TopList Яндекс цитирования
Русский переплет
Портал | Содержание | О нас | Авторам | Новости | Первая десятка | Дискуссионный клуб | Научный форум
-->
Первая десятка "Русского переплета"
Темы дня:

Ещё многих дураков радует бравое слово: революция!

| Обращение к Дмитрию Олеговичу Рогозину по теме "космические угрозы": как сделать систему предупреждения? | Кому давать гранты или сколько в России молодых ученых?
Rambler's Top100
Проголосуйте
за это произведение

Русский переплет

Cтраницы творчества Александра Кабанова с 28 декабря 2003 года посетило человек.

Александр Кабанов - поэт страстный и словосольный. Когда-то в личной переписке я сравнил его эстетику с эстетикой протопопа Аввакума. Однако протест Кабанова - не гражданский и даже не личностный, а ⌠чисто-конкретно■ эстетический. Его резкая эстетика может приниматься читателем или нет, напрягать или расслаблять, вызывать бесноватую пуританскую пену на губах или, наоборот, ⌠оттягивать■, но не предназначена, не должна оставить безучастным. Язык для Кабанова - сперва игра и цель, и уж только напоследях средство. Есть авторы, по справочникам проверяющие правомерность запятой в своём тексте, а уж если где-то нарушили сложившийся синтаксис - обязательно гордо укажут - ⌠пунктуация авторская■. У Кабанова - весь язык - авторский. Правила русской орфографии к нему неприменимы, но применима логика языка. Язык точен и логичен, Кабанов точен и стихиен. Но эта стихийность организована по законам искусства - она цепляет; логика искусства не наука, а выбранный путь осознания себя в мире через художественно-лингвистические эксперименты в языковой среде. Кабанов-экспериментатор не принимает на веру чужие результаты. Поэту важно пробить стену бытового восприятия, достучаться, добиться до читателя, и поэту на это отпущено мало времени - стихотворение короткая форма, да и самоощущение поэта исполнено чувством собственной бренности. Временами Кабанов позволяет себе пассажи - почти саморазрушительные: ⌠Мне снились скотобойни: младенцы на крюках┘■ Я - читатель - не хочу, чтобы в меня вторгались эти картины. Я - читатель, тоже, как и поэт отстраиваю свой мир, мой мир должен быть маленьким, уютным, безопасным. Я хочу сидеть в мягком кресле и голубыми свинячьими глазками читать нежные стихи про болдинскую осень. Но я ⌠попал■, Кабанов не спросил, чего я хочу, он просто ткнул меня розовым рыльцем в кровавую картину своего ночного кошмара. Меня потревожили, и я злюсь, я воспринимаю весь дальнейший текст сквозь своё недовольство. Мне - это не нужно. Нужно ли это Кабанову - я не знаю. Но есть и другой Кабанов - нежный, внутренне-напевный, ходящий на цыпочках между любимых цыпочек, раскрывающийся доверчиво и незащищено. Способность так раскрыться на миру - свойство очень сильного человека. Кабанов сильный и нежный - мне ближе. Так или иначе - Александр Кабанов поэт виртуозный, недюжинный и очень сегодняшний. Он один из немногих мастеров поддерживающих сетевое общение, ведущих прямой разговор с читателями без установленной дистанции. В Войске Певчем - Александр Кабанов не чёрный полковник, но боец полковой разведки, нюхавший и розы и порох, в музее боевой славы нашего незаконного невооружённого формирования можно выставить на обозрение праздно шатающейся публики его портянки, стираную гимнастёрку и чистое открытое Сердце Мастера.

 

Алексей Ивантер

Александр Кабанов

 

Стихотворения

 

Мосты

 

 

1

Лишенный глухоты и слепоты,

я шепотом выращивал мосты -

меж двух отчизн, которым я не нужен┘

Поэзия - ордынский мой ярлык,

мой колокол, мой вырванный язык;

на чьей земле я буду обнаружен?

В какое поколение меня

швырнет литературная возня?

Да будет разум светел и спокоен.

Я изучаю смысл родимых сфер:

┘ пусть зрение мое - в один Гомер,

пускай мой слух - всего в один Бетховен┘

 

2

Слюною ласточки и чирканьем стрижа

над головой содержится душа

и следует за мною неотступно.

И сон тягуч, колхиден. И на зло

мне простыня - галерное весло:

тяну к себе, осваиваю тупо┘

С чужих хлебов и Родина - преступна;

над нею пешеходные мосты

врастают в землю с птичьей высоты!

Душа моя, тебе не хватит духа:

темным-темно, и музыка - взашей,

но в этом положении вещей

есть ностальгия зрения и слуха!

Говорящий колодец

 

 

Донкихочется мне: сквозь лазурные выи степей,

сквозь лозу винограда, примятую лаем овчарок,

возвратиться к тебе, азиатских пригнать лошадей,

запах страсти одеть в раскаленную кожу гречанок.

Задремаю в тебе, словно жертвенный нож в глубине

голубиных очей. И в ничейных объятьях шалавы

утомленно проснусь, потому что почудилось мне:

заунывная степь и степенная поступь расправы

надо мной и тобой. Расставание - легче любви,

здесь, в таврийском краю, населенном травой и людьми,

сердце - тише воды, а чуть выше моей головы -

говорящий колодец, который оставили мы.

Опускаешь ведро, выпускаешь лебедку из рук,

и она улетает, звеня, улетает на юг,

и тяжелая цепь так тебе благодарна, мой друг,

за пустую свободу - издать металлический звук.

Быть непонятым - это избитый удел меньшинства,

Темнота не влюбилась, а просто впервые ослепла.

Донкихочется мне: и колодец диктует слова,

разбавляет водой, укрепляет присутствием пепла┘

 

*****

Вельветовый ливень: в протертые локти

влетают стрижи, загулявшие в октя-

бредешь, или бредишь Крещатиком, или

бульваром, промокшим до всех сухожилий.

Бредешь незнакомый, тревожный, рубежный,

еще не прочитанный и неизбежный,

стыдобную шляпу надвинув на брови┘

А рядом - рябина, одетая в броне-

жилет, прилетевший с захваченных гор,

суровою ниткой прошитый в упор.

Порывистый ветер. Дрожание жести.

В собачьих глазах - тишина против шерсти.

Рябина а-ля Рабинович картавит,

почуяв погромы в еврейском квартале.

Броженье пружин в глубине горсовета,

мужское запястье кремлевского цвета -

из автомобиля (размером с кровать).

И ливень, как будто на всех наплевать┘

*****

 

Мы все - одни. И нам еще не скоро -

усталый снег полозьями елозить.

Колокола Успенского собора

облизывают губы на морозе.

Тишайший день, а нам еще не светит

впрягать собак и мчаться до оврага┘

Вселенские, детдомовские дети,

Мы - все одни. Мы все - одна ватага.

О, санки, нежно смазанные жиром

домашних птиц, украденных в Сочельник!

Позволь прижаться льготным пассажиром

к твоей спине, сопливый соплеменник!

Овраг - мне друг, но истина - в валюте

свалявшейся , насиженной метели┘

Мы одиноки потому, что в люди

другие звери выйти не успели.

Колокола, небесные подранки,

лакают облака. Еще не скоро -

на плечи брать зареванные санки

и приходить к Успенскому собору┘

*****

Вечно-зеленая накипь холмов. Алиготе┘

Словно кофейник, забытый на общей плите,

берег, предчувствуя море, сбегает во вне, -

ближе к волне, в лошадиной своей наготе.

Стол полирован. Сельдью прижат сельдерей,

Брынза, еще не расстрел, но бледна и дырява,

и репродуктор орет, и орава детей┘

И на иконе вырванных с мясом дверей -

влажный язык волкодава┘

Вот и налили, и выпили, морщась в рукав,

сквозь волосатые ноздри пары выдыхая.

⌠Что там с погодой?■ Хозяин трактира лукав -

снова налив, отвечает: ⌠Погода плохая┘■

 

Каждый по-своему жив и по-своему прав,

но почему не посажен на цепь волкодав?

 

 

Фонтанго

 

Водевиль, водяное букетство, фонтан - отщепенец!

Саблезубый гранит, в глубине леденцовых коленец,

замирает, искрясь, и целует фарфоровый краник -

Так танцует фонтан, так пластмассовый тонет ⌠Титаник■!

Так, в размеренный такт, убежав с головы кашалота,

окунается женская ножка, в серебряных родинках пота:

и еще, и еще, и на счет поднялась над тобою!

Так отточен зрачок и нацелен гарпун китобоя┘

Под давленьем воды, соблюдая диаметр жизни,

возникают свобода пространства и верность Отчизне,

и минутная слабость - остаться, в себя оглянуться,

⌠но■, почуяв поводья, вернуться, вернуться, вернуться! -

в проржавевшую сталь, в черноземную похоть судьбы

и в пропахшие хлоркой негритянские губы трубы┘

 

*****

 

На Страстной бульвар, зверь печальный мой,

где никто от нас - носа не воротит,

где зевает в ночь сытой тишиной

сброшенный намордник подворотни.

Дверью прищемив музыку в кафе,

портупеи сняв, отупев от фальши,

покурить выходят люди в галифе,

мы с тобой идем, зверь печальный, дальше┘

Где натянут дождь, словно поводок.

Кем? Не разобрать царственного знака┘

Как собака, я, до крови промок,

что ж, пойми меня, ведь и ты - собака.

Сахарно хрустит косточка-ответ:

(пир прошел. Объедки - остаются смердам┘)

если темнота - отыщи в ней свет,

если пустота - заполняй бессмертным?

Брат печальный мой, преданность моя,

мокрый нос моей маленькой удачи,

ведь не для того создан Богом я,

чтобы эту жизнь называть собачьей?

Оттого ее чувствуешь нутром

и вмещаешь все, что тебе захочется,

оттого душа пахнет, как метро:

днем - людской толпой, ночью - одиночеством.

 

 

 

ВЗАЙМЫ

 

Портвейн взаймы. Брожение умов,

всех революций, книг, картин, музыки┘

Всех женщин зацелованные лики┘.

  • в моей печали обретают кров.

 

Еда взаймы. Вот пища для идей!

Сравнение - удел живых предметов:

я голоден, как тысяча людей,

для тысячи людей ты - фиолетов.

Пивная речь тюрьмы и кутерьмы,

бессмертна в нас небритая харизма!

И ты, взаймы - земля моя, Отчизна?

И ты, моя любимая, взаймы?

 

Портвейн хорош. Провизия сытна,

Счастливых дней - не мало и не много┘

Мы все - взаймы у жизни. И она -

У нас взаймы. Как Бог займы у Бога┘

*****

 

Лелея розу в животе

ладонью мертвого младенца,

ты говоришь о чистоте

под белым флагом полотенца.

 

В пеленках пенистых валов

пищат моллюски перламутра,

крадутся крабы кромкой утра,

и разум - ящероголов.

 

И выползают из воды,

вздымая тучные хребтины,

морские ящеры. И ты -

им обрезаешь пуповины.

 

Они рычат одни в одно,

буравя крыльями лопатки┘

Морское дно обнажено.

Беременность. Начало схватки!

 

Покуда рыцарь не зачат,

иные вводятся законы.

Не ищут драки - лишь рычат -

новорожденные драконы.

 

Лишь вертит головой маяк

в наивных поисках подмоги.

Выходят евнухи в моря -

и волны раздвигают ноги┘

*****

*****

 

Сентябряцая и колокольча,

вертикально веной трубя,

что ж ты, сердце мое, сердце волчье,

принимаешь любовь на себя?

 

Что ж ты, сердце мое - самоволка,

отчего не боишься уже

сжатых намертво, словно двустволка,

вороненых коленей драже?..

 

В тишине земляничного мыла,

в полумраке расплющенных дней,

эта женщина кажется милой -

на простреленной шкуре моей┘

*****

 

Мой милый друг! Такая ночь в Крыму,

что я - не сторож сердцу своему.

Рай переполнен. Небеса провисли,

ночую в перевернутой арбе,

И если перед сном приходят мысли,

то, как заснуть при мысли о тебе?

 

Такая ночь токайского разлива,

сквозь щели в потолке, неторопливо

струится и густеет, августев┘

Так нежно пахнут звездные глубины

подмышками твоими голубыми;

Уже, наполовину опустев,

к речной воде, на корточках, с откосов -

сползает сад - шершав и абрикосов!

В консервной банке - плавает звезда┘

О, женщина - сожженное огниво:

так тяжело, так страшно, так счастливо!

И жить всегда - так мало, как всегда.

 

В. Глоду

 

 

Играла женщина в пивной

за полюбовную зарплату,

И поцарапанной спиной

мне улыбалась виновато.

 

Дрожа в просаленном трико

под черным парусом рояля,

Слегка напудренным кивком

на плечи музыку роняя.

 

Играла, словно мы одни,

забыв на миг пивные морды,

И пальцами делила дни

на черно-белые аккорды.

 

Над чешуей в клочках газет

привычно публика рыгала,

И в одноместный туалет -

тропа бичами зарастала.

 

И в лампочке тускнела нить,

теряя медленно сознанье,

как будто можно изменить

нелепой смертью мирозданье┘

 

Играла женщина! И жаль

ее мне было за улыбку,

И под подошвою педаль

блестела золотою рыбкой.

*****

 

Деревянные птицы настенных часов,

перелетные птицы осенних лесов┘

За отсутствием времени, дров и слуги,

первых птиц - расщепи и камин разожги,

а вторых, перелетных - на этом огне

приготовь и отдай на съедение мне.

 

Виноградная гроздь. Сквозь мускатные чичи

проступает ночное томление дичи -

самой загнанной, самой смертельной породы,

сбитой слету, ⌠дуплетом■ нелетной погоды┘

 

Не грусти, не грусти, не старайся заплакать,

я тебе разрешил впиться в сочную мякоть,

я тебе разрешил из гусиного зада -

выковыривать яблоки райского сада!,

авиаторов Таубе, аэропланы┘

Будем сплевывать дробь в черепа и стаканы,

И не трудно по нашим губам догадаться -

Поздний ужин. Без трех поцелуев двенадцать┘

* * * * *

Марку и Давиду

На сетчатках стрекоз чешуилось окно,

ветер чистил вишневые лапы.

Парусиною пахло и было темно,

Как внутри керосиновой лампы.

Позабыв отсыревшие спички сверчков,

розы ссадин и сладости юга,

дети спали в саду, не разжав кулачков,

но уже обнимая друг друга┘

Золотилась терраса орехом перил,

и, мундирчик на плечи набросив,

над покинутым домом архангел парил┘

Что вам снилось, Адольф и Иосиф?

 

 

*****

 

Мой милый дирижаблик, дирижа┘

воздушных поцелуев содержа┘

Твой божий дар - огонь внутри корзины,

и ты его небрежно, не спеша,-

несешь, как будто мальчик мандарины.

 

Ну что ты прицепился, цеппелин?,

размякший в детских пальцах пластилин,

к моим словам, к моим земным заботам?

Я тоже иногда люблю людей,

мой божий дар - детдомовских кровей,

он в подворотнях финкою сработан┘

Небесная босота, шантрапа,

потоков восходящих хрипота!

Ты - рашен мен - бесшумен и бесстрашен,

и безнадежен в помыслах иных┘

Ты - Бредбери своих сожженных книг

и пьяный бред армейских рукопашен.

И в этом я завидую тебе -

коль нет судьбы - не думай о судьбе,

срывайся вниз расплавленной резиной,

насвистывай сквозь дырочку в виске!

Но, словно жизнь, качается корзина

и держится на женском волоске┘

 

*****

 

Выйду из себя - некуда идти,

а приду в себя - прихожу к тебе┘

Словно шар земной - белкой раскрути:

или в январе, или в октябре

 

встретится в саду старая скамья,

цвета отставных, хрупких бригантин,

Спросишь ты меня: приходил ли я?

И душа шепнет: нет, не приходил┘

 

На южном базаре

 

Там фыркает форель из венского фарфора

и камфорою пахнет в начале разговора.

и сердце не болит, что умирать - не скоро.

 

Светает так легко, и, видно, неспроста

не жалует себя ночная темнота,

где листопад похож на чтение с листа.

 

Пивные погреба, ломбарды и лавчонки,

соленые орешки, соломенные челки,

ворованный огонь божественной печенки!

 

Воздушные шары, надутые ⌠на шару■,

взмывают над тобой. И тянутся в кошару

остриженных овец руины светлых рун┘

 

Базарное светло, трепло и терпеливо!

копченые лещи, процеженное пиво,

рахат-лукум, халва. Хвала тебе, ханум!

 

Отдохновенье душ - в признании других,

в базарном торжестве подарков дорогих.

Не нужно, не жалей, купюрами хрусти

и щедростью своей - любимую прости!

Она перед тобой. Она твоя настолько,

что меркнут все стихи, все сладости Востока,

все мысли о себе. Произведен расчет:

⌠и фыркает форель, и камфора цветет┘■

 

Весна в Таврическом саду

 

День айседоров и протяжен,

как будто выстиранный шарф.

Ворота пьют на брудершафт

из навесных замков и скважин!

И, заложив ⌠за воротник■,

ворота валятся в цветник

И прижимают грузной тенью

сирень┘

 

И ржанье ржавчины, и шепот

в пазах, меж пальцами травы,

И запах спиленных решеток,

и статуя, без головы,

плывет задумчиво у входа┘

До синевы, до небосвода

процежен воздух ранних слив!

 

А мы сегодня в капитанах,

и сад - сидит на чемоданах,

и ожидается разлив┘

Когда, отмаявшись в апреле

и настоявшись на руках,

Речная тина, еле-еле -

звенит в траншейных позвонках!

 

Разочарованное чудо:

весенний ливень, слой слюды┘

И подходящая посуда -

ночные волчии следы┘

 

*****

 

Выкуришь сигарету - вот и прошла минута.

Нету счастливей казни, чем говорить кому-то,

спрятанному в портьерах воздуху, канарейке:

- Вот и прошла минута. Кончились батарейки.

 

С женщиной не простишься, скомкаешь все конверты,

выкуришь сигарету и заживешь по смерти,

И по тебе надрывно будут гудеть под утро

дачные электрички: ⌠Вот и прошла минута┘■

 

Церковкой и люцерной, Моцартом и цикутой,

вечностью надышаться, словно одной минутой!

┘ Птичка уснула в клетке. Воздух горчит вечерне.

И ожидает сердце - новое назначенье┘

 

*****

 

Еще темно и так сонливо,

что говорить невмоготу.

И берег спит и ждет прилива,

поджав колени к животу.

 

Желтее корки мандарина,

на самом краешке трамплина

встает на цыпочки звезда┘

И, словно вплавь, раздвинув шторы,

еще по локоть кистеперый,

ты возвращаешься туда,

где в раскаленном абажуре,

ночная бабочка дежурит -

и свет, и жизнь, и боль впритык!

Ты возвращаешься в язык,

чтоб слушать -

жалобно и жадно -

рассвет, подвешенный за жабры,

морской паром, по леера

запруженный грузовиками,

грушевый сад, еще вчера

набитый по уши сверчками!

 

Простор надраен и вельботен,

и умещается в горсти.

И ты свободен. Так свободен,

что некому сказать: ⌠Прости┘■

 

*****

 

Рыжей масти в гостиной паркет -

здесь жокей колдовал над мастикой.

И вечерний бутылочный свет

был по вкусу приправлен гвоздикой.

 

За щекой абажура опять -

то ли Брамс, то ли шум Гелеспонта

Хоть кента приглашай забухать,

хоть кентавра купай из бранспойта!

 

Вот стихов удила - поделом,

видно, выдохлись лошади эти┘

И осталось уснуть за столом

и проснуться. В грядущем столетьи.

*****

 

Оставим женщин сплетничать в саду,

греметь посудой, колдовать еду.

Оставим их, не видевших друг друга,

пожалуй, год. И коль не брать в расчет:

ни телефон, ни наших писем с юга,

ни наших книг босяцкий переплет┘

А новые наряды? Жизнь течет

внутри разлук спасательного круга.

 

Жизнь происходит наспех. Молодым -

что не кури - все выдыхаешь дым

Отечества. Верблюды и ковбои┘

Мы обещали женщинам Париж!,

каштанов жар и хлад берлинских крыш,

Италии влюбленное любое!

 

О, море ⌠о■, сквозь ад поспешных ⌠да■┘

⌠на собственные денежки уедем┘

на белом пароходике умчимся,

на утреннем, заморском тити-мити┘■

И больше не вернемся никогда!

 

И больше никогда вернемся не┘

Оставим их. Сгорим в одном огне -

за пару слов, за парусник вдали,

за то, что мы исполнить не смогли.

Все дальше век, все ближе небеса,

все тише наших женщин голоса┘

 

*****

Игорю Полищуку

 

Был полдень, полный хрупкой тишины

и свежести раздавленных арбузов,

и горизонт, вспотевший со спины,

лежал, как йог, на мачтах сухогрузов.

 

На набережной отдыхал народ,

под мышками каштанов, под кустами,

курили проститутки всех пород,

устало обнимаясь с моряками.

 

И пахло пивом у причальных тумб,

машинным маслом, сажей и духами,

и небо, под прицелом мачт и труб,

молчало, прикрываясь облаками.

 

В саду оркестр начинал играть

мелодии из старых водевилей,

И мне хотелось музыкою стать,

чтоб под нее прощались и любили┘

 

* * * *

 

Я отдыхал на бархате шмелей

еще гудящим от дороги взглядом,

Земля крутилась ночью тяжелей,

вспотев от притяженья винограда.

И пастухом рассветный луч бродил,

приподнимая облако бровями,

Но тишина не ведала удил,

и травы не затоптанные вяли.

Я по привычке не вставал с земли,

как тень недавно срубленного сада,

и пахли медом сонные шмели,

и капал яд с ужаленного взгляда.

Я слово недозревшее жевал, -

не опыленный шарик винограда,

И счастлив был, и оттого не знал,

что счастье - есть посмертная награда,

что это жало, словно жизни жаль,

оно дрожало дирижером боли,

и воздух на губах моих дрожал,

наверно ветер ночевал в трамбоне.

И гусеница медленно ползла,

как молния на вздувшейся ширинке,

наверно миру не хватало зла,

а глазу - очищающей соринки...

 

 

*****

 

Озябший огонек сутулился в ночи,

присев передохнуть на краешек свечи,

присел и задремал, уткнувшись лбом в стекло-

шади в ночное шли, ступая тяжело-

шади в ночное шли, поводья закусив,

томи-и-тельно и долго (здесь авторский курсив).

Речь-ная тишина. Рыбачьи шалаши.

Весна и весел всхлип: ⌠Шаландыш, не дыши!

Уставших не буди┘■ В заброшенном дому -

так тихо и светло бывает одному,

что небо узнаешь по привкусу земли,

и, с губ твоих вспорхнут ночные мотыли -

крылатые зрачки целованных очей┘

Так тихо и светло, как будто ты - ничей┘

 

Среди лечебных трав, кореньев, сигарет

есть книжный корешок и Пушкина портрет,

и язычок свечи, которым повторишь:

Шаландыш, не дыши! И ты, мой друг, сгоришь┘

 

*****

 

Вдохновенье выдоха и вдоха,

привкус флейты в воздухе ночном.

Шепотом придумаешь эпоху -

ну о чем с ней говорить, о чем?

Чтоб весною мысли черновые,

птичьи гнезда, словно узелки,

завязать на связки горловые

и не вспомнить. Ни одной строки!

Чтоб чернильным крестиком сирени -

не перечеркнуть - перекрестить

Женщину своих стихотворений,

Женщину, способную простить.

Потому, что мне сегодня плохо,

милая, родная наизусть! -

я могу придумывать эпоху,

а тебя - никак не научусь┘

Этих губ доверчивую алость

надобно бессмертьем наказать!

Если б в сердце что-нибудь сломалось,

так сломалось - что не досказать┘

 

*****

 

И жизнь прошла, и смерти не осталось,

и поровну нам нечего делить.

Лишь ветреная девочка - усталость

советует по чарочке налить.

 

Друзья мои, мне стыдно перед вами -

за вас и за свою белиберду.

Лишь пахнет тишиной и соловьями

бульдозер в Ботаническом саду┘

 

Три круга ада - школьные тетради

вместить сумели в клеточки свои.

Дешевле яда или Бога ради -

моя любовь и эти соловьи?

 

И эта ночь, впряженная в телегу

скрипучего, еврейского двора,

когда звезду в преддверии ночлега,

как лампочку, выкручивать пора.

 

О, сколько междометий пролисталось!

где запятая - там и воронье┘

А жизнь - прошла, и смерти не осталось,

и смерти не осталось у нее┘

 

*****

 

Стояла ночь у изголовья

прибрежных трав и лебеды.

И терлась шкурою воловьей

о спину вымершей воды.

 

Закрыв глаза, звезда не знала,

что ослепительно сияла

на небосклоне сентября┘

 

И мы свои глаза закроем,

дыша отравой и покоем.

И темнотой. Внутри себя.

 

 

* * * * *

 

Патефон заведешь - и не надо тебе

ни б..., ни домашних питомцев.

Очарует игрой на подзорной трубе,

одноглазое черное солнце.

 

Ты не знаешь еще на какой из сторон,

на проигранной, или на чистой:

выезжает монгол погулять в ресторан

и зарезать "на бис" пианиста.

 

Патефон, потихоньку, опять заведешь;

захрипит марсианское чудо:

"Ничего, если сердце мое разобьешь,

ведь нужнее в хозяйстве посуда..."

 

Замерзает ямщик, остывает суфле,

вьется ворон, свистит хворостинка...

И вращаясь, вращаясь, - сидит на игле!,

Кайфоловка, мулатка, пластинка!

 

*****

 

 

Какое вдохновение - молчать,

особенно - на русском, на жаргоне.

А за окном, как роза в самогоне,

плывет луны прохладная печать.

Нет больше смысла - гнать понты, калякать,

по-фене ботать, стричься в паханы.

Родная осень, импортная слякоть,

весь мир - сплошное ухо тишины.

Над кармою, над Библией карманной,

над картою (больничною?) страны -

Поэт - сплошное ухо тишины

с разбитой перепонкой барабанной┘

 

Наш сын уснул. И ты, моя дотрога,

курносую вселенную храня,

не ведаешь, молчание - от Бога,

но знаешь, что ребенок - от меня.

*****

 

 

Чижик-пыжик, где ты был,

чьей ты кровушки испил?

Весел, полон свежих сил,

чьим ты мясом закусил?

Все щебечешь, сучья птаха,

блох шугаешь под крылом.

Как последняя рубаха,

сохнет небо за углом.

Улетай своей дорогой,

умерщвляй свою змею.

Но, добром прошу, не трогай,

Лесю, девочку мою!

У нее глаза такие┘

┘ в них, весною, тонет Киев,

речвокзал, прямая речь┘

Что ей омут взрослых книжек?

Жизнь прекрасна, чижик-пыжик,

если крылья не отсечь.

Ты - подергиваешь веком,

век - подергивает нить,

чтоб заставить человеков

в унисон, по-волчьи выть.

Чижик-пыжик пышет жаром,

пахнет спиртом птичий пот,

Медь сияет, и не даром

хор пожарников поет┘

*****

 

 

Вот мы и встретились в самом начале

нашей разлуки: "здравствуй-прощай"┘

Поезд, бумажный пакетик печали, -

самое время заваривать чай.

Сладок еще поцелуев трофейный

воздух, лишь самую малость горчит┘

Слышишь, "люблю", - напевает купейный,

плачет плацкартный, а общий - молчит.

Мир, по наитию, свеж и прекрасен:

чайный пакетик, пеньковая нить┘

Это мгновение, друг мой, согласен,

даже стоп-краном не остановить.

Не растворить полустанок в окошке,

не размешать карамельную муть,

зимние звезды, как хлебные крошки,

сонной рукой не смахнуть. Не смахнуть┘

 

 

* * * * *

 

Плачет флюгер двуликий:

не видать корабля.

Я не стану великим,

чтоб не бросить тебя.

Что ж, пусть падает рейтинг,

только не уходи.

Я "Прощанье еврейки"

запишу на СD.

 

Из Петрарок - в Петрушки,

как в НИИ - из братвы,-

потому, что - не Пушкин,

не Кабанов, увы...

 

* * * * *

 

Этот ангел - мне родня,

за спиною крылья прячет.

Сплю. Он смотрит на меня,

улыбается и плачет.

 

А над ним горит звезда -

безучастная обитель.

И отныне - навсегда

этот ангел - мой хранитель.

 

От несчастий и стихов,

от заслуженных регалий,

от любви и дураков

он меня оберегает.

 

Не завишу, не спешу,

консервирую варенье,

и на баночках пишу:

Имя. Дата. Срок храненья┘

 

* * * * *

Пеницилин, оффшор, Овидий...

Не приставайте к кораблю!

Людей, которых ненавидел,

я отплываю и люблю.

Они, обутые в онучи

и облаченные в меха...

Как, вондерфул, они вонючи

и как печальны: "ха-ха-ха!"

И снова степь. Опять разлука,

опять клубничная заря...

Я зарядил, а ты - ни звука,

Лишь - облака и якоря...

 

* * * * * *

Ты налей мне в бумажный стаканчик,

медицинского спирта стишок.

Нас посадят в ночной балаганчик,

разотрут в золотой порошок.

Будет плакать губная гармошка

о тоскливом своем далеке...

Я наказан, как хлебная крошка,

в уголке твоих губ, в уголке...

Нам пригрезятся райские чащи,

запах яблок и гул кочевых,

видимо, ангелов. Низко летящих

в аэрофлотовских кучевых.

А затем - по-второму. И в третьих -

Я впервые тебя обниму.

И, возможно, у нас будут дети,

и меня похоронят в Крыму.

Отзвучат поминальные речи,

Выпьют горькой (по сто пятьдесят?)

И огромную, в мраморе, печень -

над могилой друзья водрузят!

* * * * * *

 

Купание красных коней в коньяке,

Роскошная пуля, свистящая мимо...

... и вносят гусей на жаровной доске -

и нету вкуснее спасителей Рима!

Мне - тридцать.

Годков двадцать пять - коньяку.

Спасенные гуси танцуют фламенко.

Лишь красные кони на полном скаку...

... и вновь я - москалик в потешном полку -

шукаю Шевченко.

Не знаю теперь: на каком языке

доводят до Киева, Львова и Крыма.

Цибуля и сало, икра в туеске...

Гремит балалайка в цыганской тоске:

"На што, тебе пуля, которая - мимо?..."

Украинский профиль, россейский анфас,

Великий Славутич журчит в унитазе...

Отчизны впадают в лесбийский экстаз,

и что то рождается в этом экстазе...

 

* * * * * *

 

Губы в кристалликах соли -

не прочитать твоих слез...

Словно украл из неволи,

или в неволю увез.

Волны под вечер на убыль,

мыслей вспотевшая прядь:

...чтобы увидели губы -

надо глаза целовать.

Больше не будет скитаний,

меньше не станет тряпья.

Бабочку в черном стакане

выпью, дружок, за тебя.

Пой мне унылые песни,

сонным шипи утюгом.

Плакать не выгодно, если -

море и море кругом.

Ты расплетаешь тугую...

косишь под провинциал...

Я ведь другую, другую!

у янычар воровал...

 

 

* * * * * *

Покуда спят без задних ног

трамваи - ангелы отгула,

Покуда спишь и ты, щенок,

и ненависть в тебе уснула.

На цырлах прыгает цыфирь,

Качаясь, маятник кемарит.

И черный, утренний чефирь

сосет под ложечкой комарик.

Пройдемся, растрясем жирок,

волчонок, баловень, сильвестрик...

блестит конвойный номерок,

звучит со камерный оркестрик.

И, ты, не вой и не грусти,

Урла! въезжает в мысли наши...

ужель, задумал провести

свое бессмертье у параши?

Курнешь букетик полевой,

и мы теперь с тобою квиты...

За всех и вся: глаза открой! -

так широко они закрыты...

 

 

 

ПЕРЕБОР

 

Теплоход, арендованный летом,

металлический холод - внутри.

Я проснулся в каюте одетым,

на часах: без пятнадцати три...

И пока отдыхает Тамары -

ненасытный и влажный прибор.

За дверной переборкой - гитары

Ожидает меня перебор...

Мне хотелось и словом и делом -

приструнить благородный метал...

Вот и вышел на палубу в белом,

Вот и Родину я не продал!

 

* * * * *

 

 

Где яблони, ушедшие в себя,

от нежности и тяжести устали,

Как рукопись, запретную, любя:

земные боги нас с тобой листали.

 

Печален тот, кто знает наперед,

кто будущее видит в пережитом.

И потому одеться в переплет

бессмертия, увы, не разрешит нам.

 

И в этих вот божественных очах

грешно увидеть что-нибудь людское:

войну, к примеру, ужин при свечах,

восторг поэта и тоску изгоя┘.

 

И, отчего, переморгнув века,

над нашей жизнью вдруг остановились,

где осень, наливные облака

и в кимоно одетая река┘

Они молились. Может быть, молились.

 

 

 

* * * * * *

Наиле Ямаковой

 

Представь меня счастливым в пятьдесят,

в стране на черноморском берегу,

где, вместо сала, - ангелов едят,

случайно обнаруженных в снегу.

Представь меня влюбленным в двадцать пять:

отточен край у моря твоего!

Подсолен снег и ангелов┘ опять┘,

случайно сбитых частью ПВО.

Представь меня друзьям. Наверняка, -

они меня узнают по глазам.

Мне - год и месяц. Грудь твоя сладка!

С рожденья - недоверие к словам.

 

┘Вселенная похожа на минтай,

вокруг менты, под мышками - икра┘

В гусиных перьях - акваланг: ⌠Взлетай,

ныряй, мой ангел, ужинать пора!■

 

* * * * *

 

 

Когда меня очертят мелом,

как будто я - примерный школьник,

где: оробелый парабеллум

и - не оседлан подоконник┘

Еще не всхлипывает чайник,

Еще, белее аспирина,

Зима. Разбуженный начальник

и участковый - Загарино.

Собранье туш - играет туш,

а в трубах - зайчики играют.

И кто придумал эту чушь,

что от любви - не умирают?

Зашепчет местное шабли

о мавританках Воскресенки!

А вспоминаешь: корабли

и в кровь разбитые коленки┘

 

ЛЕСЬКИН РОМАНС

 

 

Запомни все, что я - молчу.

Забудь о том , что я - отвечу.

И если нежностью не лечат,

то обращайся к палачу.

А он живет не далеко,

а он жует пирог с вареньем

и, по ночам, стихотворенья,

ему даются нелегко.

 

А он - мальчонка с головой,

но, мигом голову отрубит

тому, кого смертельно любит,

за поцелуй полуживой.

Так лучше стань его женой,

его простым, домашним раем,-

пускай он голову теряет,

но - рубит голову одной.

Тебе одной и по плечу -

его желания исполнить,

но, а покуда, есть, чем помнить:

запомни все, что я - молчу┘

 

 

*****

 

Жалейный островок, жюльверный мой товарищ,

придумаешь стишок, да вот - борща не сваришь.

Дефо или Ду Фу, а клизма - дочь клаксона,

в субботу, на духу, - сплошная робинзона.

Стихи растут из ссор поэта с мирозданьем,

но их стригут в упор, их кормят состраданьем.

Вы сможете не спать, вы сможете не плакать:

в ивановскую мать, в абрамовскую слякоть

несется гоп-ца-ца!, шальная птица-тройка,

кровавого сенца откушавши. Постой-ка,

остановись, едрить, говенное мгновенье!

Жалейный островок, ⌠совок■, стихотворенье┘

Люблю твои глаза. Светает еле-еле:

все пробки в небесах опять перегорели.

 






Проголосуйте
за это произведение

Что говорят об этом в Дискуссионном клубе?
293380  2010-07-26 20:15:14
- я только начала читать ...всё смешалось ,привычные рамки мира радвинулись до бесконечности.....

293386  2010-07-27 05:18:56
Л.Лилиомфи
-

ПРО СОБАК

Про собак - здорово! И про то, что Душа пахнет как Метро:

--

Брат печальный мой, преданность моя,

мокрый нос моей маленькой удачи,

ведь не для того создан Богом я,

чтобы эту жизнь называть собачьей?

Оттого ее чувствуешь нутром

и вмещаешь все, что тебе захочется,

оттого душа пахнет, как метро:

днем - людской толпой, ночью - одиночеством.

---------

/ из Н. /

300167  2012-03-29 13:15:20
Юрий
- Уважаемый, Александр! Мне очень нравятся Ваши стихи, манера их написания. Особенно мне понравилось Мосты 1 на которое у меня возник своеобразный отзыв. Прошу извинить за возможно возникшую некорректность. С уважением Юрий.

Лишённый сна, вынашивал мечту На тюркском, интереснейшем наречии, Которое я генным кодом чту, Живя средь тех, которые далече

Я мощью жестов наведу мосты, Глаголом Брайля межи разутюжу Изашепчу, прозрев на три версты, А значит буду кем то обнаружен?

Я двух родов хранитель,- хоть, убей! И вырос под ольхой, не под айлантом. Пусть философия моя в один плебей, Зато освоил мудрость в два Бианта

300175  2012-03-30 03:31:05
Таня Фетисова
- Александр, я счастлива, прочитав Ваши стихи. Это Чудо, Вы - поэт ранга Мандельштама. И родня ему. Где можно достать Ваш сборник?

300845  2012-05-14 15:16:34
Виктор
- Александр Кабанов - Гений! Он обладает высшей степенью художественной одаренности! Его стихи - это чудо!

305111  2013-03-22 17:18:49
Андрей Димитриевич http://www.stihi.ru/avtor/ad1955&book=9#9
- Физических уродств лишённый напрочь, я В порыве чувств, от глубины свободных, Развешивал лапшу вам на уши, друзья, Своих стихов НУ ОЧЕНЬ квазимодных.

Их красота = один лишь Квазимодо, Но на него теперь большая мода.

http://www.stihi.ru/2011/10/17/8641 http://www.stihi.ru/2011/11/15/9694 http://www.stihi.ru/2011/11/15/9924

305116  2013-03-22 19:48:33
e-book
- Ну вот сразу скажу... О чём вы пишите, дорогой Андрей Димитриевич? Понятно, шо это только вам и понятно... Вы педант, любезный, и ни чёрта не смыслите в литературе! Если вы ругаете Александра Кабанова Квазимодой, то вы пошли неправильным путём! Где вы слышали, что Квазимодо - это плохо? От друзей поэтов в подьезде? А между тем за физическими недостатками главного героя романа Викто́ра Гюго ╚Собор Парижской Богоматери╩ Квазимодо, скрывается чистейшая душа настоящего человека...

Я не хвалю пока и не ругаю Александра Кабанова, не успел ознакомиться, но ваш идиотский выкрик в неотформатированных стихах отвлёк меня...

308609  2013-09-30 17:17:16
Дмитрий Пепенин
- Александр Кабанов - один из лучших русских современных поэтов. Стоит отдать ему должное.

308614  2013-09-30 19:35:19
Л.Лисинкер
- Вот эта концовка стиха - хороша неожиданным "дотрога":

--

Наш сын уснул. И ты, моя дотрога,

курносую вселенную храня,

не ведаешь, молчание - от Бога,

но знаешь, что ребенок - от меня.

--

Остальное, увы, - пронзительно, эмоционально, но ... и т.д.

308636  2013-10-02 00:07:15
Самаркин
- Вся подборка: юношеские стихи Кабанова, написанные им до 1993-го года. А чего новые не печатаете? Они превосходные!!!


Русский переплет

Rambler's Top100