TopList Яндекс цитирования
Русский переплет
Портал | Содержание | О нас | Авторам | Новости | Первая десятка | Дискуссионный клуб | Научный форум
-->
Первая десятка "Русского переплета"
Темы дня:

Ещё многих дураков радует бравое слово: революция!

| Обращение к Дмитрию Олеговичу Рогозину по теме "космические угрозы": как сделать систему предупреждения? | Кому давать гранты или сколько в России молодых ученых?
Rambler's Top100
Проголосуйте
за это произведение

 Рассказы
14 сентября 2014 года

Алексей Курганов

 

Средняя, или Мокрые галки на чёрном заборе

 

(рассказ)

 

Лето, жара, здоровенные сонные мухи лениво ползают в терраске по оконному стеклу. Под крыльцом стонет-скулит Сюсик: его нещадно донимают блохи.

- Лёнькя, почему ты ничего не кушаешь?

- Мне сказали, что утром кушать вредно.

- Кто сказал?

Бабушка Фрося сурово поджимает губы и вопросительно смотрит на меня. Она - прямолинейная в своих суждениях женщина, потому что её детство пришлось на суровые годы гражданской войны, юность - на коллективизацию, а зрелость - на Великую Отечественную. Поэтому она всегда знает, что говорит.

- Не слушай ты разных... (далее следовало грубое матерное слово)! Скушай яичко и кашку.

- Не хочу.

- А яичко такое беленькое, такое вкусненькое!

- Ну!

- А если ты не будешь кушать кашку, то я тебе её за шиворот вылью.

Я стискиваю зубы и молчу.

- Ну, чего? Выливать?

- А я всё папе скажу.

- А я и папе вылью. Где его черти носят? Небось, опять в пивнушке сидит! Всё никак не нажрётся, ( и повторялось всё то же матерное слово, универсально определяющее всю глубинную суть нашего тогдашнего бытия)!

 

Нет, жили славно! В том смысле, что весело. Никогда не скучали. По вечерам мужики собирались за главным уличным столом и азартно, с обязательной матерщиной, рубились в домино или карты. Особенно громко и шебутно себя вёл Шурик. Я всегда удивлялся: такой маленький, смешной, на толстеньких кривоватых ножках, совсем не богатырского телосложения, а орал громче всех. Как ему это удавалось и, главное, зачем? А самым уважаемым в этой взрослой мужской компании был дядя Миша. Он то ли три, то ли четыре раза сидел в тюрьме, и всегда по серьёзным делам, за поножовщину, поэтому и пользовался не только здесь, на улице, но и далеко за её пределами заслуженным авторитетом.

Время от времени мужики поднимались из-за стола и всей доминошно-картёжной компанией шли в распивочную на углу. Это называлось "сходить к чёрным мужикам", потому что хозяином распивочной был толстый и улыбчивый то ли армянин, то ли грузин по имени Валико. Мы, пацаны, нередко увязывались за мужиками, и они отдавали нам ириски, которые в свою очередь давал им на закуску Валико. Распивочная закрылась в восемьдесят пятом, с началом горбачёвского "сухого закона", и Валико устроился работать в "трамвайку", кондуктором. По старой памяти с нас денег за проезд он никогда не брал, и мы беззастенчиво этим пользовались.

Была ещё тётя Рая. Она жила в маленьком домике за помойкой и считалась совершенно падшей женщиной, потому что водила в этот симпатичный домик разных симпатичных и не очень симпатичных мужчин. Вроде бы странно, но на улице её за это не осуждали. Улица вообще была очень терпимой к разным человеческим проявлениям, в том числе и глубоко порочным. Тётя Рая носила красивые платья, ярко красила губы и смеялась неприятным басом (такой смех называется вульгарным. Это название я уже потом узнал, когда повзрослел).

- Ну, чего, Райк? - весело спрашивал её дядя Миша. - Наблидовалась?

- Нет пока исчо, - жеманно собрав губы в дудочку, отвечала тётя Рая.

- Ну, блидуй-блидуй, - милостиво разрешал дядя Миша. - Смотри тока заразу не подцепи.

Однажды летом тётя Рая уехала с очередным мужиком на южный курорт и оттуда не вернулась. На улице говорили, что этот самый ухажёр там, на курорте, её к кому-то приревновал и зарезал. Что ж, бывает. Кого давят, кого режут, третьи сами помирают. Судьба! Другие с жаром уверяли, что никто Райку не резал, а даже наоборот: этот то ли грузин, то ли тамошний турок, пленённый её неземными чарами, купил ей на побережье точно такой же симпатичный домик, в котором Раиса сейчас и блаженствует. И эта версия тоже имела право на существование и тоже никем не отвергалась.

Огорода у тёти Раи не было, садом она не занималась, зато прямо у калитки рост здоровенный куст жасмина, и каждый год, с мая по сентябрь, от него исходил такой оглушительный запах, что прохожие невольно останавливались, нюхали и качали головами, и я ни разу не видел, чтобы кто-нибудь отломил себе хоть одну веточку.

Как сейчас перед глазами картина: хозяйки который месяц уже нет, дом стоит непривычно тихий, сиротливый, забытый и заброшенный, покорно смирившийся со своей печальной участью постепенного разрушения - а жасмин по-прежнему цветёт бьющим в глаза белоснежным цветом и всё так же, по-прежнему дурманит головы, словно бросает вызов судьбе и не желает сдаваться.

 

Справа от тёти Раи, ближе к железной дороге, жила семья Зворыкиных. Примечательна она была тем, что Зворыкины считали себя единственными на всей улице эстетствующими интеллигентами, и по утрам Зворыкина-мама беспощадно орала то ли на Зворыкина-папу, то ли на их совместно нажитого сына Стасика, редкостного даже по нашим уличным меркам раздолбая: " А кофий из банки надо брать сухой ложкой! Ты понял - только су-хой! Нет, я с вами точно с ума сойду!". Своё обещание она, в конце концов, выполнила: ближе к старости действительно поехала мозгами и даже несколько раз лечилась в психиатрической больнице, правда, с совершенно бесполезным успехом.

Зворыкин-папа, невероятно худой очкарик со взглядом побитой собаки, работал бухгалтером на мукомольном комбинате и. по-моему, даже ничего оттуда не воровал, а раздолбай Стасик то ли в девятом, то ил в десятом классе неожиданно для всех стал комсомольским активистом, после школы по комсомольской линии поступил в педагогический институт, но его не закончил, потому что с третьего курса уехал в Москву и стал слушателем какой-то суперсекретной кэгэбэшной школы. Далее слухи разнятся: одни говорили, что он оказался предателем, был разоблачен и тайно расстрелян в подвалах Лубянки. Другие же с жаром уверяли, что никто его не разоблачал и не расстреливал, а даже совсем наоборот: Стасик ту школу успешно закончил и был заслан за рубежи нашей Родины, шипиённичать в одной из глубоко развивающихся стран. Причём сделал там головокружительную карьеру, и от простого-рядового шипиёна дорос до целого резидента. Впрочем, это уже детали, главное, что в той суперсверхсекретной школе он наверняка прошёл специальный курс западных манер поведения в быту и поэтому наверняка научился на радость своей психиатрической маме пользоваться насухо вытертой кофейной ложкой.

И уж коли заговорил о заграницах: ближе к вокзалу, в маленьком домике с большой деревянной терраской и покатой крышей, жил Пал Анисимыч. Он всю жизнь проработал по дипломатической линии: возил на машине то ли посла нашего в Америке, то ли кого из его подчинённых. Бывало, спросишь его: "Пал Анисимыч! А как они там живут? Вообще-то как? Продуктивно?" - а он в ответ задумается, этак многозначительно в воздухе пальцами покрутит и отвечает всегда односложно: "А чего ж им? Продуктивно, да. Сношаются, твари". В каком, спрашиваю, смысле. В обычном, отвечает. В физиологическом. Как утром просыпаются - первым делом продуктов своих американских нажрутся и начинают свои американские сношения. И никакого прям стыда, и никакого на них, тварей, народного контроля... Да, большого ума был человек! Когда там, в Америке работал, то водочкой увлекаться остерегался (как можно! Находился, так сказать, в самом главном логове идеологически враждебного стана! Коварные цэрэушники враз могли подловить на алкогольном увлечении, хоть и работаешь ты простым шоферюгой, и по дипломатическим табелям о рангах есть ты никто и зовут тебя совершенно никак!), а вот как на пенсию вышел - расслабился, увлёкся. Через это расслабление и помер. Да и чего удивительного? Проспиртовываться надо постепенно, месяц от месяца, год от года, чтобы организм привык и душевно спиртовую благость прочувствовал. А если сразу на неё накинуться, по голодному, то недолго и до печального исхода в виде соответствующих этому моменту картонных тапочек и духового оркестра впереди.

А на уличной помойке постоянно кормились бродячие собаки. Мы их всё время гоняли, но гоняли не от жестокости, а от азарта, и собаки это понимали, поэтому бегали от нас не резво и в страхе, а подчиняясь этой непонятной и совершенно безболезненной для них игре. Однажды весной одна из них сдохла здесь же, в лопухах, и мы, пацаны, вырыли ямку и собаку похоронили. Помню, была она маленькая, рыженькая и со смешными остренькими ушами. Детство и отрочество - время формирования жизненных принципов, в которых совершенно непонятным образом сочетаются и жестокость, и азарт, и бездушие, и сострадание к падшим и память о павших.

А ещё на помойку прилетали здоровенные галки. Вот их-то мы действительно ненавидели, потому что они нахально, прямо из-под носа, воровали объедки у этих самых, нам дружественных собак.

В самой середине улицы стояла водонаборная колонка. Мы, пацаны, очень любили около неё собираться и поливать друг друга здешней водой. Вода была ледяная, мы визжали, матери ругались, а мужики посмеивались: здоровее будут! А не будут, так помрут! Делов-то!

У Сиротиных на кухне, на полке у печки всегда стояла трёхлитровая банка с так называемым грибом. Гриб представлял из себя этакое-то медузообразное существо внешне совершенно противного вида, а вода, в которой он плавал, была жёлтой по цвету и настолько кислой на вкус, что сводило скулы, если пить её без сахара. Считалось, что эта жёлтая вода помогает чуть ли не от всех болезней, и все уличные в это почему-то безоговорочно верили, хотя я не помню случая, чтобы кто-то действительно от чего-то излечился.

 

По привокзальной площади ездил на своей самодельной коляске жизнерадостный безногий инвалид, может, бывший фронтовик, а может, просто несчастный пьянчушка, пострадавший из-за своего пагубного пристрастия. Был он всегда жизнерадостен и по жизнерадостному неугомонен. За плечами у него всегда висел рюкзак, в который он собирал здесь же, на площади и в местных проулках пустые бутылки, которые и сдавал тоже здесь же, у вокзала, в пункте приёма стеклотары. Его коляска представляла из себя деревянный ящик с низкими бортами и подшипниками вместо колёс, а от асфальта инвалид отталкивался короткими палками, на рабочих концах которых имелись острые железные короткие пики. Инвалид этот пропал в одночасье летом восьмидесятого года как раз накануне Московской Олимпиады. Говорил, что его убрали от греха подальше, чтобы не портил своим жизнерадостным уродливым видом окружающий пейзаж, тем более, что в наш город запросто могли заглянуть приехавшие на Олимпийские Игры иностранцы, благо ехать-то до нас от столицы всего сто километров. Всё правильно, всё логично, всё в духе великих идей: на хрен он нужен, чтобы его видели эти потенциальные иностранцы? Чтобы портить в целом совершенно радостную картину нашего бурно развитого социализма, в которую инвалиды и прочие убогие совершенно не вписывались и даже дискредитировали своим совершенно нерадостным видом?

Помню истошный крик: Ваську парковые метелят! Васька был старшим сыном дяди Миши, и дядя Миша, схватив нож, побежал в парк, зарабатывать себе то ли четвёртый, то ли пятый срок...

Помню сообщение в городской газете: "... коллективом трудящихся тепловозостроительного завода токарь-фрезеровщик пятого разряда В.П. Зайцев единогласно избран депутатом Верховного совета РСФСР" - и улица по этому поводу гуляла три дня, а сама дядя Валера, всегда весёлый, всегда улыбавшийся мужик со смешной уличной кличкой Яблочко, выпивая очередную рюмку и закусывая куском чёрного хлеба с солёным бочковым огурцом, рассказывал, как ему жал руку первый секретарь обкома и сколько стоит бутерброд с чёрной икрой в буфете Дома Союзов...

В год, когда умер Брежнев, умерла и бабушка Фрося. Она вынесла ведро на помойку, села покурить (курила исключительно "беломор"), привалилась к забору и всё. Хоронили её на следующий день, потому что было очень жарко, и тело могло испортиться, поэтому бабку уже в гробу обложили крапивой и сухим льдом, за которым специально съездили на хладокомбинат. Народу было много, а плакали мало. У нас на улице не принято было афишировать свои чувства. Ну, померла и померла. Все помрём. Одни раньше, другие позже. Такие дела.

 

С тех пор прошло много лет. Старшие перемёрли, а мои сверстники подались кто куда. Жиган несколько раз отсидел и сейчас живёт на другом конце города. Я не так давно видел его. Лицо у Жигана - столетнего старика. Несладко дались ему эти отсидки... Пашка стал профессором-богословом, сейчас живёт и работает в Москве, и его даже несколько раз показывали по телевизору. Федька работает диктором на нашем местном радио и всё время жалуется, что настоипенило ему это "радиво" до самой ручки, а уходить некуда: стаж надо зарабатывать, до пенсии надо дорабатывать... Валерка по кличке Питасять (он слово "пятнадцать" до сих пор не выговаривает, отсюда и кличка) шоферит в заготконторе, Сашка умер от неизвестной болезни, Серёга по инвалидности на пенсии, но подрабатывает сторожем на стадионе имени местного революционера. Местные власти сколько уже раз собирались стадион переименовать, потому что, как выяснилось в результате перестройки и последующих реформ, этот революционер в пору своей бурной революционной молодости погубил столько народа, что... Но на переименование никогда не находится достаточного количества денег, да и кому оно, собственно, нужно-то, это переименование...

На нашей улице уже давно никто не живёт, все расселились по многоэтажкам, а дома стоят и сносить их никто не собирается, хотя в местных газетах постоянно пишут, что они представляют из себя постоянную пожарную опасность из-за ночующих в них бомжей. Я иногда захожу сюда, на улицу, но долго находиться не люблю, потому что эти гниющие дома и эти гниющие палисадники смотрят на меня с немым укором, как брошенные и ничего не понимающие собаки, которые столько лет служили верой и правдой - и вдруг, в одночасье оказались совершенно никому не нужными. Заборы почернели, и в один из последних заходов я увидел на одном из них двух здоровенных, взъерошенных и почему-то м о к р ы х галок, хотя дождя в этот день не было. Такие прилетали на нашу уличную помойку, но сейчас помойки тоже уже давно нет, и зачем они сидели здесь сейчас, было совершенно непонятно. То ли увидев, то ли почувствовав меня, одна из них заполошно хлопнула крыльями, собираясь взлететь. Вторая повернула к ней голову, дескать, ты чего, подруга, испугалась? Здесь же нет никого! Здесь уже давно нет никого! Что? Этот? Да алкаш какой-то забрёл подзаборный, чтобы облегчиться... Не, он не опасен. Здесь уже давно никто не опасен. Так что не паникуй. Спи дальше...

 

Посткриптум. Да, я же не сказал самого главного: как наша улица называлась. А название у неё было просто-таки замечательное - СРЕДНЯЯ! То есть, не большая и не маленькая, не жарко и не холодно, не кисло и не сладко, не плюс и не минус, помаленьку-полегоньку и всё в том же совершенно нейтральном духе... И люди на ней жили соответственно у с р е д н ё н н ы е... В нашей великолепной стране на улице только с ТАКИМ названием и предначертанием и только ТАКИМ людям можно жить и выживать...

 

 

 


Проголосуйте
за это произведение

Что говорят об этом в Дискуссионном клубе?
317740  2014-09-28 23:35:07
читатель
- понравился рассказ Алексея Курганова Средняя, или Мокрые галки на чёрном заборе

318067  2014-10-19 20:03:44
ЧистяковГ.А.
- Все хорошо. Немного царапает рубленный стиль оттого рассказ малость похож на отчет.

Русский переплет

Copyright (c) "Русский переплет"

Rambler's Top100