TopList Яндекс цитирования
Русский переплет
Портал | Содержание | О нас | Авторам | Новости | Первая десятка | Дискуссионный клуб | Научный форум
-->
Первая десятка "Русского переплета"
Темы дня:

Ещё многих дураков радует бравое слово: революция!

| Обращение к Дмитрию Олеговичу Рогозину по теме "космические угрозы": как сделать систему предупреждения? | Кому давать гранты или сколько в России молодых ученых?
Rambler's Top100
Проголосуйте
за это произведение

 Рассказы
16 января 2007

Светлана Фельде

 

 

 

Два рассказа

 

Гуд бай, Америка!

 

 

Обе ее дочери живут в Америке. Вполне счастливо и благополучно.

Во всяком случае, именно так все выглядело на фотографиях, которые старуха получала на Рождество и в день своего рождения.

В последний раз старуха видела своих девочек (сорока и сорока пяти лет нынче) шесть лет назад. Как раз перед их отъездом в ту самую Америку.

Теоретически, ее могла взять с собой Элла. Или - Нелли.

Но у Эллочки такое слабое здоровье и она так долго не могла выйти замуж, все чего-то ждала, искала, ошибалась, пока наконец не встретила своего художника, очень капризного и своенравного - нет, лучше уж не путаться под ногами.

Муж старшей, Нелли, хирург, терпеть не мог тещу. Хотя слова грубого никогда не сказал - воспитанный человек. И промолчал бы, уступив Нелли - как пить дать. Да только Нелли совсем не улыбалась перспектива тащить престарелую мать в страну, в которой у самих еще все вилами по воде писано.

В общем, никто ничего не предложил.

Никому оказалась не нужна старуха за семьдесят в новой американской жизни, где предстоит землю грызть зубами, чтобы чего-то добиться. И не просто чего-то, а вполне прочного американского благополучия.

Продали родительский дом, выручив очень хорошую сумму, нашли опекуна для старухи (возни оказалось много, а куда деваться, если не уедешь, просто и быстро сдав родительницу на руки государству - требуется ответственное лицо, в случае чего берущее на себя все хлопоты по организации похорон и оформлению соответствующих бумажек) - приличного, немолодого, бывшего профессора, сложили в два чемодана мамочкины пожитки, наняли грузовичок, погрузили комодик и сервантик из красного дерева, помахали ручками на прощание, обещались звонить и через полгода взять маму на побывку недельки на две.

Поначалу старуха ждала, часто плакала, стоя у окна. Волновалась, когда открывалась дверь или раздавался телефонный звонок. Дело кончалось скачущим вверх давлением, сердечными приступами и капельницами.

Ничего, обсуждали сироту-старуху медсестры, повидавшие на своем профессиональном веку такого, что скулы сводило, стерпится, привыкнет, а потом, глядишь, из ума выживет, тогда уж ей и вовсе пополам будет...

Медсестры оказались правы: года через полтора старуха плакать перестала, сердечные приступы закончились, а вместо "Спокойной ночи" весело отвечала персоналу: "Гуд бай, Америка!"

Медсестры вежливо улыбались, за дверью же крутили пальцем у виска.

Старуха почти до рассвета лежала без сна, а когда закрывала усталые глаза, из которых катились непроизвольные старческие слезы, видела своих девочек совсем еще маленькими и нежными. И любила их, и желала им здоровья и благополучия, как желает каждая мать своим детям, даже если эти дети последние паразиты.

В восемьдесят старуха перестала выходить на прогулки в парк, спускаться к завтракам, обедам и ужинам в ресторан на первый этаж, спокойно преодолевая двадцать ступенек вниз и столько же наверх - в свою комнату на втором этаже, окнами в лес.

Теперь она любовалась пейзажем, сидя в инвалидном кресле, поскольку ноги перестали держать легкое и сухое тело старухи.

В определенные часы приходила медсестра - узнать, не хочет ли старуха сходить по-маленькому или по-большому.

Хотя знала: спрашивать бесполезно.

Каждый раз оказывалось или слишком рано - памперс еще сухой, или слишком поздно - приходилось менять и трусы, и юбку, и колготки. Медсестры злились, а старухе хотелось плакать от стыда: странно, но она совсем не чувствовала необходимости пописать раз в два или в три часа, как должно быть, если верить медсестрам. Она вообще больше не чувствовала своего тела. Но разве можно понять это в тридцать, сорок или пятьдесят лет?!

Старуха не любила, когда медсестры появлялись в ее комнате. Ей хотелось остаться одной. Даже мокрой с головы до ног. Лишь бы никто не мешал.

Говорят, молодость коротка. Не успеешь оглянуться, как пройдет.

Коротка - это факт. И пройдет - оглянуться не успеешь.

Хорошо еще, что в старости остается достаточно много времени, чтобы успеть шаг за шагом, минуту за минутой, мгновение за мгновением вспомнить все случившееся до этой самой старости, когда кроме воспоминаний просто уже больше ничего действительно нет.

Старуха вынимала из комодика красного дерева большую коробку с фотографиями - главное ее сокровище, хотя в комодике имелись и другие: десяток старинных ожерелий из черного и розового жемчуга - доставшихся в наследство от бабушки, перстни с бриллиантами, подаренные мамой, бывшей замужем за процветающим адвокатом, и несчетное количество золотых и серебряных колец, изготовленных мужем.

Муж был ювелир. И не просто ремесленник какой - таких на свете пруд пруди, а - художник. И каждое колечко - как песня. Хоть сейчас в музей.

Нелли и Элла как-то заикнулись: что ж ты, мама, все одно носить тебе уже не придется колечек этих, поделила бы между нами, все-таки мы тебе дочери.

Вот помру, отрезала старуха, для девочек своих готовая, впрочем, жизнью пожертвовать, тогда и делите, до смерти все при мне останется - как память о вашем отце.

Искореженными и плохо гнущимися пальцами старуха перебирала снимки-воспоминания: вот она еще до замужества со своим возлюбленным.

Неужели это правда он? Этот красивый, черноволосый, обаятельный?

Неужели это ему она поставила в церкви свечу почти двадцать лет назад? И никак не могла поверить, что можно в шестьдесят с небольшим, ни разу не сходив ни с одной жалобой к врачу, вдруг взять и умереть от рака.

Неужели это правда она?

В белом платье, в парке, на скамейке, вся в солнечных бликах, улыбается черноволосому молодому мужчине, надевшему ей на безымянный палец серебряное колечко. После парка они пошли гулять в поле. Шуршали кузнечики, невидимые в густой траве.

Жизнь назад, а она до сих пор помнит его нетерпеливые влюбленные руки, свою растрепавшуюся рыжую косу и испачканное зеленью травы платье. Единственное выходное платье. Он так расстроился, а она смеялась: просто тряпка, что жалеть? Есть вещи в мире подороже!

Неужели это правда ее девочки?

Десятилетняя Нелли с пятилетней Эллочкой у витрины магазина детских игрушек. Уже тогда можно было заметить твердеющую суровинку в глазах старшей, способной, повзрослев, пройти по головам самых близких даже, лишь бы добиться своего. Уже тогда в беспомощности и болезненности младшей обнаруживалась сила, которой она не раз умело пользовалась впоследствии.

Неужели это правда они?

Она разглядывала их общий с мужем снимок - пятнадцатилетие семейной жизни. Глянцевая фотография размером двадцать на восемнадцать блестит на комодике: ей тогда исполнилось сорок пять, мужу - сорок шесть.

Старуха помнит, как после застолья, когда уже разошлись гости, а дети спали, они пошли в жарко натопленную баньку, выстроенную мужем за три всего месяца, как вдруг она застеснялась после пятнадцати-то лет семейной жизни его обжигающего взгляда, как залюбовалась загоревшими руками, как, прижавшись к нему, поняла - молодости осталось всего ничего, но еще есть время, чтобы ощутить всю оглушительную по силе горчащую прелесть радости этой единственной жизни.

Старуха сидит в застиранной желтенькой кофточке у окна, потом начинает медленно кататься в инвалидной коляске по комнате из угла в угол, из стороны в сторону.

Заглядывает медсестра, ироничный взгляд ее красноречив: вот идиотка старая, состряпала физиономию, будто дело у нее какое важное.

Сама идиотка, думает старуха.

А дело у нее действительно есть. И притом - неотложное.

Старуха ищет свою смерть, но нигде не может найти ее.

Она открывает тяжелые дверцы платяного казенного шкафа, в котором лежат куцые подушки, желтые и зеленые памперсы. Желтые рассчитаны на день, зеленые - на ночь.

В шкафу ее нет.

В серванте тоже пусто - не считая нескольких ваз и чайного сервиза, купленного старухой перед самым переездом в дом для престарелых.

И в ванной комнате обнаруживается вполне ожидаемое: полотенца, сложенные в стопочку, матерчатые мочалки, тюбики с кремами и притирками для папирусной старческой кожи.

Старуха ищет свою смерть. Но нигде не может найти ее.

Даже за окном.

Там - серый промозглый день, черные ветви деревьев, остатки ноздреватого, пористого снега между сизых корней розовых кустов.

Но и это - жизнь. Потому что придет весна.

Старуха снова вынимает коробку с фотографиями - может, смерть там, где воспоминания?

 

Почувствовав усталость, старуха подъехала совсем близко к кровати, перебросила легкое тело на матрас, застеленный белоснежным казенным бельем, опустила закружившуюся голову на подушку, а потом заснула.

И нашла ее.

Молодость глянцем блестела на комоде.

Дочери на похороны не приехали: что за глупости, тратить деньги и тащиться в такую даль только для того, чтобы бросить горстку земли на крышку гроба. Подумаешь - ритуал...

Старшая дочь факсом отправила опекуну хранившуюся в ее деловых бумагах опись всех украшений старухи, перевела деньги на покупку билета.

Вечером, после похорон, опекун вылетел в Америку и доставил наследникам все драгоценности в целости и сохранности.

А вот фотографий профессору так и не удалось найти, хотя младшая дочь очень настойчиво просила привезти и не забыть - будет что показать американским друзьям. Американцы, как выяснилось, крайне почтительно относятся к родственным связям, так что, фотографии из семейного альбома не помешают.

Но коробка оказалась пустой.

Кому нужны фотографии постороннего человека?

И главное - кто и когда?

Случаев воровства в доме для престарелых еще не бывало.

Тактичный профессор насчет невероятности краж промолчал, имея ввиду исчезнувшее с безымянного пальца старухи тоненькое серебряное колечко, а вот недоумение по поводу "кто позарится на фотографии", разделил с медсестрами целиком и полностью.

Это ж чужие воспоминания, кому они нужны?

И они действительно никому не нужны.

Поэтому старуха забрала их с собой.

 

 

A capite*

 

Холод пробирал до остывшего сердца. Он чувствовал - онемели руки и ноги в легких ботинках. Тонкий светлый плащ не спасал от стужи, ломавшей кости.

Гиссарский хребет, темно-синий при свете дня, теперь размыто и нечетко белел снежными шапками. Маленький поселок, спрятанный высоко в горах, остался неизвестно где. Кажется, он действительно был, этот маленький поселок, но - когда? И наяву ли? Он не мог сказать этого с определенностью.

И неизвестно, каким образом он оказался здесь, в сумрачном ущелье.

Он посмотрел на очертания хребта, в темноте похожие на женский горестный профиль.

И ему показалось, что он вспомнил: темноволосая заплаканная женщина, а рядом с ней две маленькие женщины - наверное, ее дочери. Но почему лица этих девочек так знакомы ему? Где мог он встречать их прежде? Нет, не вспомнить, не вспомнить...

Так же размыто, как в бреду, всплыло в памяти лицо другой, смуглой и черноглазой, сердце сладко заныло, как ноет оно только от любви и нежности. Впрочем, он не знал ни любви, ни нежности, он не знал даже этих слов. Просто словно кто-то нашептывал ему эти звуки, имеющие значение лишь тогда, когда ты знаешь, о чем идет речь. Он почувствовал, как стало теплее.

Но тут же в груди появился неприятный холодок: боль, где-то притаилась боль. Почему? Откуда? Хотя он ничего не ведал и о боли. Опять появилось странное ощущение: кто-то старается напомнить ему о том, чего он не знает и не может знать.

Он был уверен: эта боль связана со смутными очертаниями другой женщины. И именно поэтому, возможно, он сейчас в этих горах и в этой ночи, и ему почти все равно - замерзнет он в этом ущелье или останется жив?!

Так бывает: даже сильные люди соскальзывают с земли, когда их бросают любимые. Потому что только любовь держит нас на поверхности и охраняет от смерти.

Вы думаете, люди умирают от старости, изношенности органов и от болезней? Нет, люди умирают по другой причине: они забывают, что такое любовь. И тогда жизнь останавливается, потому что разве это вообще жизнь - без любви?!

Под ногами у него - мелкая оледеневшая крошка серого камня и вековой пыли. Он слышит шепот. Или - это ветер?

Он оглядывается по сторонам: никого. А белокрылого ангела, парящего рядом с ним, он, конечно, не видит. И не слышит слов, произносимых ангелом медленно и печально: "Будь праведен, не будь нечестив...Душа, которую дали тебе, чиста..."

Он снова пытается понять, как оказался здесь, в этих суровых зимних горах Таджикистана?

Громады камня окружают его со всех сторон, и он понимает, насколько ничтожен и бессилен. Он смотрит в темное ночное небо и пытается вспомнить, как выглядит солнце. Кажется, он не видел солнце очень давно. А может, он вообще не видел его никогда? Кто знает, может, сумерки были всегда.

Он с тоской смотрит в темное и спокойное небо. Как хорошо, должно быть, оказаться там - легким и непричастным к этому холоду и мраку.

Но он понимает, что путь его не окончен и нужно идти дальше.

Снова слышится шепот. Кто здесь? Кто в этом холодном ущелье?

Он оборачивается. В обледеневших камнях ему мерещится печальное лицо рыжеволосой женщины. Что она ему? Кто она ему? Он не может вспомнить. Он лишь смутно почему-то ощущает свою вину. Впрочем, он понятия не имеет, что такое вина. К нему опять возвращается ощущение: некто невидимый

напоминает ему или о забытом, или о неизведанном.

Он подходит ближе к камням, протягивает руку, желая погладить, но натыкается лишь на ледяной холод стены ущелья тогда он решает идти. Должна быть где-то тропа - он чувствует это.

 

Над его головой и над Гиссарским хребтом всходит огромная белая пятнистая луна, тень ложится ему под ноги, эхо его шагов исчезает в тысячелетнем сплетении замерзшего мха и камня, он слышит свое прерывистое дыхание, и сердце его бьется так громко, как громко звучали лишь колокола в храме, куда он однажды зашел с рыжеволосой женщиной, смотревшей на него с любовью, нежностью и ожиданием.

Или - ему все это лишь чудится? Ведь нельзя помнить что-то, если у тебя нет памяти. Еще нет памяти...

Он опять слышит тихий шепот, паутина неясных и незнакомых звуков теребит его сознание. И эти звуки рождают в его голове образы. То ли ушедшие, то ли исчезнувшие, то ли никогда еще не существовавшие.

Постепенно среди этих звуков он начинает слышать голоса. Они тоже незнакомы ему, хотя в них он уже может различить прежде неведомые ему чувства. В этих голосах - боль и страдание. От принесенных в угоду самолюбию, жестокости и гордости живых человеческих душ. В этих голосах - боль любви, невозможной и желанной любви. Кажется, когда-то она лишила его покоя, истерзала душу и была так невыносимо прекрасна.

Он почти уверен: еще немного - и он вспомнит, вспомнит абсолютно все.

Но память не возвращается к нему: обрывки, блики, марево.

И он бредет по льдистой тропинке, отчаянно цепляясь скрючившимися от холода пальцами за острые камни отвесных скал.

Он видит впереди тени, убегающие от него.

Вот обернулась черноволосая женщина, чье лицо исказила ненависть, вот остановились на мгновение две девочки, их лица кажутся ему совсем родными, и он увидел в их далеких глазах напрасное ожидание близости и тепла, вот быстрыми шагами засеменил мальчишка лет семи, даже не оглянувшись, потому что стоит ли оглядываться на отца, которого никогда не встречал.

Чуть дальше, совсем над обрывом, задержалась рыжеволосая женщина, и он увидел в ее глазах горечь непонятой и неразделенной любви.

Что они делают тут все, подумал он? Почему не остановятся, не заговорят со мной, почему убегают от меня?

Он окликнул рыжеволосую женщину, но она только грустно и неузнавающе качнула головой, растворилась в лунном свете.

Остальные постепенно становились похожими на тени, бежали, бежали по каменистым скользким уступам, и в какой-то миг ему показалось, что тени тоже слышат голоса и ничего не могут вспомнить...

Он остановился, понял, что остался один, дыхание его сбивалось. Он присел прямо на ледяные камни и закрыл глаза. Очнулся от яркого солнечного света. И понял, что сидит на краю обрыва. Прямо под его ногами расстилалась огромная долина, залитая солнцем.

Теперь он совершенно определенно чувствует - в его голове роятся обрывки мыслей, голоса становятся четче и ближе. Еще секунда - и к нему вернется память! Еще секунда...

Но вдруг снова наваливается черная и непроглядная тьма.

Он кричит, все его тело пронзает дикая, нечеловеческая боль - такая, что еще секунда - и сойдешь с ума. Он пытается сжать голову руками, нога его скользит по камню - он срывается вниз.

Обрыв.

Ослепительный свет.

 

Сквозь красную пелену можно разглядеть чьи-то фигуры в белых халатах, повязки на лицах, внимательные глаза. Ему холодно, он чувствует, что страшно беззащитен, а воздух, вдыхаемый им, болезнен и обжигающ. Беспощадные лучи солнца бьют прямо в глаза, ослепляют.

Он кричит от боли громко и отчаянно, крик набирает силу, полный сумбур в голове мешает дышать.

Где я, что со мной, кто я?

И эта последняя осознанная мысль тут же исчезает, как будто она была в нем остатком чужого и незнакомого разума, случайно оказавшегося в его голове. Только - холодные волны жесткого воздуха в легких и чувство голода.

- Поздравляю, - врач улыбнулся бледной измученной женщине, - у вас родился сын. Мальчик. 52 сантиметра, три килограмма. Отличный вес, отличный рост.

 

За окном больницы - холодный ноябрь. Женщина, счастливая и молчаливая, вглядывается в лицо сына. А он с немым удивлением смотрит на мать, словно не понимает, что она тут делает, эта женщина, и где же он раньше видел ее лицо - вот так же близко?!

Но в это мгновение взгляд новорожденного теряет осмысленность; разум, еще секунду назад читавшийся в его глазах, исчезает.

Все правильно, думает седой мудрец, перевернувший страницу, новая жизнь должна начинаться с чистого листа. Память, ошибки, боль, разочарования, ненависть и любовь - все это придет позже. А может, все будет иначе. Кто знает.

Посмотрим, что он напишет на этом листе.

Ангел, покинувший ущелье, снова заглядывает в лицо младенца, тихо повторяет: "Будь праведен, и не будь нечестив... Душа, которую тебе дали, чиста..."

Мудрец молча вручает книгу с чистым листом ангелу.

Младенец спит. Ангел понимающе кивает головой: все верно, нужно набираться сил - ему предстоит еще долгий путь.

 

 

*A capite - с начала (латинский)

 

 



Проголосуйте
за это произведение

Что говорят об этом в Дискуссионном клубе?
270821  2007-01-17 19:27:26
Владимир Эйснер
- Светлана! Я читал почти все твои вещи. Эти два рассказа из самых лучших.Очень хорошо. Чётко ясно, ёмко. Ярко, как кино. Молодец, поздравляю. Эйснер.

270841  2007-01-18 11:58:21
HH
- На РП все больше умной литературы. Емкий образный язык, вечность темы... Иногда бумеранг, а чаще просто так

270843  2007-01-18 12:32:39
Ия
- Сначала понравился первый рассказ, а теперь перечитала - второй, просто блестящий!

270857  2007-01-18 21:45:16
Елена Самохина, Германия
- Оба рассказы очень достойные, но лично по-моему мнению - первый просто классика. Да, второй тоже сочен, ярок, хорош, запоминается, да - литература, но первый - ОЧЕНЬ хорошая литература.Автор явно понимает, КАК нужно писать, знает толк в том, что делает. а может, просто - талант... Надеюсь, что эти рассказы - не последние из творчества автора на сайте.

270871  2007-01-19 10:33:15
Валерий Куклин
- Мне тоже понравились эти рассказы. Повеяло чем-то из ранней Татьяны Толстой - того времени авторессы, когда ныне именитая и чуждая России литеравторша подавала надежды в качестве достойной смены только что ушедшей из жизни Караваевой, набирающей силы целой плеяде писательниц семьдесятых годов. Ассоциации идут от взгляда Светланы на женскую старость и обилие бытовых деталей, которые делают текст достоверным. Все остальное - душа автора. И душа эта светлая. Буду рад прочитать новые произведения Фельде.

Валерий

270947  2007-01-22 16:20:33
Рунде Надежда
-

Ну, а я что тебе говорила!!!

270989  2007-01-24 13:19:44
ЛК
- И чтой же эйто ты такова ховарила?

271013  2007-01-24 20:27:05
Надежда Рунде
-

Лк, реплика обращена не к Вам. Но по всему видно Вы очень любопытный человек, что для литератора весьма похвально. Что Вы хотели показать своим кривлянием мне понятно. Спасибо за внимание.

271078  2007-01-27 15:12:08
Альберт Обгольц
- Здравствуйте, незнакомая Светлана! Ваши рассказы содержат глубокие философские мысли, призывающие к размышлениям о смысле жизни и нашем предназначении в ней. Подбирающаяся к границам бессмертия СТАРОСТЬ, создаёт всё больше нравственных проблем.Стремление к беспредельному долгожительству нарушает природное равновесие и приводит к утрате интереса к жизни. Наступает эра добровольной смерти. Обгольц

271082  2007-01-27 23:16:00
Никита Сумароков
- А рассказы действительно хорошие...

271090  2007-01-28 14:21:53
Waldemar Luft
- Светлана, мне Ваши рассказы знакомы, но с удовольствием прочитал еще раз в "Переплете". Осмелюсь сказать тем, кто незнаком с творчеством Светланы Фельде: она издала в 2005 году книгу "Страна заходящего солнца" с предисловием тонко чувствующей талант Надежды Рунде и является редактором альманаха "Пилигрим".

271091  2007-01-28 15:18:20
Мимо проходил
- Спасибо, Вова!

271095  2007-01-28 18:24:12
Yuli
- То, что на страницах *Перплета" появляется литературный мусор вроде "рассказов" Фельде говорит только о том, что у редактора вкус полностью атрофирован. Все это позорит и русскую литературу, и русскую интеллигенцию.

271096  2007-01-28 18:39:26
Мимо проходил
- Yuliс, я в экстазе от Вас. Теперь в нашем клубном Табеле о рангах Вы практически сравнялись с Золотарем. Чуть-чуть ему уступаете, но несущественно. Мне очень понравилась та лаконичность, с которой Вы разобрали рассказы авторов РП. А ведь некоторые уверяют, что в тюрьме даже сортир кажется иллюминатором.

271103  2007-01-29 00:19:26
Игорь Крылов
- Двойственное чувство. Автор схватывает настроение, усиливает его до чего-то физиологически и психологически зримого и достоверного, чем и добивается эмоционального эффекта. Но вот думаю: аффект - катарсис или нет? Или еще, эмоции - это художественный смысл, а х.с. - это только эмоции?

Мимопроходящий!

Вы все хорошо объясняете - объясните мне, что это значит?

271123  2007-01-30 20:35:06
Внимательная читательница
-

Yuli, Вы лучше музыку хорошую послушайте, если разлад в душе, - помогает. Ваши высказывания об эйснере и фельде обескураживают. Вы говорите недостойные вещи.Лечитесь музыкой. Да, Вас, видимо, никто не любит, да и за что Вас любить?

271128  2007-01-30 23:05:26
тоже мимо проходила
- уважаемые господа! некоторые реплики и речи иных дискутирующих создают ощущение глубокого неприятия. Сдается мне, что смысл сказанного - ВСЕГО ТОЛЬКО в самовыражении. Чтобы выделиться, рисануться,чтобы прочитали, чтобы заметили. Вот уж что действительно мусор... Кстати, если говорить об интеллигентности, то интеллигентные люди многих выражений, что позволены здесь, себе просто не позволяют. так что, не спешите причислять себя к русской интеллигенции. Рассказы нормальные, профессиональные, качественные. далкео не мусор... мусора литературного вы не читали, что ли, господа?!

271129  2007-01-30 23:07:49
Антонина Шнайдер-Стремякова
- ╚Гуд бай, Америка!╩ - более трогательного рассказа о никому не нужной старости я ещё не встречала.

271141  2007-01-31 16:40:03
ЛК
- Вова + Надя+ Yuli (Juli, надо полагать. Будем надеяться, он еще научится свое имя правильно писать) литкружок пионеров 6-б класса карагандинской восьмилетней школы имени Павлика Морозова. Так что, пожалуйста, не будьте так с этими ценителями талантов строги. По-моему, Крылов попал в самую точку.

Русский переплет

Copyright (c) "Русский переплет"

Rambler's Top100