TopList Яндекс цитирования
Русский переплет
Портал | Содержание | О нас | Авторам | Новости | Первая десятка | Дискуссионный клуб | Научный форум
-->
Первая десятка "Русского переплета"
Темы дня:

Ещё многих дураков радует бравое слово: революция!

| Обращение к Дмитрию Олеговичу Рогозину по теме "космические угрозы": как сделать систему предупреждения? | Кому давать гранты или сколько в России молодых ученых?
Rambler's Top100
Проголосуйте
за это произведение

 Сомнения и споры
16 ноября 2009 года

Евгений Бузни

 

ЕСТЬ ЛИ ГЕРОИ У НАШЕГО ВРЕМЕНИ?

 

Вопрос, поставленный в заголовок, несомненно, риторический? Давно известно, что у каждого времени есть свои герои. Поэтому более правомерным было бы спросить, кто является героем нашего времени. Но...

В школьные годы я не был отличником, однако по литературе, насколько я помню, получал отличные отметки и мои домашние или классные сочинения учитель литературы Римма Николаевна, всякий раз приводя меня в смущение, зачитывала перед всем классом вслух. Мне нравилось писать работы на свободную тему, но по произведениям, которые приходилось изучать по программе, а порой и вне её. Так на экзамене на аттестат зрелости из предложенных тем я решил писать о герое нашего времени и провёл красную нить от любимого мною лермонтовского Печорина через тургеневского Базарова к Павлу Корчагину Николая Островского. (С ужасом думаю о том, что многие сегодняшние школьники даже не слышали таких героев своего времени. Во всяком случае мои студенты иногда с удивлением узнают о них от меня).

После службы в советской армии я работал некоторое время инструктором горкома комсомола, и тогда мне доводилось отправлять по комсомольским путёвкам добровольцев на работу в далёкий город Комсомольск-на-Амуре и другие глухие уголки Сибири и Дальнего Востока. Молодых парней и девушек, выезжавших по нашим путёвкам, я искренне считал героями своего времени, ибо они смело покидали тёплую ухоженную Ялту, справедливо считавшуюся жемчужиной тогдашней России, ради того чтобы жить если и не в палатках, хотя бывало и такое, то, как правило, в мало приспособленных для жилья помещениях и там строить новые города, заводы и фабрики, строить, как они верили, новую жизнь своими руками. Между прочим, в те дни не было безработицы. Рабочие руки нужны были везде. А молодым хотелось романтики, трудных, но нужных дорог. Если бы я тогда писал сочинение о героях нашего времени, то обязательно рассказал бы об этих ребятах. Но о них и так немало написано.

Да, это был героизм. О подобном героизме писал и Николай Островский в своём романе "Как закалялась сталь", описывая строительство узкоколейки в Боярке. Возможно, многие молодые люди, устремляясь на комсомольские стройки сороковых - семидесятых годов, хотели подражать строителям этой узкоколейки. И никому в голову не приходило ставить под сомнение героизм эпохи двадцатых годов, описанный в романе Николаем Островским.

Но вот сегодня я читаю в Интернете размышления Владимира Заманского под названием "Как сочинялась сталь". Я очень надеюсь, что это всего лишь однофамилец известного замечательного актёра, чьими ролями в кино я всегда восхищался. Не буду останавливаться на вопросах автора статьи, касающихся биографических данных писателя Островского. На них я подробно отвечаю в своей книге "Литературное досье Николая Островского", которая тоже имеется в Интернете. Меня в данном случае интересует один вопрос, поднятый Заманским. Вот что он пишет:

"Заслуженный лесовод профессор Павел Вакулюк, исследуя историю некогда дремучих Боярских лесов, обнаружил интересные факты, касающиеся такого, казалось бы, незаметного эпизода, как заготовка дров в Боярке в годы советской власти. Тема вывела профессора на историю Николая Островского и знаменитой узкоколейки, где Павка Корчагин потерял калошу и здоровье...

Профессор Вакулюк в своей лекции особое внимание уделяет знаменитой Боярской узкоколейке, якобы построенной героями-комсомольцами для перевозки дров в Киев. И тут обнаруживаются странные несообразности.

Не надо строить узкоколейку в шесть верст на паровой тяге. Достаточно и конной. Но в этом случае незачем было возводить насыпь из глины, которую-де смывал дождь. Нет в Боярских лесах глинистых почв, они там песчаные. Не росли там грабы, вдохновенно описанные в романе о Павке Корчагине. Кстати, кора граба гладкая, а не морщинистая, как пишет автор (или авторы?) романа Островского.

Но самое главное: не было той самой комсомольской узкоколейки. Были совершенно другие и в других местах.

"В 60-х годах, - пишет профессор Вакулюк, - местные краеведы пытались установить, где же была эта самая узкоколейка? Они опросили одиннадцать участников строительства, из них только трое попытались показать, где была трасса, но все в разных местах и направлениях. В воспоминаниях восьми других участников о месте строительства узкоколейки просто не упоминалось".

Шаг за шагом профессор Вакулюк развенчивает легенду о Боярских подвигах комсомольцев-добровольцев.

В романе "Как закалялась сталь" мужественный партиец Жухрай говорит комсомольцам, что в лесу заготовлено 210 тысяч кубометров дров, которые не на чем вывозить.

Чтобы заготовить такое количество дров, утверждает заслуженный лесовод Вакулюк, пришлось бы вырубить более тысячи гектаров леса. То есть участок длиной в пять и шириной в два километра. Нет там таких участков.

К самому ближнему селу, говорится в романе, - пятнадцать верст. Без паровозов не обойтись. Но до ближайших к Боярке сёл - Виты Почтовой, Глевахи, Малютинки, Забирья и Белгородки не пятнадцать, а от полутора до семи вёрст. И железнодорожная станция расположена не среди леса, а в центре Боярки.

Не нужна была там узкоколейка. Да и нет в архивах ни одного документа о строительстве этой несчастной дороги.

В архивах есть другие свидетельства.

До начала Первой мировой войны лесозаготовки в казенных лесах производились на научной основе. В 1913 году расчётная лесосека по Боярскому казенному лесничеству составляла 101,1 га.

После революции большевики провозгласили: "Все на топливный фронт! Добудем дрова - раздавим буржуазию!" Лес стали вырубать целыми массивами. От некогда громадных лесных богатств нам осталась разве что книга ненастоящего писателя о ненастоящих подвигах.

Вот уж поистине: что написано пером, того не вырубишь топором.

Так сочинялась сталь..."

Автор статьи Владимир Заманский буквально кипит возмущением. Ну, как же, не было в Боярке столько леса, чтобы его пилить, не было узкоколейки, не было настоящего героизма, не было и настоящего писателя.

А на самом деле и узкоколейки были, и строились они в тяжелейших условиях, и лес по ним отправляли, ибо часто узкоколейки строились в сжатые сроки специально с этой целью, и героизм при строительстве был, и он совершенно верно описан настоящим писателем. Проблема лишь в том, что сам Островский не участвовал в строительстве узкоколейки, а потому не знал, что именно в Боярке, которую он произвольно взял для своего романа, такой узкоколейки не было. Но ведь писатель отражал в книге не свою биографию, о чём он прямо говорил, выступая с творческим отчётом перед членами бюро Сочинского городского комитета партии:

"В печати нередко появляются статьи, рассматривающие мой роман "Как закалялась сталь" как документ - автобиографический документ, то есть историю жизни Николая Островского. Это, конечно, не совсем верно. Роман - это в первую очередь художественное произведение, и в нём я использовал также и своё право на вымысел. В основу романа положено немало фактического материала. Но назвать эту вещь документом нельзя. Будь это документ, он носил бы другую форму. Это роман, а не биография, скажем, комсомольца Островского".

В своём романе Николай Алексеевич развернул широкую картину героизма молодых людей, не только строивших узкоколейки, но и борющихся с бандитизмом, сражающихся на фронтах гражданской войны. Между тем как сам Островский ни с бандами под Киевом, ни с поляками не воевал. Описывая боевой путь Павки Корчагина, Островский использовал документальные материалы, опубликованные другими авторами, что вполне допустимо и делается многими писателями. Но характер героя романа Николай Островский даёт в развитии. Формирование его происходило постепенно. Писатель нередко использует при этом эпизоды, взятые вполне возможно из своей собственной жизни, что и сбивало исследователей, считающих, что весь роман автобиографичен.

Например, в неопубликованных при жизни писателя рукописных страницах романа есть письмо Иры Тумановой (впоследствии по просьбе редактора Колосова это имя было заменено на имя Тоня), в котором девушка описывает одну из встреч с Павлом Корчагиным. Вот отрывок из него, в котором Павел характеризуется смелым и решительным человеком.

"Это было в конце лета. Мы пришли с Павлушей к озеру на скалу, любимое моё место, и вот всё тот же бесёнок заставил меня ещё раз испытывать Павла. Ты знаешь тот огромный обрыв со скалы, куда я тебя водила прошлым летом. Вот с этой пятисаженной высоты, подумай, какая я сумасшедшая, я сказала ему:

- Ты не прыгнешь отсюда, побоишься.

Он посмотрел вниз на воду и отрицательно покачал головой:

- Ну его к чёрту! Что мне, жизни не жалко, что ли? Если кому надоело, пускай и прыгает.

Он принимал мои подзадоривания за шутку. И вот, несмотря на то, что я несколько раз была свидетелем его смелости, и даже отчаянной до дерзости иногда, но сейчас мне казалось, что он не в состоянии сделать действительно отважный поступок, рискуя жизнью, и что его хватает только лишь на мелкие драки и авантюры, на подобные истории с револьвером.

И вот тут случилось то нехорошее, что заставило меня раз на всегда отказаться от этих взбалмошных выходок. Я ему высказала своё подозрение в трусости и хотела только проверить, способен ли он вообще совершить этот поступок, но не заставить его прыгать. И вот, чтобы ударить побольней, я, увлечённая этой игрою, предложила условия: если он действительно мужествен и хочет моей любви, то пусть прыгает и в случае выполнения получает меня.

Таня, это было нехорошо - я глубоко сознаю. Он несколько секунд смотрел на меня, ошеломленный таким предложением. И я даже не успела вскочить, как он, сбросив с ног сандалии, рванулся с обрыва вниз.

Я дико закричала от ужаса, но было поздно - напряжённое тело уже летело вниз к воде. Эти три секунды казались бесконечными. И когда плеснувшая фонтаном вверх вода мгновенно скрыла его, мне стало страшно, и, рискуя сама сорваться с обрыва, я с безумной тоской смотрела на расходившиеся по воде круги. И когда, после бесконечного, как казалось, ожидания из воды показалась родная чёрная голова, я, зарыдав, побежала вниз к проезду.

Я знаю, что прыгал он не для того, чтобы получить меня, этот долг остаётся за мной до сих пор не отданный, а из желания раз навсегда покончить в отношении испытания".

Этот эпизод Островским, скорее всего, взят из собственной жизни, поскольку и прообраз Иры Тумановой исследователями установлен весьма чётко. Как мы видим из этого письма, Павка Корчагин совершает поступки не ради получения за них вознаграждения, а для того только, чтобы доказать свою смелость, как девушке, попросившей его об этом, так и самому себе. Последнее, может быть, даже важнее. Как не вспомнить при этом балладу Шиллера "Перчатка", в которой на ринг с находящимися на нём дикими зверями случайно падает перчатка красавицы, и она просит своего кавалера вернуть её, чтобы доказать свою любовь к девушке. Юноша спускается к зверям, берёт перчатку и возвращает восхищённой его смелостью владелице. И тут Шиллер даёт изумительный по психологическому воздействию финал:

Его приветствуют красавицины взгляды.

Но холодно приняв привет её очей,

в лицо перчатку ей он бросил и сказал:

- Не требую награды.

Настоящий героизм не тот, что рассчитан на награду, а тот, что совершается спонтанно во имя более высоких целей, которыми могут быть и чистая любовь к отдельному человеку, и любовь к народу, и ненависть к врагам, напавшим на Родину. О таком героизме, собственно, и идёт речь. Такой именно героизм воспитывался у читателей классиками нашей отечественной и зарубежной литературы. Это и герой английских баллад в изложении Вальера Скотта Робин Гуд, и маленький Гаврош Виктора Гюго, и Дубровский Пушкина, и Павел Власов Горького, и Павел Корчагин Николая Островского. Все они отстаивали интересы простого человека, жертвуя своими жизнями, отказываясь от тихой обеспеченной жизни во имя общего блага.

Автора статьи Владимира Заманского и профессора Вакулюка обеспокоило то, что в Боярке не нужно было строить узкоколейку, и это явилось основанием охаять всё произведение и самого писателя, намекая на то, что он не сам, видимо, писал этот роман. Однако это дилетантский подход без знания реальных фактов. Пытаясь разобраться с историей создания романа "Как закалялась сталь" мне пришлось много поработать в литературных архивах, которые позволили убедиться не только в том, что роман написан самим Островским, но и в том, что им почти полностью слепым и почти неподвижным человеком была проделана гигантская работа. Шаг за шагом, страницу за страницей я проследил факт рождения романа. Разумеется, он был опубликован не таким, как его писал начинающий писатель. Было немало поправок в его не всегда грамотном тексте. А какой писатель избежал работы редактора? Но здесь был особый случай. Островскому приходилось помнить всё им написанное и надиктованное и по памяти вносить правки и по памяти сравнивать правленый редакторами текст. Роман на ходу перестраивался композиционно. Переставлялись местами главы, менялись имена героев, менялась порой значимость того или иного действующего лица.

Приведу один пример, где Островский рассказывает ещё об одном героическом эпизоде, связанным с Павкой Корчагиным.

Шестнадцатая страница блокнота заканчивается словами: "За буфетом сидели две продавщицы" А дальше совершенно непонятно почему на другой странице блокнота, пронумерованной "17", вверху стоит римская цифра "II" и рядом арабская "1". Над этими цифрами почти под кромкой листа записана фраза:

"Павел ударил кулаком в дверь".

Со следующей строки после нумерации части и главы начинается текст, не имеющий никакого отношения к первой части романа:

окне появилась заспанная фигура урядника. Узнав в Лагутиной (текст неразборчив) она скрылась и через минуту уже открывалась дверь. Не отвечая на удивлённые вопросы (текст неразборчив) поражённый видом и состоянием (текст неразборчив) творилось что-то неладное...(текст неразборчив) ...забилась в нервном припадке.

Павел собирался уходить и остановился.

Дальше на странице 18:

Необходимо было помочь Лвгутиной. Он старался вспомнить честь, но как было оставить такую...(текст неразборчив) нашёл руку Лагутиной, легонько пожал её и заговорил с необычайной нежностью".

Дальше строки в рукописи разъезжаются в разные стороны и почти не поддаются расшифровке, но кое-что прочитывается. На странице 19 идёт текст:

"Ну зачем ты плачешь родная ведь всё уже прошло теперь ты дома (текст неразборчив) приведу врача и он тебе поможет. Но Лагутина не отпускала его руки как бы боясь чтобы он не оставил её одну. В дверь тихо постучали. Павел встал. (Текст неразборчив)

Двадцатая страница начинается строками:

"Пришедший врач, узнав причину припадка, сделав Лагутиной укол морфия, ушёл и Лагутина затихшая успокоенная заснула.

Уже светало. Окно, открытое по совету врача, выходило в сад, и тяжёлая ветвь сливы заглядывала в комнату.

Только теперь Корчагину пора было уходить".

Нечитаемые строки идут вкривь и вкось, затем кое-что становится понятным.

"Наскочили на этих двух не для грабежа. Наткнулись случайно. Сорвалось. Всё не выгорало...(текст неразборчив) Снова отсидел 2 года из-за бабы, конечно, Фонарь показал... (текст неразборчив) и, не сговариваясь, кинулись... а баба облажалась"

На странице 22 можно прочитать фразы:

"Когда шли в комендатуру писать акт... впереди Лагутиной... потянул за рукав Корчагина, нагибаясь к нему, тихо спросил: А что они её...

Резко оборвал, не дав ему договорить... изнасиловал..."

Строки разъезжаются и трудны для понимания. На странице 23 читаем сначала:

" - Павел, а я сегодня прогульщица. Первый раз на работу не выйду. Голова никудышная".

Потом здесь же наискосок через левый нижний угол идёт текст, написанный другим почерком:

"27/V-21 г. Вчера застрелил 4-го в своей жизни бандюка..."

Эту фразу в ином текстовом оформлении мы встречаем в опубликованном романе, но в третьей главе второй части после эпизода у тоннеля, когда Павел Корчагин спасает Анну Борхарт от бандитов:

"Когда, наконец, добрались до квартиры Анны, где-то на Батыевой горе запели петухи. Анна прилегла на кровать. Корчагин сел у стола. Он курил, сосредоточенно наблюдая, как уплывает вверх серый виток дыма... Только что он убил четвёртого в своей жизни человека".

Но это, повторяю, в опубликованном варианте. В автографе после сообщения Лагутиной Павлу о том, что она стала прогульщицей, на странице под номером 24 неожиданно видим опять-таки, казалось бы, не связанный с предыдущей страницей текст, написанный уже не рукой Островского, а одним из его помощников.

"Перед нами выросла необходимость обсудить создавшееся положение и вынести свои исчерпывающие решения" - ровный голос Предисполкома на последнем слове поднялся на одну ноту, рука его сделала движение..."

Дальше идёт описание заседания пленума, после чего Павла Корчагина просят проводить Лагутину домой

 

Заседание подходило к концу. Предкомиссар Бартаков молодой, высокий, затянутый в хромовую кожаную тужурку, недавно только перешедший на эту работу из штаба дивизии, горячий оратор и прекрасный организатор, которого любили в организации и знали по прежней работе в штабе, начал своё заключительное слово, сразу же обрушившись на выступление Токарева.

***

Павла тронул за плечо подошедший Горбунин:

- Вот что, братишка, найди Лагутину, она, кажись, сидит там, - он тыкнул пальцем в тёмный угол зала, - домой пойдёшь с ней вместе. Сёмка, Жучок и я идём сейчас на пристань. Корсан посылает туда двадцать ребят из железнодорожной роты Г.О.Н., к складам продбазы, понимаешь. И мы там до утра и останемся. Хотели тебя заарканить, но я объяснил суть хвакта: не пущать же дивчину одну домой. Ну так ты вроде конвоя. Ну всего. Моим скажи, что прийду утром. - И хлопнув Павла легонько рукой по фуражке, неуклюжий Горбунин пошёл к выходу. Павел, повернувшись в кресле, осматривал правую сторону партера, ища глазами Лагутину. Её надо было найти ранее, чем кончится заседание, потому что в сутолоке выходящих людей отыскать её будет невозможно".

Итак, в первоначальном варианте сцены у тоннеля (в автографе) Лагутина и Павел будто бы идут из дома урядника, после чего, казалось бы, и подвергаются нападению. На самом же деле, всё дело опять таки в том, что в автографе просто переставлены страницы. Конец эпизода стоит в начале, а его начало - в конце. Что именно писалось Островским сначала, сказать трудно, поскольку эти части эпизода написаны разными почерками. С начала пленума и до конца эпизода у тоннеля текст писался одной рукой вполне понятно и ровно. Остальное - это рука Островского с его невидящими ничего глазами.

В окончательном, опубликованном, варианте всё несколько упрощается сокращениями и вместо Лагутиной этот эпизод переносится на Анну Борхарт:

"Однажды вечером Борхарт зашла к Окуневу. В комнате сидел один Корчагин.

- Ты очень занят, Павел? Хочешь, пойдём на пленум горсовета? Вдвоём нам будет веселее идти, а возвращаться придётся поздно.

-Корчагин быстро собрался. Над его кроватью висел маузер, он был слишком тяжёл. Из стола он вынул браунинг Окунева и положил в карман. Оставил записку Окуневу. Ключ спрятал в условленном месте.

В театре встретили Панкратова и Ольгу. Сидели все вместе, в перерывах гуляли по площади. Заседание, как и ожидала Анна, затянулось до поздней ночи.

- Может, пойдём ко мне спать? Поздно уже, а идти далеко, - предложила Юренева.

- Нет, мы уж с ним договорились, - отказалась Анна.

Панкратов и Ольга направились вниз по проспекту, а соломенцы пошли в гору.

Ночь была душная, тёмная. Город спал. По тихим улицам расходились в разные стороны участники пленума. Их шаги и голоса постепенно затихали. Павел и Анна быстро уходили от центральных улиц".

Таким образом, мы видим, как постепенно трансформируется первоначальный вариант текста, который помещается во вторую главу второй части книги. Из него удаляется урядник, меняется имя Лагутиной на Анну Борхарт. Затем исчезает описание заседания, остаётся лишь его обозначение несколькими фразами, и этот эпизод переходит уже в третью главу второй части романа. Неизменной остаётся сцена у тоннеля. Она и становится одним из многих запоминающихся эпизодов романа. Однако в первоначальном варианте Островский далеко не так быстро подходит к этому эпизоду.

"Женских платочков в зале было немного, в большинстве кепки, защитные фуражки, будёновки, и всё же найти Лагутину было трудно. Павел смотрел во все стороны, но не находил белого платочка и белой блузки Лагутиной.

"Этот Стёпка не мог найти её и передать, где я сижу? А то сидит где-то там, вечно не доделает, долговязый чёрт, - возмущался Павел. - И почему именно меня конвоиром к Лагутиной? Что мне больше делать нечего, кроме как девчат домой провожать? И даже не рассказал толком, в чём дело. Вот ещё дубина! "

Но Лагутину всё же нужно было найти, так как заставить её одну идти домой было не по-товарищески. Павел поднялся и стоя стал рассматривать отдалённый угол, который ему не был виден сидя. Заметив белое пятнышко в углу около ложи, и дойдя туда, он нашёл Лагутину, склонившуюся на ручку кресла в полудремоте. Усевшись с ней рядом в свободное кресло, Павел дотронулся до её руки. Лагутина подняла к нему усталое и бледное лицо.

- Слушай, товарищ, - сказал Павел, - домой идём вместе. Ребята ушли охранять склады продбазы на пристани, так что топать будем на пару.

На Павла глядели встревоженные глаза Лагутиной.

- Но мы же думали идти все вместе домой, - тихо проговорила она.

Павел коротко передал разговор с Горбуниным. Тревога на лице Лагутиной не проходила.

- Ну, а у тебя есть хоть оружие? - спросила она, наклоняясь к нему.

- Есть, - коротко ответил Павел и, замолчав, почувствовал, что не сходящая с глаз Лагутиной тревога и последний вопрос говорят за то, что ей не слишком нравилось это путешествие вдвоём с семнадцатилетним парнем через пустырь да железнодорожного района в такое время, когда даже патрули не ходили в этих местах по одному, а группами.

Павел ясно это осознавал. Обида заполняла его. Это недоверие к его юности, к его молодости не раз приходилось ему испытывать, когда случай выдвигал его, как исполнителя той или иной задачи. Недоверие вызывали одни только годы и ничто больше. Эта острая обида за молодость заполняла его возмущением и протестом каждый раз, когда выдвинутый для того или иного поручения он видел в глазах большевиков, поручавших ему дело, тот же взгляд полунедоверия и нерешительности, который он сейчас видел в глазах Лагутиной.

И невнимательно вслушиваясь в речь продкомиссара с ещё не осевшим раздражением думал: "Лагутина не смотрела бы так испуганно, если бы её провожатым был хотя бы сидящий впереди широкоплечий с крепким затылком секретарь агитпропа Подива по одному только, что ему не семнадцать, а уже, наверное, все тридцать лет... бумагоед, чернильная душа".

И незаметно для себя самого его раздражение вылилось на ни в чём не повинного секретаря агитпропа, которому и не чудилось, что он вызвал такие неприязненные мысли по своему адресу у соседа. Но раздражение как сразу вспыхнуло, разу же быстро и улеглось.

Заседание кончилось. В одиночку и группами товарищей поднимались и выходили, не дожидаясь конца.

Партер устал и, как всегда перед концом заседания, был шумлив и невнимателен. Быстро кидая слова, продкомиссар читал резолюцию, стоя голосовали, и беспорядочной шумной толпою заседавшие двинулись к выходам. Вслед выкрикивались сообщения о различных совещаниях, но их никто не слушал - зал пустел.

Выйдя на подъезд, Лагутина и Павел остановились, пропуская мимо себя поток выходивших. Завернув рукав блузки, Лагутина всматривалась в часы.

- Половина второго. Ну, пойдём, - сказала она, повернувшись к Павлу.

Они пошли сначала в общей толпе, постепенно тающей, через двадцать минут они уже шли вдвоём, изредка перекидываясь словами. Говорила больше Лагутина. Павел отвечал вначале отрывисто, коротко, но потом беседа завязалась. У Павла прошло чувство обиды на Лагутину.

"В сущности, чего я на неё озлился? Пусть себе думает, что хочет, - подумал он, - мне-то какое дело до её мыслей?"

Кончались центральные улицы города. Лагутина и Павел спускались вниз к огромному пустому рынку, глядевшему угрожающе своими бесконечными рядами пустых ларьков. На рыночной площади темнели четыре фигуры патрульных. Короткое знакомое "Кто идёт", "Пропуск", несколько фраз с той и другой стороны, и патруль остался позади.

Павел с Лагутиной шагали по улице, ведущей к железнодорожным складам через пустырь, отделявший рабочий район от центра города. Здесь начинались самые неприятные места. Прошли последний фонарь. Громадные силуэты складов выступали сквозь темень, и от них становилось более темно и неприветливо; Лагутина пододвинулась вплотную, просунув свою руку под локоть Павла. Она уже теперь не смеялась и почти не говорила - чувствовалось, что в ней нарастает тревога. Желая её хоть немного успокоить, Павел сунул руку в карман, найдя шершавую ручку нагана, вытащил его, без слов показал Лагутиной, но, сохраняя внешнее спокойствие, сам почувствовал охватившую его настороженность и напряжённость.

Он всегда ощущал это в только что прошедшие мятежные годы, когда ему приходилось идти в цепи, входившей ночью в оставленный поляками город, где каждый тёмный переулок мог хлестнуть огневым плеском и глаза так жадно и упрямо стремятся просмотреть, просверлить темноту, а палец на спуске напряжён, как стальная пружина, и сердце стучит упрямее и настойчивее.

Начинался пустырь. Тут становилось свободнее. Хотя окружала темнота, но не было черноты закоулков, тупиков, которых не просмотреть, не прощупать и мимо которых проходить, как мимо собаки в подворотне, не зная, пропустит ли она безмолвно или вцепится. Пустырь не давил тяжестью стен. Здесь было, где разбежаться, куда нырнуть, и напряжение постепенно спадало. Палец на спуске разогнулся. Только теперь почувствовалось, что он затёк, и наган медленно заполз в карман, хотя рука и не оставляла рукоятки и спуска. Но это уже было нормальное состояние, ибо Павел всегда так ходил в ночное время, где бы то ни было.

Мысли своё думают, решают, спорят, отрицают, соглашаются. Всегда они далеки от дороги, по которой идёт человек. А рука своё, она на посту, пальцы одно целое с резьбой рукоятки; указательный крючком загнут, зацепился за железный язычок, и оттого от руки передаётся мыслям то спокойствие, которое идёт человеку от сознания, что он не сам, один со своими мускулами, со своей физической силой, а что эту силу удесятеряет, умножает, стирая грани первенства, стальная шавка со зло вытянутой мордочкой, жутковато темнеющей одним зрачком.

Желая подбодрить примолкнувшую спутницу и отчасти от желания отплатить за недоверие, Павел, освобождая локоть из-под руки Лагутиной, засмеявшись, сказал:

- Руку-то что так крепко держишь? Чтобы не драпанул при первом случае? - И, усмехнувшись, не зло спросил:

- Скажи-ка, товарищ, по совести: ведь не особенно тебе улыбается прогулочка... - он запнулся, не найдя подходящего слова, - Тут-то и надо попридержать на всякий случай, а то рванёт вёрст двадцать в час, лови чёрта на полёте, - и он рассмеялся уже звонко, как только умеет смеяться молодость.

Он чувствовал растерянность и смущение Лагутиной, застигнутой врасплох его словами и не нашедшей, что ответить. Этим Павел хотел отомстить за недоверие там, в театре.

Перебивая Лагутину, смущённо пытавшуюся отрицать его упрёки, хотя только что она об этом думала, и своими словами он лишь передал её мысли, примиряюще дружески Павел проговорил:

- Ну ладно, чёрт с ним, дело не в этом. Я на тебя не в обиде. Ты же меня не знаешь, товарищ, так можно было и подумать, что парень драпанёт. Факт тот, что обойдётся без проверки. Станция близко, скоро будем дома. Можешь успокоиться. Завтра гора работы, как тебе, так и мне. Давай, прибавим шагу. Места скоро пойдут людимые, провожу тебя за туннель и там разойдёмся.

Лагутина, как бы отвечая на свои мысли, не оставлявшие её, говорила:

- Скоро уже можно будет спокойно ходить по городу. Давно уже надо было нам заняться очисткой города. А то подумай: как свечереет, ни из города, ни в город из района не пройдёшь - вечно волнуешься".

Кстати, в этой части главы, рассказывая о том, как Павел и Лагутина идут мимо железнодорожных путей, Островский подводит постепенно читателя к последующему рассказу о Боярке, то есть о необходимости строительства подъезда к дровам. Ненавязчиво он описывает замирающую жизнь железнодорожной системы.

"Вокзал был уже близок, когда вышли на мостик, перекинутый через грязную вонючую речушку и повернули вправо, сразу стали видны разноцветные огоньки фонарей. Устало вздыхал маневровый паровоз.

Там наверху, на высоко поднятой насыпи, где проходили десятки подъездных путей, замерла жизнь и движение, бывшие здесь когда-то. Вокзал громадного города был молчалив, не грохал железом, не рычал разноголосыми гудками паровозов, не шевелился, как какое-то железное чудовище, змеями поездных составов.

И дальше:

"Вокзал был обескровлен. Не было дров. Застревали устало приползавшие поезда. Их нечем было кормить. Они заполняли запасные пути, молчаливые, опустевшие.

В этот своеобразный городок каждый день втискивались новые составы, образуя собой длинные улички. И сейчас живых паровозов, окликавших друг друга, было три-четыре. Они двигались и своим рёвом напоминали, что не всё ещё замерло. Это была уже жизнь, движение".

Да, это самое отсутствие в городе дров привело к решению строить подъездные пути к Боярке. Стало быть, эта глава должна была в романе предшествовать событиям в Боярке. В опубликованном варианте романа эта проблема отсутствия дров обозначена весьма коротко в конце первой главы второй части:

"Улеглась тревога.

Но новый враг угрожал городу - паралич на стальных путях, а за ним голод и холод.

Хлеб и дрова решали всё".

Вторая глава опубликованной книги начинается с разбирательства причин отсутствия дров, ареста саботажников и принятия решения о строительстве узкоколейки от станции Боярка.

В рукописи после описания состояния вокзала идёт сцена у туннеля, но не так сразу.

"Пустырь оставался позади. Рядом с насыпью шло привокзальное шоссе, идущее к товарной. Оно проходило через туннели под полотном и выходило около депо на другой стороне, вливаясь в улицу рабочего района. Перед воротами туннеля когда-то был шлагбаум и стоял домик сторожа. Теперь шлагбаума не было, а от домика осталась лишь половина. Пущенный сослепу снаряд, плюхнулся в стену домика, разворотил его внутренности, оставив искалеченную половину стоять у шоссе, как инвалида, как живущую память о только что прошедшем.

У туннеля висел фонарь, и свет от него желтоватый, тусклый освещал часть стены туннеля и шоссе перед входом. Подходившие к входу Павел и Лагутина были увлечены оживлёнными разговорами, связанными с их работой.

- Я ещё новый человек здесь, - говорила она, - и не понимаю, почему у вас мало девчат в коллективе. На двести шестнадцать парней только одиннадцать девушек.. Это безобразие. Это говорит за то, что вы совершенно над этим не работаете. Сколько девушек у вас занято в мастерских?

- Точно не знаю, примерно человек семьдесят, - ответил Павел. - Всё больше уборщицы. И, собственно говоря, одиннадцать человек не так уж мало, как ты говоришь. Ведь у нас производство, где девчат небольшая кучка на несколько тысяч рабочих. И этих одиннадцать завоевали с трудом. Девчата очень туги на подъём. В этом есть и наша вина, но тут не разбежишься. Вот если у тебя есть какая-нибудь дивчина - присылай её - дадим работу. Может быть, дело пойдёт лучше. Ведь если так разобраться, то наш женорг Ступина, хотя и хорошая партийка - твёрдая тётка, но с молодыми девчатами у неё дело не клеится...

И Павел хотел было рассказать о последнем столкновении между Ступиной и девчатами, которые согласились идти на собрание женотдела только с условием, что после него будет устроена танцулька, когда нервная, вспыльчивая Ступина всыпала столько горячих, обидных слов, в которых особенно досталось нескольким заводилам, заправским танцорам. Попало и "пудренным носикам", и "подведенным бровкам", и "девчачьей дури", "несознательности проклятой" - с заключительными словами "ну вас к чёрту, дерьмо барахольное! Не было из вас людей и не будет, всё протанцуете" - но воздержался, не желая засыпать Ступину перед райорганизатором. Кто знает, как бы приняла этот рассказ Лагутина. Человек она новый - может нагореть Ступиной, чего та не заслуживала. Хотя вспышки её возмущения отсталостью девчат не помогали делу, а только вредили, но исправлять это надо было дружески, осторожно. Ступина всегда признает ошибку, но без разноса.

Лагутина опять взяла под руку Павла, но уже не из боязни, а от усталости. Рука Павла теперь поддерживала Лагутину, ослабевшую от пути и целого ряда сутолочной работы. Павел никогда не ходил с женщиной под руку. Это по неписанным законам его этики было негоже и почему-то связывалось с обывательщиной. Но теперь уставшая Лагутина была исключение, и первый раз его рука была не на месте.

- Эх, скорей бы домой, - проговорила Лагутина, когда они вошли в освещённый фонарём круг перед входом в туннель. - Мы уже близко. А ты где живёшь?

Наверху, около депо, заревел паровоз, заглушив ответ Павла. Не расслышав ответа, Лагутина переспросила.

- Я живу дальше. Мне на гору, на Завальную. Я тебя доведу до...

Конец фразы захлестнулся в горле.

***

Сзади шваркнуло сорвавшимися в бег ногами, глухим выдохом грудей. Метнулись три изогнутые тени. И мороз холодный, острый, как удар тока, скользнул по спине Павла. Его рука грубо, с силой вырвалась из-под локтя Лагутиной, отбросив её в сторону.

Мозг лихорадочно спешил, но сзади уже охватывали крепко, жёстко, зверино за шею. Схвативший рванул к себе, и удар в спину повернул Павла лицом к напавшему. Громадная лапа, на секунду бросив шею, схватила за гимнастёрку около подбородка, свернув её в жгут.

Первое, что увидел, вернее, почувствовал Павел, это дуло "Парабеллума" около глаз, которым тупо ткнули в лицо два раза. В следующие секунды Павел увидел и державшего его большеголового в кепке. И что несуразно дико запомнилось - это кнопка для застёжки на большом козырьке. Лица не видел - только два больших пятна глаз. В виски забухало опомнившееся сердце. Мысль вылетела. Осталось одно ожидание удара и то непередаваемое, чего высказать нельзя. Эти несколько секунд с дулом, медленно чертившим перед глазами кривую, когда каждая доля секунды могла быть последней - их ещё никогда не испытывал Павел.

Когда проползли секунды и выстрел не последовал, мысль возвратилась, но дуло перед глазами связало её, глаза припаялись к жёлтому кружку перед лицом.

Лагутину бросили на бетон туннеля. Сваливший её навалился одной рукой на грудь, другой с силой рванул юбку, которая с треском разорвалась. Лагутина судорожно забилась, тогда третий из напавших бросился на подмогу и, став на колени, сорванной с головы фуражкой старался зажать рот.

Дышать было нечем. Фуражка отвратительно воняла потом. Оглушённая падением на землю, испуганная до крайности, полузадушенная молодая женщина отчаянно сопротивлялась, пытаясь отбросить ломавшего ей руки насильника.

Разъярённые сопротивлением и торопящийся тот, что зажимал рот, ударил её с силой по лицу с отвратительной руганью. Ударив, бандит отпустил руку, закрывавшую рот, и острый резкий крик женщины "Помогите!" полоснул ножом.

Державший Павла от крика вздрогнул. Его голова на миг повернулась к боровшимся на земле, пальцы, сжимавшие рубашку, разжались, и, толкнув Павла кулаком в грудь, он выбросил из глотки хриплым придушенным басом:

- Дёргай, шкет, без оглядки и то быстро.

Рука его с револьвером махнула по направлению к городу. Павел не двигался. Рука угрожающе вытянулась, и сиплое "Ну-у-у, чего ждёшь?" заставило Павла шагнуть в сторону.

Этот шаг был принят большеголовым, как исполнение его требования, и вытянутая с "Парабеллумом" рука медленно опустилась. Уловив это, Павел сейчас же сделал второй шаг по направлению к городу.

Большеголовому показалось, что юношу удерживает от удёру опасения получить пулю в затылок, и он полуобернулся к тем двум, ворочавшимся с женщиной в темноте туннеля, как бы отводя угрозу выстрела в спину. С парнишкой он считал поконченным. Его обманула юность и широко раскрытые, как завороженные глядевшие на дуло глаза, обманули замусоленные в масле штаны и гимнастёрка.

Большеголовый не хотел оставаться без участия в происходящем у входа в туннель, а никакой опасности от готовой бежать фигуры парнишки он не видел. Он двинулся к борющимся на земле.

Наскочили на этих двух не для грабежа. Наткнулись случайно. Сорвалось хорошее дело. Не выгорело на Продольной 31, и уже на обратном ходу стукнулись с этими двумя, из-за бабы, конечно. Фонарь показал её. Грубая, стоит влипнуть, да и место подходящее. А фраер - шкет зелёный, грач. Одним словом, и не сговариваясь, кинулись. Пришивать шкета ни к чему, хай подымать не с руки - бан под носом. Смоется и сам с дрейфу, когда шпалер понюхает...

Большеголовый ошибся.

Павел рванул наган из кармана и взметнул рукой по направлению к большеголовому. Последний, не выпускавший юношу из виду, заметил это резкое движение и круто повернулся. Глаза его уловили взметнувшуюся руку с наганом, но было поздно.

Необычайно громко, оглушающе громыхнул выстрел. Большеголовый качнулся и, цепляясь рукой за стену, боком осел на землю. Одна из теней у туннеля метнулась ошалело к выходу, но рванувшийся второй, третий выстрел заставил тень нырнуть в провал разбитого домика. Третий, кинувшись бежать в туннель, ударился об стену и, подстёгиваемый хлеставшими сзади выстрелами, делая зигзаги, скрылся в темноте туннеля.

Всё это произошло в течение нескольких минут. Отвратительно по гадючьи корчившееся тело подстреленного напоминало о том, что происшедшая короткая схватка была действительностью, так быстро она кончилась.

Тело большеголового, подплывшее темноватой лужей, лежавшее на боку, вздрагивало, и ноги в коленях медленно сжимались и разжимались. Изо рта вырывались булькающие звуки. Револьвер, лежащий за спиной, подплыл красным, и, сделавши движение его поднять, Павел остановился и отдёрнул руку. Надо было убираться отсюда. Третья тень, потонувшая в туннеле, могла напомнить о себе. Освещённый перед входом круг давал хорошую мишень.

Только теперь Павел оглянулся на свою попутчицу. Она, поднявшись с земли, с искривившимся от ужаса лицом смотрела на лежавшего на земле. Павел понял, что она плохо осознаёт окружающее. Она стояла с надорванной блузкой в одних рейтузах стройная, как мальчик. Обрывки её юбки лежали на земле. Тут же валялась покинутая фуражка.

Схватив её за руку, он потянул её за собой по направлению к городу, спеша уйти из освещённого места, но, пробежав несколько шагов, вспомнил, что разорванная её юбка лежала у входа в туннель. Он быстро повернулся, добежал до чёрного клубка материи, схватил его и, пригибаясь, побежал вслед за Лагутиной.

Павел нагнал её у мостика. Она, прислонившись к перилам, тяжело дышала. Со стороны железнодорожных складов слышались голоса. Оттуда бежало несколько человек. Топот выбегавших на шоссе людей почему-то не вызывал опасения, а донёсшийся лязг затвора совсем успокоил.

- Это наши, - сказал Павел Лагутиной и, давая ей обрывок юбки, сказал: - прицепи её как-нибудь.

Люди из темноты вынырнули сразу, и передний красноармеец с винтовкой наперевес крикнул сердито, грубо:

- Стой! Руки вверх!

Остальные подбежавшие, запыхавшиеся окружили. Передний, заметив в руке Павла наган, вскинув винтовку, закричал зло:

- Кидай оружие, гад, застрелю!

Павел бросил под ноги тяжело упавший наган. Это и силуэт женщины успокоило. Голоса стали не так напряжены. Отодвинув от груди Павла штык, передний сыпал вопросами:

- Кто стрелял? Откуда идёте? Кто такие?

Рассказ Павла не вызвал доверия у обступивших. Один из них высказал это, бросив коротко:

- Знаем, из-за бабы подрались пистолетчики.

Павел вскипел:

- Товарищ, я секретарь железнодорожного коллектива комсомола, член Губкома комсомола. Я вам заявляю, что всё то, что я вам сказал, правда. И вот этот товарищ, - он указал на Лагутину, - член партии, зав. Женотделом района, и вы не имеете права нам не верить. Вот мои документы, - продолжал Павел, вытаскивая из кармана записную книжку.

Это подействовало.

- Ладно, пойдём. Где тот лежит? Там разберёмся, - сказал это уже спокойно без резкости.

Они пошли обратно к светящейся точке фонаря у туннеля. Лагутина оперлась на плечо Павла, шагала машинально, усталая и разбитая от только что пережитого.

Когда подошли к фонарю, там уже были люди: двое у лежавшего на земле трупа, а один наверху. У трупа один в кожаной тужурке и защитной фуражке, другой железнодорожный охранник. Повернувшись к подходившим, человек в кожанке, в котором Павел узнал агента железнодорожного чека Шпильмана, спросил:

- В чём дело, товарищ? - но, узнав Павла, подошёл к нему, подавая руку, спросил: - Что такое случилось?

Павел, указывая на стоявшую рядом Лагутину, которая, навернув юбку полотнищем, держала разорванные концы рукой, и ожидала, когда кончатся эти объяснения. Он рассказал Шпильману всё, что произошло. Шпильман слушал внимательно, смотря то на него, то на труп в то время как красноармеец, взявший за дуло револьвер, утирал его об одежду убитого.

Когда Павел кончил Рассказ, Шпильман подошёл к трупу и, упёршись ногой в плечо, повернул труп на спину. Сдвинутая со лба кепка открыла лицо убитого.

- А вот оно! - радостно воскликнул Шпильман. - Митька Череп собственной персоной. И чёрт возьми, как ты его, Корчагин, припаял? За эту собаку тебе в губчека спасибо скажут. Чего это он занялся такой мелочью, как... - Он не договорил, запнулся, взглянул на Лагутину.

- Ну, товарищ, вопрос ясен, - сказал Шпильман, обращаясь к красноармейцам, приведшим Павла. - Вы можете отправляться назад, а мы пойдём составим протокол.

Последние слова относились к Лагутиной и Павлу.

- А эту собаку уберут отсюда.

И когда все двинулись в туннель к вокзалу, нагнавший Павла красноармеец, отдавая ему наган, сказал:

- Револьверчик возьми. Ещё пригодится разок.

Павел улыбнулся и дружески пожал ему руку. Когда шли в комендатуру писать акт, Шпильман, отставший от идущей впереди Лагутиной и красноармейца, потянул за рукав Корчагина, нагибаясь к нему, тихо спросил:

- А что они её...?

- Нет, - резко оборвал Павел, почувствовав в его вопросе нездоровое любопытство.

Шпильман хмыкнул под нос и, отодвинувшись, заговорил с красноармейцем, идущим впереди.

Только на рассвете Павел подвёл Лагутину к её дому. Он с силой застучал кулаком в дверь. В окне появилась заспанная фигура хозяйки. Узнав в Лагутиной свою квартирантку, она скрылась и через минуту уже открывала дверь.

Не отвечая на испуганные вопросы хозяйки, поражённой видом и состоянием Лагутиной, с которой творилось что-то нехорошее, они прошли в комнату Лагутиной, оставив озадаченную хозяйку в коридоре самой догадываться о происшедшем.

Войдя в комнату, Лагутина, едва дошедшая до постели, упала в неё и забилась в давно сдерживаемых рыданиях, перешедших в тяжёлый нервный припадок. Павел, доведший её до кровати и собиравшийся уходить, остановился. Он не мог уйти сейчас, когда Лагутиной надо было чем-то помочь, а чем, он и сам не знал. Он старался вспомнить, где живёт врач, но нельзя было оставить Лагутину и, присев на краешек кровати, нашёл Руку Лагутиной, легонько сжал её и заговорил с необычной для себя нежностью, как если бы говорил с обиженным ребёнком:

- Ну, зачем ты плачешь? Зачем? Ведь всё уже прошло. Теперь ты дома. Зачем же так плакать? Всё кончилось хорошо. Я сейчас привезу врача, и он поможет тебе.

Но Лагутина не отпускала его руки, как бы боялась, чтобы он не оставил её одну.

В дверь тихо постучали. Павел встал и открыл дверь. Хозяйка поманила его в коридор. Выйдя, он притворил за собой дверь. Хозяйка, взволнованная ожиданием, засыпала его вопросами. Он коротко спешил ей ответить и, в свою очередь, спросил её, не знает ли она, где живёт врач. Оказалось, почти напротив. Павел попросил сейчас же привести его. Она поспешно бросилась исполнять его поручение.

Закрыв за ушедшей хозяйкой дверь, Павел возвратился в комнату. До прихода врача он помог Лагутиной снять башмаки, заботливо укутал её одеялом и, сидя у её кровати, говорил тихо, но настойчиво:

- Ты должна сейчас уснуть, слышишь? Надо быть сильной, товарищ, смотри, сколько слёз пролито.

Это на Лагутино действовало успокаивающе, но только на минуту.

Павел вскочил, когда услышал стук в дверь. Это возвращалась хозяйка с врачом. Пришедший врач, узнав причину припадка, сделал Лагутиной укол морфия и ушёл.

Лагутина, затихшая, успокоенная, заснула. Было уже светло. Окно, открытое по совету врача, выходило в сад, и тяжёлая ветвь сливы заглядывала в самую комнату.

Пора было уходить. Только теперь Павел почувствовал свинцовую тяжесть своей головы и знакомый нажим обруча, от которого не мог избавиться с момента удара осколком в лоб над глазом. Это был первый нажим. Павел знал, что за ним последуют такие же, более болезненные. Оставалось одно проверенное, испытанное средство, единственно помогавшее - это уложить голову в подушки, зарыться в них, закутаться тепло и постараться заснуть.

Надо было уходить. Он повернулся к спящей Лагутиной, как бы прощаясь с ней, тихонько пожал открытую руку. Она дышала ровно и спокойно. И только теперь неожиданно, с удивлением Павел увидел впервые, что его спутница - бледная, уставшая, с запрокинутой немного назад стриженой головой, с разлетавшимися кудрями - была не только женорган района, но и красивой женщиной.

Смущённый таким открытием, он круто повернулся и пошёл к двери. Когда уходил, хозяйка уже возилась на кухне у печи.

- Вы за нею присмотрите. Она сейчас спит, - сказал он, заглянув в кухню.

Хозяйка утвердительно кивнула головой.

Когда Павел вышел на улицу и прошёл несколько шагов, мощно зарычал гудок главных мастерских. "Половина шестого, - подумал, остановившись, Павел. - А я сегодня прогульщик: первый раз на работу не выйду. Голова никудышная, леший её дери. Чуть что и начинает выкаблучиваться. Ничего, к вечеру выйду. А теперь, товарищ Корчагин, домой, домой". И, прибавляя шаг, он пошёл в гору.

И завершается эта волнующая сцена с бандитским нападением в машинописной копии, как и в записанной одним из добровольных секретарей, той самой карандашной надписью наискосок, сделанной кем-то на странице 23 автографа, которая пронумерована так же и страницей 7. Там вся запись не поместилась. А вот как она должна была выглядеть:

"На другой день в знакомой толстой тетради в чёрной клеёнчатой обложке, вынутого из деревянного сундука, карандашом было написано рассыпчатым спешащим почерком:

27/V-21 г. - Вчера застрелил четвёртого в своей жизни бондюга. Если бы при схватке был товарищ Лисицын, то от стыда пропасть.

Попался, как пешка, и стыдно писать почему. С женщиной под руку, видите ли, стал ходить Корчагин. Увидь это Жарких - могила. А потом, из шести выстрелов на расстоянии пяти шагов одно попадание. Вот что назвал бы Лисицын "Развинтить гайки". Фронтовик затушенный. Точка. Об Лагутиной потом.

Здесь у меня тоже не всё в порядке. Прогулял день. Бегу в райком. Там о дровах сегодня".

К этой странице блокнота в архиве присоединены машинописные страницы, озаглавленные: "Часть II глава вторая".

Последние слова подтверждают мысль о том, что глава о необходимости доставки дров и о строительстве узкоколейки должна была идти следом. В опубликованном варианте получилось наоборот. В первой главе второй части романа описываются непростые отношения между Павлом и Ритой Устинович, рассказывается о борьбе с контрреволюционным восстанием. Вторая глава посвящена строительству узкоколейки в Боярке, где Павел Корчагин заболевает тифом. И только почти в самом конце третьей главы, после возвращения Павла из Шепетовки в Киев и целого ряда событий в нём, даётся сцена у туннеля. Чтобы не отсылать читателя к книге для сравнения этих отрывков, процитирую опубликованный вариант здесь же.

Заодно читатель сможет сравнить предлагаемые отрывки и заметить, что первый вариант, несомненно, требует редакторской правки для более грамотного литературного построения фраз, но вместе с тем этот первый вариант ещё раз убеждает нас в удивительной способности Островского не только подмечать мелкие детали, но и умело преподнести их, постепенно накаляя обстановку, подготавливая читателя, но не раскрывая суть предстоящего. И в этом первоначальном тексте мы видим большое количество тех самых слов с суффиксальным окончанием на "вш", о котором ему делали замечание первые читающие редакторы и о чём сам Островский вспоминал в переписке. То есть мы видим, что этот текст, хоть и напечатан уже на машинке, но ещё не просматривался грамотными редакторами.

"Однажды вечером Борхарт зашла к Окуневу. В комнате сидел один Корчагин.

- Ты очень занят, Павел? Хочешь, пойдём на пленум горсовета? Вдвоём нам будет веселее идти, а возвращаться придется поздно.

Корчагин быстро собрался. Над его кроватью висел маузер, он был слишком тяжёл. Из стола он вынул браунинг Окунева и положил в карман. Оставил записку Окуневу. Ключ спрятал в условленном месте.

В театре встретили Панкратова и Ольгу. Сидели все вместе, в перерывах гуляли по площади. Заседание, как и ожидала Анна, затянулось до поздней ночи.

- Может, пойдём ко мне спать? Поздно уже, а идти далеко, - предложила Юренева.

- Нет, мы уж с ним договорились, - отказалась Анна.

Панкратов и Ольга направились вниз по проспекту, а соломенцы пошли в гору.

Ночь была душная, тёмная. Город спал. По тихим улицам расходились в разные стороны участники пленума. Их шаги и голоса постепенно затихали. Павел и Анна быстро уходили от центральных улиц. На пустом рынке их остановил патруль. Проверив документы, пропустил. Пересекли бульвар и вышли на неосвещенную, безлюдную улицу, проложенную через пустырь. Свернули влево и пошли по шоссе, параллельно центральным дорожным складам. Это были длинные бетонные здания, мрачные и угрюмые. Анну невольно охватило беспокойство. Она пытливо всматривалась в темноту, отрывисто и невпопад отвечала Корчагину. Когда подозрительная тень оказалась всего лишь телефонным столбом, Борхарт рассмеялась и рассказала Корчагину о своём состоянии. Взяла его под руку и, прильнув плечом к его плечу, успокоилась.

- Мне двадцать третий год, а неврастения, как у старушки. Ты можешь принять меня за трусиху. Это будет неверно. Но сегодня у меня особенно напряженное состояние. Вот сейчас, когда я чувствую тебя рядом, исчезает тревога, и мне даже неловко за все эти опаски.

Спокойствие Павла, вспышки огонька его папиросы, на миг освещавшей уголок его лица, мужественный излом бровей - всё это рассеяло страх, навеянный чернотой ночи, дикостью пустыря и слышанным в театре рассказом о вчерашнем кошмарном убийстве на Подоле.

Склады остались позади, миновали мостик, переброшенный через речонку, и пошли по привокзальному шоссе к туннельному проезду, что пролегал внизу, под железнодорожными путями, соединяя эту часть города с железнодорожным районом.

Вокзал остался далеко в стороне, вправо. Проезд проходил в тупик, за депо. Это были уже свои места.

Наверху, где железнодорожные пути, искрились разноцветные огни на стрелках и семафорах, а у депо утомленно вздыхал уходящий на ночной отдых "маневрик".

Над входом в проезд висел на ржавом крюке фонарь, он едва заметно покачивался от ветерка, и жёлто-мутный свет его двигался от одной стены туннеля к другой.

Шагах в десяти от входа в туннель, у самого шоссе, стоял одинокий домик. Два года назад в него плюхнулся тяжёлый снаряд и, разворотив его внутренности, превратил лицевую половину в развалину, и сейчас он зиял огромной дырой, словно нищий у дороги, выставляя напоказ своё убожество. Было видно, как наверху по насыпи пробежал поезд.

- Вот мы почти и дома, - облегченно сказала Анна.

Павел незаметно попытался освободить свою руку. Подходя к проезду, невольно хотелось иметь свободной руку, взятую в плен его подругой.

Но Анна руки не отпустила.

Прошли мимо разрушенного домика.

Сзади рассыпалась дробь срывающихся в беге ног.

Корчагин рванул руку, но Анна в ужасе прижала её к себе, и когда он с силой всё же вырвал её, было уже поздно. Шею Павла обхватил железный зажим пальцев, рывок в сторону - и Павел повернут лицом к напавшему. Прямо в зубы ткнулся ствол парабеллума, рука переползла к горлу и, свернув жгутом гимнастерку, вытянувшись во всю длину, держала его перед дулом, медленно описывающим дугу.

Завороженные глаза электрика следили за этой дугой с нечеловеческим напряжением. Смерть заглядывала в глаза пятном дула, и не было сил, не хватало воли хоть на сотую секунды оторвать глаза от дула. Ждал удара. Но выстрела не было, и широко раскрытые глаза увидели лицо бандита. Большой череп, могучая челюсть, чернота небритой бороды и усов, а глаза под широким козырьком кепки остались в тени.

Край глаза Корчагина запечатлел мелово-бледное лицо Анны, которую в тот же миг потянул в провал дома один из трёх. Ломая ей руки, повалил её на землю. К нему метнулась ещё одна тень, её Корчагин видел лишь отражённой на стене туннеля. Сзади, в провале дома, шла борьба. Анна отчаянно сопротивлялась, её задушенный крик прервала закрывшая рот фуражка. Большеголового, в чьих руках был Корчагин, не желавшего оставаться безучастным свидетелем насилия, как зверя, тянуло к добыче. Это, видимо, был главарь, и такое распределение ролей ему не понравилось. Юноша, которого он держал перед собой, был совсем зелёный, по виду "замухрай деповский".
Опасности этот мальчишка не представлял никакой. "Ткнуть его в лоб шпалером раза два-три как следует и показать дорогу на пустыри - будет рвать подмётки, не оглядываясь до самого города". И он разжал кулак.

- Дёргай бегом... Крой, откуда пришёл, а пикнешь - пуля в глотку.

И большеголовый ткнул Корчагина в лоб стволом.

- Дёргай, - с хрипом выдавил он и опустил парабеллум, чтобы не пугать пулей в спину.

Корчагин бросился назад, первые два шага боком, не выпуская из виду большеголового.

Бандит понял, что юноша всё ещё боится получить пулю, и повернулся к дому.

Рука Корчагина устремилась в карман. "Лишь бы успеть, лишь бы успеть!" Круто обернулся и, вскинув вперёд вытянутую левую руку, на миг уловил концом
дула большеголового - выстрелил.

Бандит поздно понял ошибку, пуля впилась ему в бок, раньше чем он поднял руку.

От удара его шатнуло к стене туннеля, и, глухо взвыв, цепляясь рукой за бетон стены, он медленно оседал на землю. Из провала дома, вниз, в яр, скользнула тень. Вслед ей разорвался второй выстрел. Вторая тень, изогнутая, скачками уходила в черноту туннеля. Выстрел. Осыпанная пылью раскрошенного пулей бетона, тень метнулась в сторону и нырнула в темноту. Вслед ей трижды взбудоражил ночь браунинг. У стены, извиваясь червяком, агонизировал большеголовый.

Потрясённая ужасом происшедшего, Анна, поднятая Корчагиным с земли, смотрела на корчащегося бандита, слабо понимая своё спасение.

Корчагин силой увлёк её в темноту, назад, к городу, уводя из освещенного круга. Они бежали к вокзалу. А у туннеля, на насыпи, уже мелькали огоньки и тяжело охнул на путях тревожный винтовочный выстрел.

Когда, наконец, добрались до квартиры Анны, где-то на Батыевой горе запели петухи. Анна прилегла на кровать. Корчагин сел у стола. Он курил, сосредоточенно наблюдая, как уплывает вверх серый виток дыма... Только что он убил четвёртого в своей жизни человека.

Есть ли вообще мужество, проявляющееся всегда в своей совершенной форме? Вспоминая все свои ощущения и переживания, он признался себе, что в первые секунды чёрный глаз дула заледенил его сердце. А разве в том, что две тени безнаказанно ушли, виновата лишь одна слепота глаза и необходимость бить с левой руки? Нет. На расстоянии нескольких шагов можно было стрелять удачнее, но всё та же напряжённость и поспешность, несомненный признак растерянности, были этому помехой.

Свет настольной лампы освещал его голову, и Анна наблюдала за ним, не упуская ни одного движения мышц на его лице. Впрочем, глаза его были спокойны, и о напряжённости мысли говорила лишь складка на лбу.

- О чём ты думаешь, Павел?

Его мысли, вспугнутые вопросом, уплыли, как дым, за освещённый полукруг, и он сказал первое, что пришло сейчас в голову:

- Мне необходимо сходить в комендатуру. Надо обо всем этом поставить в известность.

И нехотя, преодолевая усталость, поднялся.

Она не сразу отпустила его руку - не хотелось оставаться одной. Проводила до двери и закрыла её, лишь когда Корчагин, ставший ей теперь таким дорогим к близким, ушёл в ночь.

Приход Корчагина в комендатуру объяснил непонятное для железнодорожной охраны убийство. Труп сразу опознали - это был хорошо известный уголовному розыску Фимка Череп, налетчик и убийца-рецидивист.

Случай у туннеля на другой день стал известен всем. Это обстоятельство вызвало неожиданное столкновение между Павлом и Цветаевым.

В разгар работы в цех вошел Цветаев и позвал к себе Корчагина. Цветаев вывел его в коридор и, остановившись в глухом закоулке, волнуясь и не зная, с чего начать, наконец, выговорил:

- Расскажи, что вчера было.

- Ты же знаешь.

Цветаев беспокойно шевельнул плечами. Монтёр не знал, что Цветаева случай у туннеля коснулся острее других. Монтёр не знал, что этот кузнец, вопреки своей спешней безразличности, был неравнодушен к Борхарт. Анна не у него одного вызывала чувство симпатии, но у Цветаева это происходило сложнее. Случай у туннеля, о котором он только что узнал от Лагутиной, оставил в его сознании мучительный, неразрешимый вопрос. Вопрос этот он не мог поставить монтёру прямо, но знать ответ хотел. Краем сознания он понимал эгоистическую мелочность своей тревоги, но в разноречивой борьбе чувств в нём на этот раз победило примитивное, звериное.

- Слушай, Корчагин, - заговорил он приглушённо. - Разговор останется между нами. Я понимаю, что ты не рассказываешь об этом, чтобы не терзать Анну, но мне ты можешь довериться. Скажи, когда тебя бандит держал, те изнасиловали Анну? - В конце фразы Цветаев не выдержал и отвёл глаза в сторону.

Корчагин начал смутно понимать его. "Если бы Анна ему была безразлична, Цветаев так бы не волновался. А если Анна ему дорога, то..." Павел оскорбился за Анну.

- Для чего ты спросил?

Цветаев заговорил что-то несвязное и, чувствуя, что его поняли, обозлился.

- Чего ты увиливаешь? Я тебя прошу ответить, а ты меня допрашивать начинаешь.

- Ты Анну любишь?

Молчание. Затем трудно произнесенное Цветаевым:

- Да.

Корчагин, едва сдержав гнев, повернулся и пошёл по коридору, не оглядываясь".

Сопоставляя опубликованный вариант отрывка с тем же в рукописи, легко заметить, что опубликованный вариант в литературном отношении грамотнее, что вполне нормально для конечных вариантов. Но в эмоциональном отношении, на мой взгляд, эта сцена потеряла многое. Ведь в рукописном тексте Павка Корчагин вынужден переживать по причине своей молодости, которой не очень доверяют старшие. Это типично для юношеского возраста, и важно как раз не это, а то, что Островский показал одновременно, как сам же Корчагин осознаёт ошибочность своей обиды и подавляет её в себе, хоть и не сразу. Вот это уже присуще не каждому юноше или девушке и вполне достойно было бы подражанию.

Помимо расхождений количественных (отредактированный вариант сильно сокращён) есть и более мелкие. В рукописи, например, Павел держит в кармане наган, а в книге он берёт с собой браунинг. Есть и другие различия, но всё же главным, мне видится, изменение фамилии героини этого эпизода. Вместо Лагутиной появляется Борхарт. Лагутина, как таковая, из книги не исчезает. Она появляется в первой главе второй части в качестве самодеятельного дирижёра хором на комсомольской вечеринке. И описывает её Островский несколько иначе.

"Смеётся заразительно Таля Лагутина. Сквозь расцвет юности смотрит эта картонажница на мир с восемнадцатой ступеньки взлетает вверх её рука, и запев, как сигнал фанфары".

И имя теперь у Лагутиной Таля, и становится она дочерью старого десятника по укладке железнодорожных шпал Лагутина. И роль в книге у неё теперь совсем небольшая. По первоначальному плану Павка явно начинал влюбляться в Лагутину, почему и сделал в своём дневнике запись о том, что с Лагутиной у него "не всё в порядке". Эта трансформация, откровенно говоря, непонятна. Если бы персонаж совсем был удалён из книги - это было бы ясней, но Лагутиной даётся другая, почти эпизодическая роль, хотя любовь автора к девушке остаётся, в связи с чем он и выдаёт её за муж за близкого друга Корчагина - Окунева и делает её всё-таки тоже комсомольским вожаком, выступающим на конференциях.

Заметил, конечно, читатель и тот факт, что в рукописном варианте эпизода агент железнодорожного чека Шпильман задаёт Павлу вопрос о том, успели ли бандиты изнасиловать Лагутину, а Павел обрывает вопрос резким отрицательным ответом, посчитав вопрос нескромным любопытством, тогда как в опубликованном варианте этот вопрос задаёт Цветаев, который считает себя влюблённым в Анну Борхарт. В этом случае Павел не отвечает на вопрос, считая его просто оскорбительным. Когда произошли такие серьёзные изменения и почему? Этого, к сожалению, я пока сказать не могу.

Если сравнивать имеющиеся несколько страниц автографа этого эпизода с машинописным вариантом, то и там мы уже видим заметные изменения, словно, печатая на машинке кто-то сразу правил. Но это не так. Сначала, плохо расшифровываемый текст, записанный рукой Островского, переписывался добровольными секретарями, и, как видно из писем Островского, переписывался иногда в нескольких экземплярах, а потом передавался или пересылался для перепечатки на машинке. Значит, правился текст уже на этапе переписывания.

Из одного этого примера, а таких, при сравнении рукописи и опубликованного варианта, немало, можно увидеть, сколь титанически трудной была работа писателя над созданием своего романа. Из него понятно и то, что писатель сам трудился над этим произведением, и многое у него не сразу получалось. Писателя, безусловно, можно назвать героем своего времени, ибо он жил, преодолевая все свои многочисленные болезни ради одного - оставить добрый след на земле. Он сам жил так, к чему призывал читателей своим знаменитым афоризмом:

"...Самое дорогое у человека - это жизнь. Она даётся ему один раз, и прожить её надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жёг позор за подленькое и мелочное прошлое и чтобы, умирая, смог сказать: вся жизнь и все силы были отданы самому прекрасному в мире - борьбе за освобождение человечества"

А что мы видим сегодня? Кого мы назовём героями нашего времени? Тех, кто воспользовался ситуацией перестроечного момента в стране, успел захватить кусок пожирнее и составить себе капитал? Тех, о которых говорят: "Ну и молодец! Всех облапошил. Со своими миллиардами он теперь не пропадёт"? Или мы назовём героями воевавших в Чечне против своего народа? Или тех, кто умело скручивает руки молодых демонстрантов, отправляя их машинами в заключения? А может, мы включим в число героев нашего времени мелькающих на кино и теле экранах "паханов" мафиозных структур, о которых хорошо знает милиция, но не может арестовать по причине их тонкого ведения своих дел, связанных с заказными убийствами и ограблениями, когда виновников не находят хорошо оплачиваемые ими же правоохранительные структуры? На них что ли равняться современной молодёжи, не знающей, куда расходовать молодую энергию и силу?

Странно получается. В огромной стране, с несметными богатствами, стране почему-то при этом отстающей в своём развитии от более успешных западных, а теперь и восточных государств, имеются свободные рабочие руки, имеется молодая энергия юношей и девушек, не находящих себе применение по причине отсутствия для них работы, в этой стране с богатым опытом строительства новых заводов и городов никому не приходит в голову использовать юношеский задор, его героическую сущность в целях возрождения страны.

Позовите молодёжь не на тусовки в ночные бары с танцующими обнажёнными телами, не на пустозвонные развлекательные шоу, а на оздоровление лесных угодий, загаженных пьяными компаниями, на посадку новых лесов, на строительство многокилометровых дорог, так нужных России, на восстановление разрушенных сельских хозяйств с целью обеспечения страны стопроцентным собственным продовольствием, как это было в прежние годы, позовите молодёжь на добрые дела, и вот тогда появятся герои нашего времени, о которых напишут книги, снимут телесериалы, появятся поэмы и баллады.

 

 

 

 

 

 





Проголосуйте
за это произведение

Что говорят об этом в Дискуссионном клубе?
290629  2009-11-18 14:25:04
LOM /avtori/lyubimov.html
- "...Самое дорогое у человека - это жизнь. Она даётся ему один раз, и прожить её надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жёг позор за подленькое и мелочное прошлое и чтобы, умирая, смог сказать: вся жизнь и все силы были отданы самому прекрасному в мире - борьбе за освобождение человечества" Н. Островский

"А что мы видим сегодня? Кого мы назовём героями нашего времени? Тех, кто воспользовался ситуацией перестроечного момента в стране, успел захватить кусок пожирнее и составить себе капитал? Тех, о которых говорят: "Ну и молодец! Всех облапошил. Со своими миллиардами он теперь не пропадёт"? Или мы назовём героями воевавших в Чечне против своего народа? Или тех, кто умело скручивает руки молодых демонстрантов, отправляя их машинами в заключения? А может, мы включим в число героев нашего времени мелькающих на кино и теле экранах "паханов" мафиозных структур, о которых хорошо знает милиция, но не может арестовать по причине их тонкого ведения своих дел, связанных с заказными убийствами и ограблениями, когда виновников не находят хорошо оплачиваемые ими же правоохранительные структуры? На них что ли равняться современной молодёжи, не знающей, куда расходовать молодую энергию и силу?

Странно получается. В огромной стране, с несметными богатствами, стране почему-то при этом отстающей в своём развитии от более успешных западных, а теперь и восточных государств, имеются свободные рабочие руки, имеется молодая энергия юношей и девушек, не находящих себе применение по причине отсутствия для них работы, в этой стране с богатым опытом строительства новых заводов и городов никому не приходит в голову использовать юношеский задор, его героическую сущность в целях возрождения страны.

Позовите молодёжь не на тусовки в ночные бары с танцующими обнажёнными телами, не на пустозвонные развлекательные шоу, а на оздоровление лесных угодий, загаженных пьяными компаниями, на посадку новых лесов, на строительство многокилометровых дорог, так нужных России, на восстановление разрушенных сельских хозяйств с целью обеспечения страны стопроцентным собственным продовольствием, как это было в прежние годы, позовите молодёжь на добрые дела, и вот тогда появятся герои нашего времени, о которых напишут книги, снимут телесериалы, появятся поэмы и баллады." Е. Бузни

Так можно ли обойтись без кумиров? Особо одаренные, конечно, могут... А остальные? Как быть нам - сирым и убогим? Мы ж ничего не знаем, и не хотим... Нам скажут - мы верим, нам укажут - мы идем... Ну а ежели чего, тады канешна... Что уж тут поделать...

290633  2009-11-18 23:15:40
Бузни Евгений 290629
- Любимову. Кумиры нужны были всегда и всем. Нужны они и сегодня. Вопрос лишь в том, кто является сегодня кумиром и почему.Об этом речь.

290634  2009-11-19 00:26:59
LOM /avtori/lyubimov.html
- Бузни.

"сколько вот так можно? ╚Красные╩ приходят - ставят своих кумиров; ╚белые╩ приходят - ставят своих; серобуромалиновые - тоже ведь что-то там желают ставить. И до каких пор это может продолжаться?" ЮХ

Дорогой Евгений Николаевич, чтобы молодежь поверила благим призывам ВАШИМ - надо справедливые законы принимать, бандитов высокопоставленных развенчивать, прихватизацию пересматривать в законном порядке, конституцию соблюдать, а не ждать нового очередного передела... Словом, другую страну создавать, а не дурить людям головы своими комсомолами, Нашими, Вашими и прочими... и, прежде всего, постараться не врать. Вы этого хотите? Вы к этому готовы? А кто еще готов?

290636  2009-11-19 08:44:29
М.П. Нет
- Для Бузни И ЛОМа!(Я понял - Любимов Олег Михайлович?) Давно было сказано: Не сотвори себе Кумира! И мысль изреченная есть Ложь!

290637  2009-11-19 10:56:39
LOM /avtori/lyubimov.html
- Уважаемый М.П., Библию читывали, знаем, хорошая книжка, но противоречивая, говоря современным языком - альманах. И "Мысль изреченная есть ложь!" - тоже мысль, а значит, после изречения становится ложью... А жизнь не книга (хотя возможна метафора), у каждого она своя и прожить ее надо так (читай Н. Островского)... или не так... (посмотри вокруг). Впрочем, Евгений Николаевич скорее всего коммунист (во всяком случае в прошлом) и в Бога не верует...

290639  2009-11-19 11:36:26
Л.Лилиомфи
-

ЗНАЧИМОСТЬ, ГОСПОДА, ЗНАЧИМОСТЬ

Значимость, господа, значимость - вот что важно для нормального мужика. И ничего нет важнее значимости. А значит тяга к этому самому геройству, о коем незлым, тихим словом поминает уважаемый Е.Н., есть, по крайней мере, у десятков миллионов жителей России.

Кстати, что погнало деликатного А.П.Чехова на Сахалин?. Та же самая жгучая тяга к значимости нормального мужика. Опять же, другой классик с его - "Тварь ли я дрожащая или право имею?!" Разве это не из той же оперы?

А у Н.Гумилёва эта тяга к геройству вообще зашкаливала. Но тут Африка подвернулась и череда неслабых событий (война, революция и пр.).

А свой Сахалин и узкоколейку каждый из нас при желании сможет найти. И не надо нашу многострадальную верховную власть склонять к месту и бэз места. Примерно так мине сдаётся.

/ из Н - ска, 19 ноя 2009 /

290640  2009-11-19 12:24:10
LOM /avtori/lyubimov.html
- Л.Л.

Значимость бесспорно важна (свой пупок ближе), но зачем же так упрощать? Как будто кроме Фрейда никого и не было... А как же Юнг коллективное бессознательное... исторические задачи, геополитика, в конце концов...

А про Сахалин и узкоколейку очень точно подмечено... Каждый может найти... "Говорят, тонущий в последнюю минуту забывает страх, перестает задыхаться. Ему вдруг становится легко, свободно, блаженно. И, теряя сознание, он идет на дно, улыбаясь". (Петербургские зимы, Г. Иванов)

290656  2009-11-20 00:12:39
Бузни Евгений
- Уважаемому LOMу и всем остальным уважаемым. По поводу "Дорогой Евгений Николаевич, чтобы молодежь поверила благим призывам ВАШИМ - надо справедливые законы принимать, бандитов высокопоставленных развенчивать, прихватизацию пересматривать в законном порядке, конституцию соблюдать, а не ждать нового очередного передела... Словом, другую страну создавать, а не дурить людям головы своими комсомолами, Нашими, Вашими и прочими... и, прежде всего, постараться не врать. Вы этого хотите? Вы к этому готовы? А кто еще готов?" и по поводу вопроса о коммунисте.

Да я коммунист, не верю в бога и никогда не скрывал этого, даже когда меня предлагали снять с занимаемого мною довольно высокого поста. И на вопросы "Готов ли я стараться не врать, создавать новую страну, принимать справедливые законы, бандитов развенчивать?" могу ответить только "Да, хочу, готов и всегда стараюсь так делать и к этому стремиться". И уверен, что многие к этому готовы. Между прочим, сегодня в "Советской России" опубликовано обращение к народу Зюганова. Хоть и не совсем ново, но любопытно. Если поднимут высоко знамя и будут крепко держать, за ним многие пойдут.

С уважением,

Ваш Евг. Ник. Бузни

290658  2009-11-20 11:50:38
LOM /avtori/lyubimov.html
- Есть большое подозрение, что и Зю и Жирик получают зарплату в К или на Л... Ведь говорят-то они все хорошо, и правильно - обучены, профи... Но ничего ж не меняется. Точнее меняется, но в другую сторону... Вчера случайно подслушал на улице разговор двух девиц, по виду школьниц, замухрышки такие, так одна другой с некоторой даже гордостью рассказывала, что вот ее одноклассницы стали проститутками, но не какими-нибудь там, которые у дороги стоят, нет... дальше я не слышал...

Вот когда стали дворцы повсюду расти как на дрожжах, я думал, ну надо же, сколько детских садиков будет... и ошибся. Садиков все меньше, а дворцов все больше. Кто там живет? Не Зю ли с Жириком?

290659  2009-11-20 13:08:47
LOM /avtori/lyubimov.html
-

Вот совершенно замечательный комментарий к статье Зюганова http://www.sovross.ru/modules.php?name=News&file=article&sid=56498

Разместил Sergej ( 2009-11-19 03:38:56) Re: Путь России вперед, к социализму!

Прочитал призыв "Вперед, к социализму!" и не могу уснуть. Замечательная статья! Одна из лучших, написанных Геннадием Андреевичем в последнее время от имени ЦК КПРФ. Я вообще думаю, что в штабе партии сосредоточены лучшие литературные силы страны. Куда тягаться с ними "небритым социалистам", жириновцам или страдающим бледной немочью грызловцам.

Главное достоинство статьи: она никого никуда не зовет! Если, например, статья, приуроченная к выборам или акции протеста против повышения цен, побуждала меня встать с дивана и придти в назначенный день и час к месту сбора, то эта статья НЕ ТРЕБУЕТ НИЧЕГО.

Ни вставать с дивана, ни надевать сапоги, ни вооружаться знаменем, не брать с собой листовок, вообще ничего никуда не надо приносить. Пункт сбора и место явки тоже отлично зашифрованы.

Главное что от меня требуется, не вставая с дивана , "включиться в создание инструментов и условий для спасения Отечества". Иначе говоря - "широкого национально-патриотического фронта, и активно помогать в этом деле". Ну, создавать разные инструменты мне не привыкать - послесарил на своей жизни. Могу и гаечный ключ спроворить, и разводной, и топор на топорище насадить, и пилу "развести", да если партия потребует - и за вилы возьмусь. Но ни к топору, ни к вилам дорогой Геннадий Андреевич меня не зовет. И в этом - его и моя непобедимая сила!

290672  2009-11-22 21:16:42
Бузни Евгений
- LOMу. Дорогой Олег Михайлович! Если Вас никто никуда не зовёт, то в этом не сила, а их слабость. Я бы хотел, чтобы это поняли не только Вы, но и те, кто должен звать. Они, на самом деле зовут, но не очень внятно, а надо, как Маяковский - во весь голос. Вот к чему лично я призываю.

290673  2009-11-22 21:44:23
LOM /avtori/lyubimov.html
- Бузни

Дорогой Евгений Николаевич, меня зовут многие, но даже самому себе я верю нечасто.

290719  2009-11-28 09:53:26
В. Эйснер
- Евгению Бузни: Спасибо Вам, что вступились за Николая Островского, великого писателя и большого человека. "Как закалялась сталь" написана горячим сердцем по горячим следам. Если что и останется от той эпохи, то именно эта книга. Именно она дойдёт "через хребты веков и через головы поэтов и правительств".

Несмотря на все жестокости большевиков, они сумели народу цель показать. И люди верили, и шли за ними.

Сейчас - "разброд и шатание". Общенациональной идеи нет. СМИ лгут и двигают в народ жестокость, разложение и порнуху.(Здесь, в Европе, то же самое.)

Вы - атеист. Я - верующий. Но не думаю, что Всевышний будет нас разделять по этому принципу. Я думаю, для Него важнее как человек жизнь прожил, какие поступки совершал, и какие мог бы, но не совершил.

И ещё снимаю шляпу перед проделанной Вами большой работой, которая предшествовала написанию этого в высшей степени интересного исследования.

С уважением. В. Эйснер.

Русский переплет

Copyright (c) "Русский переплет"

Rambler's Top100