилиндре.

- Она днями напролет лежала в обнимку со своими игрушками, - за спиной изрекла она. - И изредка выезжала. В госпиталь что ли.

- Она болела?

- Госпиталь военный. Какой-то бедолага лежал там. Выхаживала она его. Его, - сорвалась она на крик. - Обо мне не думала.

- Где я смогу увидеть ее?

- Нигде. Она умерла.

- Вчера? - спросил я.

- Нет. И кладбище вам не скажу.

- Почему?

- Она пропала без вести шесть лет назад.

- Но не умерла?!

- Шесть лет как пропала. Три года назад умерла. Официально.

Я снял "пчелок", погладил самку по фате, улыбнулся скрытно и сказал:

- Хорошо, что не вчера умерла.

- Положительно, сумасшедший, - резюмировала женщина. И ушла в дальнюю комнату. Первоначально, раскрыв входную дверь.

 

***

 

Отныне у меня на голове речная осока. Я скинул лезвием дурацкие кудри - те, что

так тронули Машу и обнаружил некую неправильность в своем черепе: он был выгнут в затылке, приплющен и вытянут, словом, как у собаки - это я точно знаю: я поглаживал затылок моего пса и убедился в сходстве.

 

Я решил объявиться в отчей квартире - сегодня день, когда мне выдают карманные

деньги. Из маленькой прихожей (кожаный диван, два табурета и "соломка" вместо двери) я проскочил на балкон - одно слово балкон, на самом деле "два на два", прилечь и позагорать и то неисполнимо - и стал тесниться там.

 

Полоснул по вздувшемуся асфальту дождь. Я смотрел, как ползут облака, и теребил пальцами желтые страницы исчитанной книги. Мерный шелест, запах старой бумаги; и я обратился в облако, вон то, самое маленькое, плетущееся позади остальных.

 

Сегодня в нашей школе выпускной. Я же покончил с ней, а меня все равно пригласили. Хотя я уверен, что мой учитель по истории надломится на день, если встретит меня в коридоре. В конце девятого класса нам решили устроить "срез знаний". Ну я и нарезал. Он монотонно прочел мое произведение, на тему "Причины первой империалистической войны"

Это оказалась наша последняя встреча с Бисмарком. Он бился в истерике, уговорил нашего сумасшедшего кайзера не нападать на варварскую Россию. Отто, известный забулдыга, страстный любитель баварских сосисок и постоянный гость в таверне "У Фридриха" бился в истерике, катался по дворцовому паркету убогого кайзера (у Вильгельма плохо действовала рука, но пояснение было бы излишним, если не пара пфеннигов обещанных мне в издательстве за каждое слово). Бисмарк плевался, бросался с кулаками на Мольтке, и, оказавшись на полу, пинался и стенал. Кайзер обозвал Отто идиотом, но на завоевание востока, что было объявлено "главным приоритетом нашей внешней политики" (я работал в канцелярии, и выверенные термины прочно ограничили мой язык чиновника) не решился, и решиться не мог, покуда был слаб, малодушен и склонен к истерике, как любая австрийская фройлин.

Если бы не божественное наместничество, Вильгельм растратил свою жалкую жизнь в той же таверне "У Фридриха", но в отличие от меня он был исконно обременен общипанными орлами и эта "империя" раздавила ему жизнь. Таверна "У Фридриха" место полагалась на Фридрих штрассе и сочетание двух Фридрихов обязывает меня, как лицо ответственное, сказать несколько слов, а точнее выверенных формулировок о Великом кайзере. Наши правители и вся династия были привычно скудоумны, но Фридриха природа одарила, а прусская земля воспитала. Фридрих Великий - мой земляк, и, пожалуй, он бродил по тем же узким выверенным улочкам, фонари, оправленные в тусклое янтарное стекло, освещали ему наслаивающие друг на друга переулки (свет подавался у нас даже во время Семилетней войны, а дороги достались нам от римлян, не тех римлян, что нынешнее обитатели италийских княжеств), засидевшиеся в окрестных тавернах горожане, окрикивали его, похлопывали по плечу и под вымученными предлогами затягивали опорожнить пару рюмок шнапса. И, конечно, к нему захаживал вербовщик и охрипшим голосом зазывал на службу во имя славного кайзера.

Но эти бюргеры прошли мимо и остались лишь бюргерами; он же объявился хитрой лисой, не львом (я слепо следую классификации правителей, предложенной мне флорентийцем Макиавелли и тайком жалею, что тот не был пруссаком) и определял звучание европейского концерта. Подчас ему помогало чудо, да нет, не так - он ожидал чудо, он был его предвозвестником.

Русские татары и калмыки, эти азиаты, притулившиеся (в словаре терминов это слово завязано на провинциальном городе) волею железа в нашей Европе, посмели победить гений Фридриха, но самый великий русский царь, властитель сибирско-православного народонаселения: я говорю о Петре III и умышленно не ставлю варварское ударение, средоточие двух точек, так вот, я упоминаю этого голштинского цесаревича, поднявшегося над национальной гордыней, свойственной всем русским, и восстановивший исконную справедливость. Восточная Пруссия вернулась в объятия нашей матери.

Германофобы доказывают, что Восточная Пруссия издревле обиталась славянами, но, упомянутый мною, гений Фридриха и рассудок Петра вернули все на круги своя.

Нет Германии вне Пруссии, как нет языка вне мышления. Когда я узнаю об умном человеке, я тут же осведомляюсь, не пруссак ли он? И если мне отвечают отрицательно, я ищу причину в его корнях.

 

Я каждый день еду из центра Берлина по обычному маршруту автобуса ╧27. Один раз я не сел в автобус с номером 24, а потом мне, мне моя знакомая прихожанка (у нас с ней общий пастырь) сообщила, что, кто-то изменил цифру. Досада и ложное чувство недовольства заставили меня расцветить это недоразумение на коллегии. Изначально, мне было несуразно говорить о таком пустяке, но с каждой минутой, отпущенной мне для выступления, я все более уверялся в себе, и то внимание, дарованное мне, моими коллегами обратилось в яркую и восходящую по звучности речь. Мы добились наказания для водителя, а главное низвели компанию до полного разорения, то есть добились от нее признания собственной неплатежеспособности. Тогда, я понял, что у нас каждый человек может и должен добиваться справедливости. Правда, эти размышления, меня посетили, идущим пешком через полгорода: маршрут автобуса отменили. Я чувствовал себя гордым и уставшим, но то была приятная усталость.

Три дня в неделю я прихожу в серое, тяжеловесное здание Генерального штаба. Чернила и бумагу мне покупает старая фройляйн, за ними она ездит в дальний район Берлина, чтобы выгадать пол пфеннига для нашей конторы. Я же обычно засиживаюсь на двенадцать минут, после шести, за старым бухгалтерским столом, сделанным из дорогого красного дерева, отполированного лаком. К сожалению, мои ноги не помещаются под низким основанием этого стола и, прижимая колени, к распухшему от масляных булочек животу, я каждодневно мучаюсь от изжоги. Негазированная питьевая вода, привезенная из Швейцарии, и пару чашек чая, избыточных от заварки, но без сахара, лечат меня от этого недуга.

Я не считаю себя маленьким человеком. Как я уже успел сообщить, я видел великого канцлера - Отто фон Бисмарка, в тот самый день, день важных свершений. То, что он не видел меня и не смог отличить меня от животного - иначе, пинок, препровожденный словами: "ты скотина, мерзкий свин" - я мог бы счесть оскорбительным, так вот, сии замашки "железного лба" не низвели во мне удовлетворенного чувства.

В нашей коллегии, заваленной отписками честных бюргеров и, считающейся мозговым центром - эту фразу я заимствовал у Мольтке - меня боятся и зовут занудой. Мне не понять, как мои коллеги, изо дня в день, исполняющие ту же самую нужную кайзеру, а потому необходимую повинность, смотрят на меня как на некого прихвостня, словно они не понимают, что мы, пруссаки, изредка служим, а с изрядной порядочностью

дослуживаем день до конца.

Меня считают крайне исполнительным: я сделал то, на что никто из моих коллег не оказался способен. Наш начальник приказал принести ему ту книгу, которая объяснится за все людские грехи. Я же решил в день страшного суда появиться пред очами, сидящего одесную, с краткими заметками о тактике ведения войны с ветреными мельницами.

После этого, в понедельник, второго числа, шестого месяца, 1911 года, я стал министром-президентом Пруссии, но боюсь, не перестал слыть идиотом┘

 

Преподаватель отложил листы и вкрадчиво произнес:

- Я не буду вас спрашивать о мифических италийских княжествах в 20 веке, и зачем вы взяли чиновника пруссака. Откуда у вас дерзость сочинять от лица немца и к чему вообще вы все это написали. Мне только лишь интересно, к чему вы приплели Бисмарка?

- С маленького человека начинать неинтересно.

Он сочувственно кивнул.

- Я не поставлю вам "двойку", вполне заслуженную, дабы вы перешли в следующий класс. Считайте, что вы получили свое неполное среднее образование, но, боюсь, не перестали слыть идиотом.

Еще меня уведомили о том, что альтернативная история вещь сугубо

неблагодарная и поле - как же он изволил выразиться - то ли выжженное, то ли потоптанное, то есть поле мертвых баранов.

 

***

 

┘сегодня у нас не будет выпускного. Ночью случился пожар - то ли проводка, то ли неосторожная сигарета, и школа выгорела. Потом, на пожарище мы сидели на корточках и хлестали водку из пластиковых стаканов, все запивали джином, я же не фильтрованным пивом. Всем, казалось, что именно так стоит грустить о школе. Девчонки плакали; я не верил их слезам, как и рыданиям во время просмотра "Титаника". Напротив школы был тот же кленовый лист. Пара Чау-Чау взволнованно голосили.

Я поднял пластиковый стакан:

- За то, чтобы собрать, скомкать и выбросить нагромождение хлама. Или хотя бы оттащить на чердак, чтобы не мешался.

Меня не поняли.

 

***

 

человек? - издевательский голос бабушки. Ах да, квартира, деньги и бабушка. - Что за прелестный бред вы себе вообразили?

категорично запретила называть ее на "ты", объявляя это моветоном и рассказывала, что ее род, не наш, восходит к дворянским корням и та придворная красавица - она в молодости - Вы, - повторился я, - как обычно, прозорливы.

нечеловеческий череп? Ведь говорила я, что твоя мать всю породу испортит, но мой сын, твой непутевый отец - тот еще остолоп, - резюмировала она.

- Собачий череп, - пояснил я и погладил "осоку".

Но праздник лицемерия продолжился.

- Ослиный череп, ослиный он у отца твоего. А потому и выбрал себе финтифлюшку. Мезальянс, одним словом мезальянс, - скривилась она. -

Моя воля я бы потом простыни проверяла┘

- Вас и так бабушка еле от дверей отлучили, - скучающе заметил я. - И, потом процесс дефлорации у многих проходит незаметно для белых простыней и настырных родственников. Это, знаете ли, зачастую не зависит от людей.

- Что такое? - встрепенулась бабушка. - Процесс ч-е-г-о? Откуда такое новомодное слово?

Остановить меня было некому. Я рассказал о древнем происхождении слова и о его

переводе. И о том, что непорочная телом девушка, но испорченная душою родит┘ Меня несло, не знаю куда, впрочем, и не помню по причине скудоумия своего.

Бабушка терпеливо ждала. Потом тихо пробормотала:

- Вздор, какой вздор. Как твоя учеба? - строго осведомилась она по-французски.

Я начал лепетать.

- Скверный французский, - отметила бабушка. - И, кстати, никак в ум не возьму, когда я увижу твою невесту? Ты ее прячешь или ее просто не существует?

- Существует, бабушка.

- И что она? - вскинулась бабушка.

Я пожал плечами.

- Родителей бросила, живет в коммуне (ненавистное для бабушки слово).

Бабушка недолго помолчала.

- Девушка из коммуны нам категорически не подходит, - наконец, осторожно произнесла она. Бабушка положила конверт на стол.

- Учи французский, скверный малыш. А я пойду. Опаздываю на литературный вечер. Новая писательница, а в прошлом скромная учительница презентует свою одиннадцатую книгу, между прочим, одиннадцатую за год творчества. И ты бы написал, что-нибудь, а то сидишь со своими облаками.

- Так, бабушка, нынче все пишут, уже и не разберешь.

- И ты пиши, - обиделась за меня бабушка.

Она повернулась на высоких платформах и покинула квартиру.

.

***

 

Мой пес, шотландец, прозванный за волосатость Шегги, безжизненно валялся

возле меня, раскрыв пасть и высунув язык. Капли крови скопились в небольшую лужу около его черно-белой морды. Задние лапы далеко раскинулись от тела. Черные глаза застыли. На белое брюхо попало немного брызг.

Я вертел нож и пытался понять, кто кого переглядит.

Раны, которые я старательно и медленно наносил себе, были бестолковые

и поверхностные. Только пса, бедолагу, забрызгал, итак изнывающего от московского жаркого дня.

- Шегги, Шегги, - позвал и пару раз прищелкнул.

Собака нехотя подтянула ноги. С трудом поднялась, облизавшись. Лениво махнула хвостом и принялась лизать пораненные руки.

- Глупый, глупый, - отпрянул я. - Она же соленая, а ты слюнявый.

Я хотел сказать: "Я сберегу себя для тебя". Но некому.

- Глупо, до чего глупо. И глупый не ты, - я сжал тонкие клыки собаки.

Приблизился к ней "face to face" (ну не захотелось мне писать лицо к морде).

- Вы же близорукие твари, за то и доверяю, хотя и видите мир в сером.

Глупец же я.

 

 

 

 

 

***

Я открыл холодильник, и все смахнул рукой в огромный, выносливый пакет.

Бросил туда же пару мягких игрушек. Надел рубашку с длинным рукавом и выбежал из дома. Троллейбус довез меня до нужной станции. Должно быть, прошел час или около того, но я не заметил обычной текучки.

Военный госпиталь им. Бурденко встретил меня отчужденно; мне даже на зеленом

газоне казалось, что я здесь лишний. Охрана при входе тщательно досмотрела меня, выслушала мои сбивчивые объяснения и пропустила.

Я подбежал к медсестре.

- Тебе что?

- Я к особо тяжелым. По поручению класса, - придумывал я на ходу.

Она горько усмехнулась.

- Пионерия. Небось, не сам, погнали тебя, заместо субботника.

Я сглотнул желчь, но промолчал.

- Иди наперед, по коридору, - она развернулась к более молодой помощнице.

- Современная Искорка.

И мне решила пояснить:

- Героиня старого фильма: "Завтра была┘

- Война, - сухо перебил я. - Представьте, тетенька, знаю.

В коридоре столкнулся с хирургом.

- Простите, где здесь особо тяжелые?

Он тер глаза руками и смотрел куда-то мимо.

- К особо нельзя, - у него дрыгалась левая часть лица.

- Я с посылкой, - настаивал я.

- Да может еще и не понадобиться, - жестко ответил он. Потом остановился, снял голубой и провел по мокрым, сальным волосам. - Такие вот шутки между нами, иначе, знаешь ли, недолго слететь. Все сделаем, что в силах, - бормотал он. - И с божьей помощью, - уверенно произнес и прошел к лифту.

Меня направили в интенсивную терапию.

В палате лежал один, с замотанной бинтом головой, он с трудом видел одним глазом.

- Осколок разнес пол головы. Воля к жизни спасла, - за спиной незаметно появилась сиделка. - Да еще┘ - она указала на небольшую иконку у изголовья постели и перекрестилась.

Солдат наблюдал за нами.

- Вот бишь, выживаю, - он стесненно улыбнулся на половину, как будто говорил о недостойной цели. - Выхаживают. - Голос был тихим и невнятным.

- От нашего класса, - сказал я. И начал осторожно и, как бы стыдливо, выкладывать на низкую тумбочку продукты. Руки подрагивали и отвратно слушались, сердце билось до боли, голова туманилась.

- Вам плохо? - сиделка взяла меня под руку.

Я потряс головой.

- Мягкие игрушки, - я хотел сложить их к изголовью кровати, но солдат перехватил руку. - Так вот, мягкие игрушки от наших девушек.

Он попытался игриво улыбнуться (я почему-то начал видеть все: и его полную улыбку, и голову без бинта).

- Девушки┘ девушки - это хорошо. И вдруг стал серьезен.

- Слушай, не рассказывай им про голову. Врачи обещают, еще волосы расти будут. А волосы у меня густые, вьются даже.

Я кивнул.

- Надо процедуры делать, - деликатно намекнула сестра

 

- Ну, давай, боец, - он протянул мне руку. Я быстро сунул свою и еле сдержал стон от крепкого пожатия.

Не помня, как вышел на территорию. Подъезжали и уносились "скорые"; врачи

курили и обменивались забавными историям и анекдотами. Я зашел во двор и припал к ограде. Меня трясло и знобило. Лицо обжигало, но я еще не сознавался себе в том, что это слезы.

Когда мой взгляд извлек туман и выбросил его как ненужную вещь, я увидел

светло-голубой купол, осененный крестом. И пошел поставить свечу.

 

 

***

 

Я аккуратно протер холст, на котором был изображен портрет какой-то дамы в средневековом облачении. Его я выменял за бутылку водки у Палыча, спившегося художника: за ту же плату он расписывал стены ближайшей школы.

Сегодня там должен прозвенеть последний звонок, но это без меня.

Я никогда не слышал школьного звонка, никогда не ходил в школу; куда возьмут сироту, живущего на улице с самого рождения? Хотя я знаю куда, но, поверьте, меня туда совсем не тянет. Не заманить меня в детский дом "скорби и печали" после того как Маша, наш воспитатель, радостно известила меня о "редком счастье" - меня забирают в свою семью приемные родители. Она предала меня, она - человек, к которому, я, как законченный кретин, посмел привязаться.

Я оказался у гордой, чопорной женщины, сорока пяти лет. Сухой в общении,

притязательной к моим недостойным манерам. В наказании за них я часами просиживал в темном туалете, и мне, кравшему у нее книги Ф.М. Достоевского, мерещился висельник.

Я сбежал от требовательной опеки к Маше. Она меня отчитала, затем расстроилась и, в конце концов, пожалела. И вскоре списала в другую семью, к лицемерной и пафосной пожилой даме, от которой я смотался еще быстрее. Но за то время Маша успела выйти замуж и бросить приют, неблагодарную возню с чужими детьми. Меня уведомили, что она вряд ли вернется; она ждет ребенка, своего ребенка.

Пожалуй, я был в обузу для нее со своим чрезмерным поклонением; мне каждую ночь виделось, как я обращаюсь в синий податливый шар и просто трусь у ее жилистых ног.

 

Я лишился дома и поселился под мостом. Когда примораживало, я коротал ночи в разрушенном здании, куда до меня приволокли кучу разного ненужного хлама и даже дотащили бюст Владимира Ильича.

Раньше, здесь проживали строители, молдаване - гастарбайтеры, как их принято сейчас называть, потешавшие меня смешными нелепыми историями. Но сейчас все разбежались кто куда - дом должны сносить: кому нужна рухлядь в центре столицы?

Остались мы вдвоем - я и мохнатое чудище: то ли крыса мутант, то ли обделенная видом псина; такая лохматая, что я даже глаз ее ни разу не видел. Но последний друг самый важный. Есть для кого себя сберечь.

Даже не знаю, зачем я написал очевидную выдумку; пожалуй, мне это было надо, а мотивированный вымысел уже не ложь.

Я выйду из дома, спущусь к реке, заверну мой обман в бутылку и доверюсь течению; авось доплывет он до Маши; может, тогда, когда за весной не наступит лето, мимо пролетит метеорит или же не облетят зимой вишневые цветы.

И, конечно же, я попрощаюсь с батюшкой; он вынужден был выслушивать меня последние годы. Я виноват перед ним: обещал не воровать книги и обманул.

┘а дальше на электричке до конечной станции; затем чтоб срубить ветреную мельницу и засеять поле хлебом. По чести сказать, я не приучен жить землей, но обязательно научусь. Первый раз не прорастут зерна, второй. Но на третий, как обещал батюшка, обязательно завьются златыми колосьями.

 

 


Проголосуйте
за это произведение

Что говорят об этом в Дискуссионном клубе?
268127  2006-06-07 13:27:00
Bea3che
- Нравится нервная (иногда даже болезненно-нервная) интонация наплывающих друг на друга воспоминаний,как бы случайно собранных в причудливую мозаику внутренней жизни героя. Нравится язык рассказа, многие фразы при желании могут зажить жизнью совершенно самостоятельных афоризмов. И вообще-нравится.

Русский переплет

Copyright (c) "Русский переплет" 2004

Rambler's Top100