TopList Яндекс цитирования
Русский переплет
Портал | Содержание | О нас | Авторам | Новости | Первая десятка | Дискуссионный клуб | Научный форум
-->
Первая десятка "Русского переплета"
Темы дня:

Ещё многих дураков радует бравое слово: революция!

| Обращение к Дмитрию Олеговичу Рогозину по теме "космические угрозы": как сделать систему предупреждения? | Кому давать гранты или сколько в России молодых ученых?
Rambler's Top100
Проголосуйте
за это произведение
Inda

[ ENGLISH ] [AUTO] [KOI-8R] [WINDOWS] [DOS] [ISO-8859]


Русский переплет


Евгений Бузни

В долине Инда
(рассказы)

Таинственные холмики

Это правда, удивительно - путешествовать. Кажется всё давно открыто, обо всём написано, фильмы сняты, а как приедешь в новое место, всегда откроешь для себя что-то неожиданное, необыкновенное. Умей только видеть. Я вот сколько раз уже приезжаю на берег Аравийского моря, пожалуй, каждую неделю почти два года, и во всякое появление нахожу для себя что-то такое, чего раньше не видел. Иной человек скажет: "Ну что тут удивительного? Море как море - вода солёная и всё. Ан нет, друзья, не всё.

Море везде разное. Берега Аравийского моря совсем не такие, как у Бенгальского залива, да и берега у Карачи, где я сейчас нахожусь, совершенно не похожи на те, что, скажем у Могадишо или Бомбея. Впрочем, я не собираюсь сейчас сравнивать пляжи и оценивать достоинства того или иного района, ведь сегодня мой рассказ о неожиданных встречах, о таинственных холмиках на песчаном побережье Аравийского моря.

Нет-нет, только не ищите открытий в городе. Цивилизация и первозданная природа пока плохо совместимы. Уйдите километров тридцать-сорок южнее за порт Бин-Касим в ту сторону, куда тысяча двести с лишним лет назад впервые пришли на своих вёсельных кораблях арабские мусульмане-завоеватели под предводительством Мухаммеда-Бин-Касима. Одержав внушительную победу над местными индусами, они построили здесь крепость. Стены её сохранились до сих пор, только подплыть к ним даже на плоскодонке теперь невозможно. Отступил океан, подняв из своей пучины за века многие острова, преграждающие теперь доступ длинным бесконечным гребням открытых вод к некогда грозной неприступной крепости первого в Азии мусульманского города.

Да, земля постепенно поднимается из океанских вод, обнажая новые острова. Известно, что даже Гималайские горы, находящиеся на севере Пакистана,за год "подрастают" на два с половиной - три сантиметра, становясь всё выше и неприступней над океаном. Вот и в районе Банбхорской крепости вылезли лысыми головками острова, преградив путь океанским штормам к древним стенам мусульманской обители. Только сложной системой проливов можно добраться сюда из океанских глубин. Впрочем, это никому не нужно. Порт Бин-Касим принимает грузовые суда, а порт в Карачи - пассажирские.

Старый город был занесен толстым слоем песка и забыт людьми на многие сотни лет, пока в начале этого века не пришли сюда археологи. Но труд их кропотлив и долог, открытия делаются не скоро, и тысячи туристов со всех концов земли не едут пока в этот кажущийся всеми заброшенным уголок земли. Сами пакистанские жители не находят удовольствия в морском купании, поэтому километры и километры песчаных берегов не заполняются весёлыми голосами играющих в воде ребятишек, не покрываются телами загорающих на солнце взрослых. Эти изумительные пляжи пусты. Но давайте пройдём по ним внимательнее и мы увидим, что каждый кусочек незнакомой земли живёт своей жизнью.

Лучше всего появляться здесь во время отлива. Хотя это зависит от того, что вы хотите увидеть. Если у вас есть желание познакомиться поближе с дельфинами, приходите в сильный прилив, когда море добирается до самого подножия крутого берега и, конечно, пораньше, до рассвета. Тогда, едва начнёт светать, и из-за загривка ближайшего острова вдруг плеснёт в небо красной разливающейся краской восходящих лучей солнца, вы можете увидеть совсем рядом в воде, всего в двух-трёх метрах от вас мощные спины дельфинов. Они плывут парочкой, а то и целой стаей, показываясь и тут же прячась под водой. Днём их тоже можно увидеть, но значительно дальше. К людям они ещё не привыкли и опасаются приближаться. Крупные акулы не любят мелкие воды, да и с дельфинами отношения у них напряжённые, поэтому мы их здесь ни разу не видели. Что же касается других обитателей местных пляжей, то их всё же лучше наблюдать в отлив.

Приливы и отливы для океанских берегов дело обычное. Два раза в сутки море наползает на песок, поднимаясь иногда на три метра, а то и выше и дважды уходит восвояси, обнажая огромные площади, кишащие жизнью. Вот улитки - круглые завитушками и остренькие, как колпачки, на спрятанных под панцирями ножках бегут, торопятся за уходящей водой. А как же? Съедят ведь, если останешься на суше, или высохнешь от палящего солнца. Другое дело крабики. Маленькие, проворные, с одной главной клешнёй больше них самих по размеру, они всегда могут спрятаться от опасности в любую из сотен маленьких отверстий, которыми усеян весь берег. Как только по песку идёт человек, утопая по щиколотки в ещё не затвердевшей жиже, или летит, приближаясь, птица, крабики немедленно исчезают в своих норках, но стоит врагу слегка удалиться, как тут же словно расстелили тканый ковёр с узорами: неожиданно то там, то здесь появляются сначала осторожно десятки клешней из земли, а затем выползают и сами их обладатели, ярко выделяясь своей белизной на сером ещё от воды песке. Недолго удаётся погреться на солнышке, так как кто-нибудь да появится снова поблизости, вынуждая маленьких пляжников быстро ретироваться в тесные песочные домики. Так и живут они, то выползая, то прячась, до наступления прилива или ночи. А там другой режим.

Кое-где длинными морщинками тянутся по песку бороздки. Это морские черви уползают вдогонку за морем, оставляя непрерывный след. Иногда вы можете успеть увидеть их, растягивающиеся шнурками чуть ли не до полуметра. Им опаздывать уж никак нельзя. Без моря они сразу высохнут под беспощадным солнцем. Тропики-то начинаются совсем рядом, не более ста километров отсюда, и температура летом в тени, даже охлаждаемая морским дыханием, поднимается до сорока пяти градусов. Как же тут выдержать такому червю? Если же морщинка в песке пошире - не иначе, как перед вами проползла, успешно скрывшись от глаз наблюдателя, ядовитая, но пугливая змея. Не любит она встреч с человеком.

Уходя, море оставляет за собой множество солёных луж и озёр в небольших впадинках и ямках. Солнечные лучи попадают в них и отскакивают яркими прожекторами. Хочется увести глаза в сторону от нестерпимого блеска одной из лужиц, но сверкающий прожектор неожиданно рассыпается на сотни, тысячи маленьких искорок. Что случилось? А всё очень просто - незамеченное вами чёрное существо плюхнулось в воду, скрываясь от человека, и разбило её гладкую зеркальную поверхность.

Посмотрите внимательнее вперёд подальше и заметите, что там, услышав ваши чавкающие шаги, буквально скачут по мокрому песку десятки рыбок не рыбок, но очень похожих на них существ. Туловище гладкое заканчивается рыбьим хвостом плавником, ещё два плавника по бокам у самой головы, которые на суше служат своеобразными ногами, ну так, как у тюленей ласты, только тюлени огромны, а эти морские животные в лучшем случае займут по длине ладонь, а в большинстве своём, конечно, меньше. Опираясь на плавники и отталкиваясь хвостом, "чёрт", как мы его тут называем за чёрный цвет, относительно большую пучеглазую голову и необыкновенную юркость, может быстро передвигаться прыжками и, найдя первое же соответствующее его размеру отверстие в песке с лужей или без, мгновенно скрывается в нём и, пробравшись скрытыми ходами, вылезает в другом месте, поближе к морю, и вот уже он мчится к воде, чтобы уйти на секунды вглубь. Долго под водой он находиться не может, и потому скоро можно увидеть его, торопливо плывущим к берегу.

Зацепившись за дно плавниками, он выставляет голову из воды, отдыхая и наблюдая жизнь мелкими бусинками глаз. С приближением опасности вновь скрывается под воду и может даже отплыть от берега, но очень недалеко. Если же пытаться гоняться за ним по воде, то он точно юркнет от вас в сторону и зароется незаметно в песок, где уж никак не найдёшь его. Иногда эти чертята, которых, впрочем, местные жители называют "джига", собираются стайками у самой кромки воды, выставляя на воздух длинный ряд чёрных головок. Это случается в сильный прилив, когда всё пространство песчано-илистого берега с многочисленными норками-ходами залито морем до самых крутых откосов берега. Тогда самым большим любителям отливов, его постоянным обитателям приходится безропотно ждать, когда океан, накатившись на берега, выдохнувшись, начнёт откатываться обратно. Океан словно собрался в огромном блюдце земли, которое качается чьей-то искусной рукой, переливая содержимое от одного края к другому, создавая на одном краю приливы, на другом отливы и наоборот.

Но вот мы приближаемся к нашему любимому песчаному пляжу. Он несколько полого спускается к морю, поэтому на нём не задерживаются воды, не отстаивается ил, зато постоянно намывается песок, делая этот небольшой кусочек берега прекрасным местом для отдыха, где можно полежать на горячем песке, не боясь поцарапаться острыми раковинами, которых полно на более ровных илистых побережьях, и не испачкаться морскими наносами и отложениями. Здесь можно поискать красивые морские ракушки.

Заходя в чистую волну, не удивишься, обнаружив у самых ног стайки длинных узких или напротив круглых и плоских рыб, поймать которые, разумеется, не удастся, хоть они совсем рядом. Там, где пляж, вылезая из моря, упирается в крутую стену берега, растут небольшие кустики с широкими круглыми листьями. Это крайняя граница, куда может добраться во время прилива море. Сейчас оно отступило и можно ложиться загорать. Но что такое?

На нашем пляже беспорядок: целая вереница песчаных холмиков выстроилась вдоль берега. Аккуратные остренькие колпачки песка и возле каждого по одному весьма приличных размеров отверстию, привлекающему загадочной чернотой. Кто там спрятался? Что за архитектор?

Рассматриваем холмики поближе. Между ходом в песок, а это, конечно, норка, и холмиком на песке словно царапины. Такое впечатление, что кто-то лез и задними лапками песок отбрасывал - вот он и собрался в холмик. Стало быть, это не змеиная нора и потому уже не так страшно. Но кто же тогда? Хорёк? Их здесь нет. Выдра? Она тоже у реки водится. Может, черепаха? Но она больше и, откладывая яйца в песке, сама в него не зарывается.

Несколько дней, приходя сюда к холмикам, перебирал я в памяти всяких четвероногих грызунов, но ни один не подходил либо размерами, либо своим образом жизни. Ну, разве можно устраивать жилище в песке возле самого моря, которое вот-вот может добраться сюда и залить?

- Стоп, - сказал я друзьям однажды. - Тот, кто построил себе здесь дом, наверняка знает о море и не боится его. Почему бы не залить норку водой сейчас, словно оно уже пришло? Тогда, быть может, обитатель норки появится?

Идея всем понравилась. Снимаем с голов резиновые шапочки для купания, набираем в них воду и начинаем заливать отверстие. Принесенное нами море пенится, заполняя чёрный ход, и готово вылиться на песок нам под ноги, как вдруг что-то хлопнуло, будто открылся клапан, и вся вода, урча, резко ушла вниз, а вместо неё, быстро перебирая лапами, прямо на нас выскочил огромный краб. Наша затея ему не пришлась по вкусу. Воинственно подняв клешню, он храбро кинулся к моей босой ноге.

От неожиданности я отскочил, а ему только того и надо было. Бочком-бочком, с поднятой одной клешнёй, готовой отразить нападение, смелый воин теперь сам обратился в бегство. Не успели мы опомниться от неожиданности, как её главный виновник уже скрылся в волнах. Вот кто, оказывается, прятался в норках таинственных холмиков. Вот кто их построил.

Так и запомнили мы этот приход на пляж, как день открытия тайны наших таинственных холмиков. Возвращаясь, мы видели, как обычно по обезвоженному участку берега бродит рисовая цапля, вся почти чёрная с белым галстуком на длинной шее. В самой воде, постоянно смотрясь в море, как в зеркало, не спеша прохаживается её родственница серая цапля, значительно красивее и богаче своим празднично белым одеянием. Да она и постройнее рисовой цапли.

Когда хочешь приблизиться к серой цапле, она сначала подпускает тебя, а потом начинает потихоньку удаляться, кося назад глазами, осторожно поднимая и высоко переставляя красивые длинные ноги. Бывало, что она позволяла мне долго идти с нею в одном направлении, только она по воде, а я по берегу. Щёлканье моего фотоаппарата её не очень беспокоило, но стоило мне однажды сделать неосторожно ещё шаг поближе к ней, и птица беспокойно повернула голову в сторону моря, распахнула крылья и вот уже бежит, разгоняясь, и несётся по воздуху, выгнув вперёд шею, сложив ноги назад, а по воде расходятся круги от того места, откуда она оторвалась в спасительный полёт.

Встречаются в здешних местах и красивые с оперением пепельного цвета соколы, за которыми охотятся браконьеры. Эти птицы-охотники стоят дорого, но отлов их запрещён.

Над морем, как и везде, носятся белые чайки и чёрные длинноносые бакланы. А как-то по пути на пляж я увидел вдали большую белую птицу и не поверил, что это цапля. Приготовив аппарат на всякий случай, стал медленно приближаться к ней, стараясь осторожно без шума вынимать ноги из вязкой грязи.

Однако крылатая невеста в белом оперении, разумеется, давно заметила моё приближение, но ещё не осознала, чем это ей грозит, и потому стояла спокойно. Расстояние между нами сократилось метров до пятнадцати, и теперь я отчетливо видел, что передо мной не цапля. Она была значительно выше, красноватые ноги стройнее, большой толстый клюв загнут. Не веря своим глазам, я хотел приблизиться ещё, хотя видел, что птица беспокойно поворачивает голову. Цапли подпускали значительно ближе. Но эта птица дорожила собой больше. И было отчего.

Я сделал ещё шаг и провалился в илистую грязь по самое колено. Попытавшись вытащить ногу, увяз и второй. Безнадёжно смотрю вперёд. Вылезать некогда. Объект моих съёмок не ждёт. Её крылья развёрнуты, и в глаза мне плеснуло розовым цветом, словно опять заалел восход солнца на синем небе. Да, это была птица фламинго, уносящая своё пламя ввысь.

Сфотографировать её не удалось. Посмеялся надо мной обманчивый морской берег. А встретить фламинго на море - большая редкость. Во всяком случае, второй раз мне не пришлось. Это был один день, который я назвал днём фламинго. Потом были другие. Например, день летящих колючек, когда ветром по всему берегу разнесло колючки с кустарников. Эти колючки, собственно, являются семенами, из которых вырастают новые кусты. А наступать на колючки босиком очень неприятно, так что в этот день или дни лучше ходить по берегу в обуви. К счастью, это происходит раз в год. Вспоминается день встречи с верблюдами, которые важно и независимо шествовали мимо нас, не проявляя ни малейшего интереса к незнакомцам. Лишь маленький верблюжонок, любопытный, как все дети, направился прямиком ко мне, чтобы сунуть свой нос в фотоаппарат. Ну что ж, видимо, и животный мир хочет идти в ногу со временем, и молодёжь его не чуждается техники.

За днём встречи с верблюдами следовали день зелёных маленьких попугаев, день атакующих крабов, день штормового ветра, песчаной бури, день археологических находок, штилевой погоды и много других не менее интересных дней. Но с особой теплотой и радостью я вспоминаю день таинственных холмиков, потому что он оказался самым неожиданным.

Карачи город Калачи

Название города непонятно. Но если бы читатель поехал на экскурсию по этому чрезвычайно запутанному городу, то ему могли бы рассказать историю, как когда-то в давние-давние времена, когда в этих краях и близко ещё не было арабов, жила в маленькой рыбацкой деревушке красивая девушка по имени Калачи. То, что она была красива - это одно, а то, что умела прекрасно танцевать - совсем другое.

Сотни рыбаков из других деревень, пилигримы, путешественники, поэты и бродячие музыканты добирались сюда, чтобы только посмотреть, как танцует их любимая красавица Калачи. И когда собирались пойти или поехать к ней, то говорили: ⌠Я к Калачи■. Так и закрепилось это имя за деревушкой, которая стала постепенно расти, но только в середине прошлого века, благодаря появлению английского путешественника Ричарда Фрэнсиса Бёртона, перенёсшего столицу тогдашнего Синда из Хайдарабада на берег океана, Калачи превратилась в громадный город, произносимый, быть может, с тех самых пор Карачи.

Второй по значению город Пакистана, бывший его столицей до 1965 года, когда закончили подготовку Исламабада к приёму столичного титула, занимает второе место в мире по числу дорожно-транспортных происшествий и первое по числу их смертельных исходов. Причина не в том, что здесь не умеют ездить - водители довольно опытные, как и во всех крупных городах мира - и не в том, что улицы узкие - есть немало широких, если не проспектов, то трасс, проходящих по городу - причина в перенаселённости людьми и транспортом. И это первое, пожалуй, что бросается вам в глаза. Но не только это.

Как-то апрельским днём частный микроавтобус нёсся на большой скорости, обгоняя другие машины, не обращая внимания на красный глаз светофора, кричащего своим оком об опасности трагедии. И она свершилась. Две девушки, спешившие на занятия в расположенный рядом женский колледж, внезапно оказались под колёсами автомобиля на самом переходе в то счастливое время, когда для них горел зелёный свет. Одна из двух умерла мгновенно. Шедшие с ними, но оказавшиеся более удачливыми, подруги сквозь стоны и плачи стали требовать наказать виновного водителя. К девушкам стали присоединяться другие студенты.

Прибывшая к месту происшествия полиция, решив быстро покончить с инцидентом, начала разгонять собравшуюся и бушующую гневом молодёжь дубинками и слезоточивым газом. И этот порядок по-пакистански никого не удивил, ведь всем здесь известно, что владельцами микроавтобусов в Карачи в основном являются высшие полицейские чины, чем и объясняется безнаказанность их водителей, совершающих преступления.

И, тем не менее, в этот раз весь город взбунтовался: двое суток улицы Карачи находились, словно в осадном положении, переворачивались и сжигались частные автомобили, разбивались камнями стёкла автобусов, попутно громились банки и магазины, навстречу пулям и дымовым шашкам полицейских с крыш домов и из-за стен летели кирпичи. Группы молодых парней применяли тактику внезапных налётов с быстрым отступлением. Начались настоящие уличные бои.

Каждые две минуты в госпиталь университетского района Лаликобада поступали раненые и убитые. Среди них оказался один из блюстителей порядка. В поисках него озверевшие полицейские ворвались в госпиталь, избили возмутившихся их поведением врачей, заперли медицинский персонал в одной из комнат и бесчинствовали в палатах.

Для наведения порядка в город ввели войска. Но почти месяц в отдельных районах Карачи сохранялся комендантский час. К смерти одной девушки, вызванной халатностью водителя, добавились сотни убитых и раненых в столкновениях с полицией.

Одному студенту из тех, кто швырял камни в охранников порядка, задали вопрос:

- Почему столь нередкий для Карачи с его восемью миллионами населения, города, по улицам которого носится почти шестьдесят процентов транспорта страны, случай попадания человека под машину вызвал такую бурную реакцию?

И он ответил:

- Разве дело в смерти одной девушки? Мы поднялись с протестом в защиту тех, кто жив, против произвола полиции, против равнодушия правительства к условиям нашей жизни, против военного режима, не позволяющего судам быть справедливыми, против банков, которые помогают только богатым, против владельцев магазинов, обманывающих и грабящих народ. Мы были против сегодняшнего правительства. Да и не мы одни.

Минуя высокие плоскокрышие здания, мечети с острыми шпилями минаретов, монументы и памятники, торговые ряды, набитые сидящими прямо на земле продавцами и снующими между ними покупателями, объезжая выбегающих почти на середину дороги мальчишек с пачками свежих газет в руках и хромающих на костылях калек, сующих в окна легковых автомобилей богачей обнажённые обрубки рук за подаянием, по улицам Карачи неторопливо едет открытый джип, позволяя обгонять его тойотам и крессидам, лэндроверам и сузукам. На двух боковых скамейках кузова с касками на головах и автоматами в руках, в зелёных формах несколько темнее цвета национального флага страны, сидят солдаты. Лица напряжены от тревожного ожидания. Посередине между рядами сидящих на специальном возвышении установлен пулемёт. Ствол его, поворачиваясь время от времени, легко проходит над головами солдат, а пулемётчик весь во внимании за тем, что находится под его прицелом.

Машина с вооружённым до зубов подразделением проезжает под раскинувшимся над улицей широким белым транспарантом. Горячий ветер порывами тщетно пытается сорвать крепко прикреплённое полотно, и оно хлопает громко, привлекая звуком к себе внимание прохожих. В минуты слабости ветра плакат провисает и тогда можно понять, что на нём нарисована большая керосиновая лампа - символ одного из наиболее вероятных кандидатов в национальную ассамблею Пакистана.

Таких транспарантов, как вы легко замечаете, на улицах великое множество. На обшарпанных стенах домов, легковых автомобилях, автобусах и грузовом транспорте бросаются в глаза изображения пакистанского берета, ножниц, чайника, топора, велосипеда и других хорошо известных каждому простому пакистанцу предметов быта. Всё это символы разных кандидатов. В стране проходят выборы в национальную и провинциальные ассамблеи. Восемьдесят процентов населения за почти сорокалетний период самостоятельного развития страны после освобождения из-под английского господства так и не стали грамотными, поэтому во время голосования им по-прежнему нужны символы кандидатов. Вопрос только в том нужны ли такие выборы? Но кто их спрашивает?

Вообще выборы и то, как они проводятся в стране - это зеркало всей жизни. Посмотрите, что было в Советском Союзе во время выборов. Они характеризовались... кто-то немедленно скажет: ⌠отсутствием демократии■. А давайте не будем спешить с выводами. Откроем окно нашей квартиры в день выборов.

Миллионы людей, это обычно девяносто восемь или девяносто девять процентов зарегистрированных избирателей, идут к избирательным участкам празднично одетыми семьями, с улыбками, посмеиваясь над тем, что сами иногда не знают, за кого идут голосовать, но идут и голосуют. Тысячи избирательных участков встречают их пионерами, отдающими при встрече салют. В холлах школ или дворцов культуры, где обычно организовывались участки, висят программы мероприятий в день выборов: концерты самодеятельности, выступления профессиональных артистов, кинофильмы, лекции, встречи с интересными людьми, песни и танцы, и уж, конечно, буфет с пивом, шампанским, водочкой и бутербродами с красной икрой, а для детей конфеты и мороженое. Да, на выборы шли с детьми. Праздник есть праздник для всех. Больных объезжали по домам с урнами. Сколько же людей по всей стране в больших и малых городах, в деревнях и посёлках совершенно бесплатно занимались организацией выборов, обходя дом за домом, квартиру за квартирой, чтобы всё-таки каждый знал кого, когда и зачем выбирают? Хорошо, пусть не всегда люди знали своих кандидатов. Не делали они выбор из десятков одного. Пусть это не казалось демократичным. Тут было над чем подумать и исправлять. Но люди верили, по крайней мере, в то, что выборы не дадут ухудшений в их жизни, что завтра они так же придут на работу, а послезавтра получат за неё зарплату. Это казалось незыблемым, стабильным, непоколебимым. Почти каждый год кого-нибудь выбирали, почти каждый год - это были праздники.

За почти сорокалетнюю историю независимости Пакистана это были третьи по счёту выборы гражданского правительства. До этого, правда, первые всеобщие выборы прошли в 1965 году, но избранником оказался адмирал Мухаммад Айюб-хан, который вскоре ввёл военную диктатуру. Первые гражданские выборы состоялись в 1970 году, после которых всего через три месяца кабинет министров был распущен, политические разногласия привели в конце года к военному конфликту, президент Яхья-хан вынужден был подать в отставку, передав правление Зульфикару Али Бхутто, новое государство Бангладеш откололось от Пакистана.

Следующие выборы имели место в марте 1977 года. На избирательные участки пришло шестьдесят процентов избирателей. Почти шестьдесят процентов из них проголосовало за партию пакистанского народа во главе с Зульфикаром Али Бхутто, человеком, осуществившим за шесть лет правления немало демократических преобразований, ослабившим влияние ислама, укреплявшим государственный сектор экономики, одновременно поощряя частное предпринимательство. Страна вышла за эти годы из тяжёлого экономического кризиса, оживлённее стало в торговых рядах и производственных цехах, профсоюзы, получившие больше прав, вздохнули свободнее, появилось бесплатное лечение и учёба для бедных, женщина впервые стала снимать с головы паранджу.

Но, терпевшие крупные убытки большие денежные мешки не соглашались с такой постановкой жизни и, спустя не более четырёх месяцев после выборов, пятого июля 1977, года произошёл военный переворот, к власти пришли опять военные, возглавляемые генералом Мухаммадом Зиёй уль-Хаком. Не прошло и двух лет, как он по военному обезглавил своего противника Бхутто, возвратил исламские законы, запретил женщинам открывать свои лица, запретил партии, учредил военные суды, ввёл публичные телесные наказания, объявил себя президентом, но и главным командующим войсками.

Следующие выборы состоялись лишь весной 1985 года. Однако нынешний генерал-президент решил учесть ошибки своих предшественников, и для того, чтобы выборы завершились в строгом соответствии с его желаниями, подготовка к ним велась тщательно в обстановке полной секретности, прячущейся за многочисленными рекламными выступлениями президента.

Первой его предвыборной задачей было убедить народ в том, что тот хорошо живёт. И президент начал неустанно повторять со светящихся телевизионных экранов - этих умелых гипнотизирующих лгунчиков, что Пакистан - самая образцовая страна Азии, и никто из его людей не ложится спать голодным.

Ну, несомненно, президент прав, особенно в последнем - разве можно считать человека голодным, если ему удалось в этот день съесть чапати. То бишь лепёшку хлеба? А если не удалось, и человек умер, то тем более он не ляжет уже спать голодным.

Президент утверждал, что именно сельское население стало жить лучше, и никто теперь его не эксплуатирует. И с этим можно было бы согласиться, если закрыть глаза на то, что во многих деревнях по всей стране нет школ, больниц, электричества, водопровода, а в глиняных лачугах без окон ютятся семьи из десяти человек, детям которых предоставлена единственная радость - вываляться в пыли и выкупаться в мутном озерце, из которого пьют воду до и после стирки белья в том же водоёме. Разумеется, не у всех так плохо. Есть деревни, где имеются колодцы, порой один на пятьсот домов.

Фермеры, которым принадлежат эти земли, страдают не очень, поскольку сами живут в городах, лишь изредка наезжая, чтобы забрать свои две третьих урожая, да распределить оставшуюся одну треть прибыли на десяток другой крестьян.

Розовые очки, которые президент пытался надеть на телезрителей и радиослушателей, не могли сделать людям сладкий хлеб из горького, большую зарплату из маленькой, не могли заставить дула автоматов казаться розами в руках цветущих улыбками солдат.

Но президенту хотелось выглядеть демократом. И он решил легализовать своё президентство, заручившись поддержкой народа. С этой целью был проведен всенародный референдум, на котором был предложен довольно сложный вопрос, суть которого сводилась к двум вопросам: Первый - ⌠Нравится ли проводимая в стране политика исламизации?■ И второй - ⌠Хотите ли передачи власти гражданскому правительству?■

Хитрость заключалась в том, что один вопрос исключал собой другой, так как именно проводимая в стране военными насильственная исламизация не нравилась народу, стало быть, тут хотелось сказать ⌠нет■, и он, конечно, хотел передачи власти гражданскому правительству, то есть тут хотелось сказать ⌠да■, но ответ на эти два вопроса, записанных в бюллетене, требовался лишь один: ⌠да■ или ⌠нет■. Последнее, как справедливо отмечала пакистанская пресса, было явно исключено, так как все хотели перехода к гражданскому правительству. Так что фактически все и ответили ⌠да■. Но главный подводный камень, заложенный в мутные воды этой политической махинации, заключался в том выводе, который делался по результатам референдума. Положительный ответ на поставленные вопросы, оказывается, означал избрание Мухаммада Зия уль-Хака президентом страны на пять лет. Вот уж поистине, как говорят на Руси и Украине: в огороде бузина, а в Киеве дядька.

Многим такая выходка самозваного президента не понравилась, а потому, не смотря на выставленные на показ дула пулемётов и автоматов, на референдум пришло менее сорока процентов населении, но это не помешало власти торжественно заявить, что народ избрал своего президента.

Теперь были объявлены выборы в национальную ассамблею. А дабы они прошли спокойно, лидеры оппозиции, выступавшей за отставку президента, арестовывались сроком на девяносто дней, время достаточное для проведения выборов. 25 февраля, на месяц раньше намечавшегося дня, в восемь часов утра они начались, так называемые, выборы.

Более тысячи кандидатов оспаривали двести девять мест в руководстве страной. Далось это им не дёшево. Кому-то пришлось продавать свои земли, кому-то искать другие источники, чтобы оплатить предвыборные расходы. Но овчина стоила выделки, и деньги щедро платились за рекламу собственной личности, транспортные расходы избирателям в день голосования, проведение вечеров знакомства с бесплатным чаем и угощениями потенциальных избирателей. И, наконец, деньги платились наличными за каждый голос.

Некоторые кандидаты рассылали письма с приглашением на избирательный участок и вкладывали в конверт новенькие ассигнации достоинством в десять и более рупий. Иным платили в день выборов, на избирательном участке. Политикой интересовались далеко не все, но многим хотелось получить деньги даром. Они приходили, брали с деньгами бюллетень и подставляли большой палец для нанесения краски, чтобы оставить им свой отпечаток вместо подписи, которую не мог поставить ввиду полной неграмотности. Но иной из неграмотных в части письма, оказывался очень грамотным в том, как получить лишние деньги. Проголосовав за десять рупий один раз, он подходил за второй десяткой, подставляя теперь большой палец другой руки, или тот же самый, но вымытый бензином за углом избирательного участка.

Находились и более изобретательные способы заработка в день выборов. Избирателю нужно было проявить небольшую ловкость рук и, обманывая наблюдателей, опустить в урну для голосования вместо бюллетеня чистый лист бумаги, после чего подойти к кандидату с бюллетенем, в котором уже проставлен штамп против его символа, и тут уж просить от будущего властителя, сколько получится. Как говорится: деньги на бочку и мой голос будет твой.

Но так поступали, конечно, не все. Большая часть населения просто не участвовала в выборах. Часть возмущалась, выходя на демонстрации, поджигая избирательные участки. В ответ по всей стране в крупных городах Лахоре, Равалпинди, Пешаваре, Карачи, Хайдарабаде дымились шашки со слезоточивыми газами, избивались и расстреливались демонстранты, производились аресты. А в это время президент, встряв своим изображением в экран телевизора, говорит без тени смущения:

- Я доволен ходом избирательной кампании. Выборы проходят относительно спокойно и выше моих ожиданий хорошо.

Проезжая по одной из широких улица Карачи, вы можете увидеть три не совсем обычные колонны, водрузившиеся в центре площади посреди зелёной клумбы. У оснований колонн хорошо заметны три слова, символизирующих главные идеалы пакистанцев: ⌠Unity■, ⌠Faith■ и ⌠Discipline■, а если перевести, то: ⌠Единство■, ⌠Вера■ и ⌠Дисциплина■. Но, по словам самих же жителей этой страны слово ⌠Единство■ потеряло смысл с выделением бенгальцев в отдельное государство и стремлением других регионов сделать то же самое. Вера в аллаха, конечно, ещё есть, а в государство давно пропала. Что же касается дисциплины, то её никогда не было, и она вряд ли появится. Так что эти колонны остаются всего лишь памятником несбывшихся мечтаний политиков.

Когда есть время и желание, гостей Пакистана направляют по улице Мухаммеда Али Джинны к его мавзолею. Здесь никто не спорит, оставлять ли на центральной площади мавзолей, в котором покоится прах человека, чьи идеалы никогда не были воплощены в жизнь. Он был основателем и духовником Пакистана.

Четырнадцатого августа тысяча девятьсот сорок седьмого года, в день предоставления Пакистану независимости, Мухаммед Али Джинна, которого до сих пор в стране называют отцом нации, говорил собравшемуся ликующему народу, что отныне всё принадлежит простым людям и судьба нового государства в их руках. Он обещал стране процветание, равенство для всех, свободу и счастье. Всего год он пытался осуществить свои идеи на практике, но тяжёлая болезнь, о которой знали только три человека: он сам, его лечащий врач и любимая сестра Фатима √ досрочно оборвала его жизнь. Вместе с нею огнём и мечом военных режимов оборвались надежды и чаяния пакистанского народа.

Но, тем не менее, с тех самых пор в центре крупнейшего города Пакистана, заметный издали со всех сторон в окружении вечно немых и не предающих стражей √ прекрасных королевских пальм, стоит мавзолей Джинны, молчаливо взирая на не иссякающий поток посетителей, приходящих и приезжающих сюда ежедневно. Крестьяне и фермеры, рабочие и служащие, журналисты и политики идут к мавзолею, поднимаясь по его широким ступеням, не только для того, чтобы увидеть ритуал смены караула, стоящего по четырём углам словно возносящегося к небу мраморного купола, но и для того, чтобы мысленно поклониться человеку, который мечтал видеть иным сегодняшний Пакистан, и, наверное, спрашивают: "Почему же она не такая их жизнь, как мечталось?", но он не может уже ответить.

Улица Мухаммеда Али Джинны √ главная транспортная артерия города, где чувствуется его дыхание. Два мощных потока машин движутся навстречу друг другу. Их стремительное движение останавливается красным светом светофора на перекрёстках, на каждом из которых нищие калеки смело вступают на проезжую территорию, отданную им на несколько мгновений, чтобы успеть из кое-где открытых окон автомобилей получить несколько бумажных рупий или звенящих монет. Они точно знают своё время, и, когда поток, напружинясь ожиданием, наконец, рвётся опять вперёд, костыли и деревяшки успевают выбросить их обладателей на безопасную зону центра или тротуара.

В местах, где машины разворачиваются, меняя направление движения, царствуют мальчишки. Это их район боевых действий. Они не канючат и не причитают. Напротив √ их действия веселы и требуют большой энергии. Подростки разного возраста отходят по центральной части подальше от разворота и садятся на парапет в ожидании приближающейся от перекрёстка ревущей колонны легковых автомобилей. Как только у крайней шеренги загорается сигнал поворота, мальчишки вскакивают и начинают бежать во всю мочь рядом с сузукой, крессидой, фордом, но, вскоре отстают, а эстафету принимают их напарники, которым удаётся сопроводить машину до самого разрыва парапета, разделяющего левую сторону дороги от правой.

Тут транспорт, как правило, замирает в надежде дождаться удобного момента, когда можно будет выскочить на другую сторону шоссе и отправиться в обратном направлении. Тогда-то и происходят основные переговоры уличных детей с удобно устроившимися в салонах пассажирами и водителями, когда запыхавшаяся от гонки преследованием ребятня, ни мало не смущаясь, просовывают свои тела чуть не на полкорпуса в окна автомобилей, уговаривая сидящих дать им несколько рупий, и, получив или не получив желаемое, одинаково весело усаживаются на задок машины, как если бы она была их собственной, прокатываются метр-два, соскакивают, одобрительно шлёпая по лакированной поверхности корпуса, и мчатся назад на исходную позицию, чтобы вновь испытать удовольствие от гонки за следующим авто.

На дороге образовался затор. Кому-то из водителей не терпелось, и он во время разворота выехал на встречную полосу под прямым углом перед мчащимся прямо на него транспортом. Скрип тормозов, резкие отвороты, застопорились одни машины, за ними следующие, падают от резкой остановки мотоциклы, громко сигналят набитые пассажирами автобусы, заливаются переливчатыми сигналами такси, дорожная пробка уплотняется. Только пешеходы да велосипедисты, пользуясь случаем, спокойно протискиваются между обычно скоростным, а сейчас беспомощным транспортом, и идут по своим делам.

Пробка как пробка. Появляется полиция, и затор скоро рассасывается, и тогда появившимся на тротуаре женщинам в чёрных и голубых паранджах приходится опять смотреть на огни светофора, чтобы получить зелёное добро на их переход через улицу.

Обогнув застеклённое здание представительства ⌠Аэрофлота■, в которое кто-то из террористов однажды бросил бомбу, по счастью никого не убив, обогнав несколько медленных повозок, запряженных низкорослыми мулами, промчавшись мимо мрачных полицейских и одногорбых верблюдов, вечно жующих оттопыренными губами, ваша машина оказывается на открытом шоссе, обставленным по сторонам шикарными виллами богатых бизнесменов и торговыми лавочками, которые иногда представляют из себя всего на всего четыре шеста с натянутым поверх плотным холстом, укрывающим от солнца и дождя.

Сильный неприятный запах проникает в ноздри - это автобус въехал на мост через мелкую речушку, возле которой нечто вроде свалки мусора и гниющей падали. Там полно бродячих собак, да слетаются большие грифы с тонкими шеями и хищными кривыми клювами. Но это не то место, где парсы по своему обычаю сбрасывают с высокой башни тела умерших соплеменников на съедение грифам да шакалам. На окраине Карачи есть такое место, но оно расположено на противоположной стороне города.

Двадцать семь километров пути и слева показался древний мусульманский могильник Чоканди, куда временами возят туристов. Здесь немало захоронений периода с тринадцатого по шестнадцатое столетие по одним источникам и с шестнадцатого по восемнадцатое - по другим. Здесь можно увидеть любопытные, сложенные из каменных плит, могилы со странными гравировками бус, колец и других украшений, указывающих на то, что здесь похоронена женщина, или фигуры коней и всадников - на мужских захоронениях.

А если проехать ещё тридцать семь километров, то можно было бы посетить совершенно уникальное историческое место Банбхор и увидеть археологические раскопки древнего порта Дайбул, существовавшего в первом веке до нашей эры, и захваченного молодым мусульманским генералом Мухаммадом бин Касимом в 712 году нашей эры. В том же году здесь была возведена первая на азиатском континенте мусульманская мечеть, построенная по подобию мечети древнего города Куфа, служившего резиденцией мусульманских халифов до появления Багдада. От мечети Банбхора сохранился только фундамент, от бывшего портового города чуть больше, но раскопки лишь начаты. На их проведение у Пакистана нет денег. Зато местные жители, выполняющие иногда роль добровольных археологов, могут предложить вам, как туристу, за небольшую плату какой-нибудь древний перстень или другую безделушку, будто бы найденные как раз в том месте, где вы находитесь в момент осмотра исторического памятника. На самом деле это будет, несомненно, подделка, но туристы покупают - всё-таки сувенир из Банбхора.

Гудду

  • По пути на север

    Летние месяцы в Пакистане - это сезон дождей и далеко не самое жаркое время. Кроме того, в этот период дуют обычно ветры, что смягчает жару. Хорошо, если вы едете в легковом автомобиле с кондиционером внутри. Легко наслаждаться из него окружающей природой. Но представьте себе поездку пусть не в сорокоградусную жару, а хотя бы эдак под тридцать градусов да в автобусе без кондиционера.

    Автобус не открытая степь, в нём ветер не гуляет сам по себе. Его создают открытые окна, которые и хороши, и в то же время плохи. Откроешь с обеих сторон автобуса - получается сквозняк. Откроешь с одной стороны - душно. Больше того, при этом мгновенно налетают мухи, и спасения от них нет. Но для настоящего туриста-любителя и жара не помеха.

    Мы направились на север Пакистана в небольшой городок Гудду почти за тысячу километров от Карачи. Трасса великолепная. У самого Карачи несколько километров шоссе разделено линией светящихся ночью плиток. Весьма дорогое удовольствие для такой бедной страны. Но это ещё не самый большой контраст между богатством и бедностью.

    Сначала вдоль дороги виднелись какие-то развалюшки наподобие сараев без окон и дверей, но из проёмов которых, откидывая жалобно обвисшие куски серой материи, выходили или выглядывали люди; на высоких бамбуковых палках вытягивались полотняные тенты, создающие собой приятную тень для путников, решивших отдохнуть с дороги и выплеснуть в себя бутылочку другую пепси-колы или меринды от неистощимой жажды, да съесть пару другую лепёшки-чапати, обмакивая их в соевый соус. Изредка среди полу развалившихся и измождённых от жары строений появлялись вдруг блистающие роскошью, выбеленные до белизны первого снега и разукрашенные гирляндами разноцветных лампочек, зеленеющие ухоженными лужайками, виллы местных богатеев. И всё это разнообразие на фоне унылой пустынной равнины с редкими акациями по обочинам шоссе. Козы, ослы да крикливые вороны разнообразили грустную картину.

    Но вот пейзаж оживился. Потянулась откуда-то в небе узкая полоска диких уток, и, сделав плавный разворот по воздуху, направилась обратно в ту же сторону, куда бешено вращались колёса автобуса. С той стороны навстречу приближались зелёные рощицы, куда и летели, по-видимому, утки. Да и у самого шоссе стало веселей: появились голубые лужицы воды с торчащими чёрными спинами утопающих в грязи буйволов. Затем стали появляться семейками пальмы. И вот уже они целой колонией окружили изумрудную поверхность озера, красуясь в ней отражениями замечательно растопыренных причёсок. Где-то из-под стволов вспархивали куропатки да перепела, но быстро скрывались, чтоб не попасть на мушки ружей затаившихся в засаде охотников. Бекасы, те, низко опуская длинные носы, спасались бегством, прячась в густые тростниковые заросли, облепившие собой все берега.

    По этим признакам можно было догадаться о дыхании могучего Инда. Главная река Пакистана, артерия её жизни, приближалась. Но сначала была знаменитая древняя Татта, служившая пристанищем самому Александру Македонскому, обитель многих королей и принцесс, чьи останки до сих пор покоятся неподалеку от города на территории Маклийского холма площадью около пятнадцати с половиной квадратных километров. Это громадное собрание могил, склепов, мавзолеев, возведенных в память о некогда могущественных людях Синда, самый большой в мире некрополь - мёртвый город. Если посмотреть на него с высоты птичьего полёта, увидишь гигантскую безжизненную площадку, словно посёлок на песке, вылепленный детскими руками. Ни шумных улиц с гудящим и жужжащим транспортом, ни играющих в прятки детей, ни рек и озёр с растительностью, только могилы мёртвых на сухой гладкой ладони планеты.

    Другое дело замечательные мечети в самой Татте. Здесь они живые, то есть в них проходит служба, сюда собираются на поклонение главным образом по пятницам, назначенным, как гласит Коран, Аллахом для молений, да по праздникам, выделенным им же для той же цели. В иные мечети иноверцам вход строго запрещён. В другие пускают на экскурсию, и тогда у посетителя не находится слов для восхищения живописными орнаментами, тонкой резьбой по камню, поразительно стойкими яркими расцветками, удивительной работой древних мастеров.

    Но автобус не останавливается и здесь. Путь впереди слишком долог, чтобы задерживаться для экскурсий. И вот впереди вода..., слева..., справа... Что такое? Да всё очень просто. По левую руку целых тридцать два километра будет простираться знаменитое озеро Кинджгар, состоящее вообще-то из двух озёр поменьше, но соединённых в одно в целях создания более надёжной ирригационной системы. Это, по словам справочников туристов, идеальное место для пикников, рыбной ловли и катания на лодках. Разумеется, место изумительное по красоте и богатству пернатого населения. Но стоит вам углубиться в сторону от трассы и чудных озёр, как вы попадаете в почти безжизненный район полупустынь, где растительность появляется лишь у маленьких озерцов. Жители бедных лачуг, неизвестно для чего и почему существующих в этих местах, купаются в этих озёрах и берут из них воду для питья и приготовления пищи, разумеется, не пользуясь при этом никакими фильтрами.

    По правую руку шоссе разлился и живёт своей никогда не останавливающейся жизнью Инд. Автобус мчится как раз к нему и въезжает в Хайдарабад, бывшую столицу провинции Синд. Здесь, как и во всех городах Пакистана, ощущаешь себя попавшим в скопление людей, повозок, машин, теснящихся среди наползающих друг на друга домов и домишек, мечетей и бесконечных торговых лавок. Нет ни широких проспектов, ни тенистых аллей, которые мы привыкли видеть в европейских городах. Восточный город - это шум, звон, крики, гудки, от которых быстро устаешь, и хочется поскорее освободиться. Основное отличие Хайдарабада от других городов страны, пожалуй, в наличии прямо в городе старинной крепости Тальпуров.

    Но мы продолжаем путь, то, приближаясь к Инду с его высокими густыми зарослями тростника по берегам, то, вновь удаляясь от него, встречая не один раз караваны верблюдов, медленно пересекающих дорогу подобно древним ладьям в море с высоко поднятыми головами на грациозно изогнутых шеях, напоминающих собой носы морских судов, обгоняя по пути бесчисленное количество раз двухколёсные повозки, запряженные либо гнедой кобылой, либо белым ослом, минуя десятки белых как снег или розовых, как раннее утреннее солнце, мечетей больших грандиозных с богатой отделкой и совсем малых, но тоже красивых и обязательно с острыми шпилями минаретов, затем сворачиваем в конце концов, с основной трассы в сторону небольшого провинциального городка Гудду.

  • Вараны к счастью

    Собственно даже городком Гудду назвать трудно. Скорее это посёлок, состоящий иногда из неплохих, но одноэтажных домиков. В отгороженной части, где поселились советские специалисты и пакистанские начальники, дома как дома. А в другой части посёлка хижины, из которых, как кажется, совершенно нечего украсть, а потому в дверные проёмы не ставятся дверные рамы, стало быть, нет и самих дверей. Маленькие проёмы под самой крышей не являются окнами в том смысле, как их понимают в других странах, а выполняют роль вентиляторов, иначе говоря, способствуют созданию сквозняка в доме, что и обеспечивает относительную прохладу в нём.

    В нормальных домах, что выросли за изгородью, по две двухкомнатных квартиры с душевой, туалетом, кондиционерами и отдельным закрытым двориком √ пакистанский стиль жизни. Окна есть, но они закрыты деревянными жалюзями, спасающими от солнечного пекла, пыльных бурь и непрошеных взглядов.

    Решётки на окнах, конечно, предохраняют от пыли, но лишь в какой-то степени. Когда весь воздух на десятки километров насыщен мелкими частичками, и всё живое как бы перестаёт дышать воздухом, а ощущает лишь пыль мелкую настолько, что сама песчинка в одиночестве, оторванная от мириадов других, никем не будет замечена и почувствована, но в тесном соединении с подругами, сбитыми вместе мощными потоками воздуха, песчинки очень заметны, так что даже, когда они ещё совсем далеко, порой за сотни километров, люди уже видят эту ужасающую тёмную массу и заранее начинают плотно закрывать все ходы и выходы из дома, понимая в то же время, что эта пыль свои щели всё равно найдёт, поносится по комнатам, и, если её не разносить бурными движениями тел и воздушными струями кондиционера, то она вскоре успокоится и уляжется, укрыв собой всё, что не было спрятано. Что же тогда удивляться тому, что первые несколько часов жизни в новых условиях уходят у вновь приехавших людей на сметание пыли, а потом её смывание водой из шланга.

    К этому несчастью первого дня прибытия добавляются бегающие по стенам и потолку вараны. Очень скоро привыкаешь к ним, как и ко многому другому, что кажется на первый взгляд совершенно недопустимым.

    Эти безобидные, в сущности, пресмыкающиеся, живущие в доме человека, как в своём, на первых порах приводили нас в ужас, но все попытки избавиться от них оказывались безрезультатными. Покидать дом вараны не хотели, гоняйся ты за ними с веником, хлопай на них ладонями, кричи или поливай водой. Они быстро перебегали из угла в угол, забирались на потолок, прятались на кухне или в ванной, а потом успешно возвращались назад, угрожая свалиться на голову или на стол в случае неудачного прыжка за насекомыми.

    Более того, они ухитрялись менять окраску своего тела в зависимости от того, на чём присосались своими лапками-присосками. И окажись один из них, к примеру, на голубой поверхности кафельной стены кухни, то не сразу и заметишь его поголубевшее хвостатое туловище. Лишь уставленные на тебя маленькие точки глаз вдруг привлекали внимание и пугали неожиданностью. Другой неожиданностью были бабочки, которых с удовольствием пожирали вараны, ловко подкрадываясь к ним таким образом, что и не заметишь, как бабочка уже в хищной пасти. Как только пролился короткий, но довольно обильный дождь, жаркий воздух стал влажным. Прохладным он казался лишь в момент падения дождевых струй. Зато сразу после прекращения дождя со всех сторон начали лететь тучи бабочек, которых здесь называют мансунками от слова мансун, что означает сезонный дождь. Это, естественно, местное название. Европеец сказал бы муссон, и тогда бы бабочек прозвали бы, наверное, муссонками.

    Но дело не в названии, а в том, что эти глупые крылатые существа летят на свет лампочек, где летают, толпясь, тысячами вокруг горячего стеклянного шара, затмевая свет. Те бабочки, что прилетели первыми и оказались ближе к свету, сгорают и падают, предоставляя возможность другим делать то же самое.

    К утру вся земля под уличными фонарями оказывалась усеянной прозрачными крылышками погибших бабочек. Но вараны любят живых, а не сгоревших насекомых. Они устраиваются поблизости от источника света и спокойно без особого труда насыщаются, не переживая, что могут переесть и, не боясь, что могут проголодаться. Так что, в этом смысле, вараны были для нас счастьем. Без них бабочек под дверью каждое утро было бы куда больше.

  • "Никуда", - ответил верблюд.

    Вскоре наша жизнь на новом месте наладилась. Привыкли, ложась спать, прятаться от комаров под москитные сетки, появляясь на улице, осторожно ходить по дорогам, чтобы невзначай не наступить на змею, и, во всяком случае, не бояться при её появлении, не подходить близко к верблюдам, могущим чего доброго презрительно сплюнуть на незнакомца.

    Во внутреннем дворике дома у нас росли пальмы, манговое дерево, бананы и даже папайя, что создавало впечатление маленьких джунглей. Улицы посёлка, в котором жили советские и пакистанские специалисты обрамляли главным образом акации, а у входа в огороженный посёлок возвышалось дерево пипал из рода фиговых деревьев, старое, казалось бы, охрипшее и покорёженное от древности дерево, со свисающими, как у баньяна, мочками высыхающих корней. Именно здесь все по утрам собирались на работу, садились в автобус или джип и через ворота, открывавшиеся полицейским, отправлялись на тепло электростанцию, где русские специалисты работали бок о бок со своими пакистанскими контрпартнёрами.

    Но работа √ она везде работа. Что-то установить, что-то смонтировать, собрать, разобрать, проверить, испытать, закручивать, раскручивать. Монтаж блока электростанции, он, что в России, что в Пакистане, требует одинаковой работы. И проблемы почти такие же. То свищ где-то появится, то сгорят контакты, то какая-нибудь неприятность на генераторе, без которой не обходится ни один запуск новой техники. Всё надо подгонять, налаживать, приспосабливать к местным условиям. А условия, конечно, разные.

    Рядом начали строить такой же блок китайские энергетики. Интересно было наблюдать, как на строительной площадке при закладке фундамента основной тягловой силой являлись ослы. Поражал ум этих маленьких неказистых с виду животных.

    Рабочие грузили на спины мулам тяжёлые мешки с землёй, и те тут же поворачивались и шли самостоятельно без сопровождения людей к месту разгрузки. Освободившись от груза, они тем же путём возвращались назад. Но за такую работу владелец ослов получал по пятьдесят рупий в день за каждое животное. Рабочие, насыпавшие землю в мешки, получали триста-пятьсот рупий в месяц.

    Здесь же на рельсах стоял огромный башенный кран для монтажа стен, которых ещё не было. Использование его для переноски земли, возможно, было бы целесообразнее, но, видимо, существенно дороже стоимости труда ослов. Рассказывали, что один из богатейших людей Пакистана нажил себе состояние, благодаря ослам, с которыми он начинал работать в качестве бедного погонщика.

    Помимо необычной природы, которую я всё время фиксировал фотоаппаратом, особый интерес для меня, представляли, конечно, люди. Разговариваю как-то с Абидом, который имеет свою маленькую фотолабораторию. Я проявляю свои фотоплёнки сам, но новые покупаю у Абида и люблю поговорить с ним о жизни. Спрашиваю его как-то:

    - Мистер Абид, где вам больше нравится, здесь в Гудду или там, где вы жили в Кашмире?

    Другой человек ответил бы просто, почему ему где-то больше нравится, но Абид не такой. Он обдумал заданный вопрос и после небольшой паузы ответил короткой притчей:

    - Однажды верблюда спросили: "Куда тебе лучше идти, вверх или вниз?". "Никуда", - ответил верблюд.

    Мне показался ответ смешным, но я не стал смеяться, решив, что в нём есть какая-то мудрость. Видимо нигде Абиду не нравится. И всё же я хотел большей ясности и потому спросил:

    - Ну всё-таки, нравится вам в Гудду или нет?

    На что опять получил философский ответ:

    - Один человек не имеет значения. Я о народе думаю. В Кашмире людям плохо. Электричества нет, удобств никаких, все бедные. Я сначала восемь лет служил в армии. Меня однажды капитан обидел, и я его ударил по лицу. За это уволили из армии. Потом я работал с геологами, которые научили меня фотоделу. Этим теперь и занимаюсь. Отец оставил в наследство дом и участок земли. Но у меня ещё три брата, так что и для них доход от участка небольшой. Корова даёт десять литров молока в день. От буйволицы получают вдвое больше. На участке выращивают хлопок. Однако у каждого брата семьи с детьми. Не очень наживёшься с такого хозяйства. Вот я и живу здесь.

    Через несколько дней у меня состоялся разговор совсем другого характера с другим пакистанцем. Время близилось к часу дня, когда заканчивалась работа. В дневную жару тут принято отдыхать. Мы сидели с Эджазем и Ниязом в комнате инженеров, болтая о том о сём. Полное имя Эджаза √ Эджаз Ахмед Раджа. Последнее имя говорит о принадлежности его рода к династии правителей. И хоть сейчас он работает простым инженером электриком, занозистость в характере от правящих кровей наблюдалась.

    - Я знаю, - говорит он мне, - что любая русская женщина была бы счастлива выйти за муж за пакистанца.

    - Почему это вы так решили? - спрашиваю я с удивлением.

    - Так у вас же в стране есть нечего. Даже за водой, чтобы умыться, очереди на улице выстраиваются, не то что за хлебом, мясом или колбасой.

    Я, конечно, знаю, что у нас в стране бывают очереди, но не затем же, чтобы умыться. С этим я никак не соглашаюсь, и пытаюсь доказать, что он говорит чепуху. Вспоминаю при этом то, о чём рассказал недавно Абид, да и то, что я вижу собственными глазами, когда выхожу за ограду нашего посёлка в Гудду. Там сразу за воротами начинаются глиняные домики без окон и дверей, в которых водопровода вообще не только не было, но и не предвидится.

    Продавец кур в непонятного цвета майке сидит с поджатыми под себя босыми ногами на четырёхколёсной тележке возле сетки, в которой в ожидании покупателей теснятся друг на друге десятка два птиц с короткими розовыми гребешками. Дальше стоят столики с овощами и фруктами, сладостями и сигаретами. Их продавцы ничем не лучше первого. Это местный базар. Мимо проходит караван верблюдов, медленно поднимая пыль долго не садящуюся пыль.

    Трудно себе представить, чтобы хоть одна из наших девушек согласилась выйти за муж за одного из этих торгашей.

    Эджаз соглашается с моими доводами, но тут вступает в разговор Нияз, который поправляет своего коллегу по работе, говоря:

    - Мистер Раджа имел в виду пакистанцев, которые ездят к вам в страну. Это обычно богатые люди. Конечно, продавец бананов не сможет поехать на учёбу за границу. Но пакистанцам не разрешают жениться на русских девушках. Тут свои законы.

    Да, законы в Пакистане не такие как у нас. В этом я очень скоро убедился, когда неожиданно оказался свидетелем пакистанской свадьбы.

  • Ника

    После работы, приехав домой и отдохнув пару часиков в послеобеденном сне, я обычно отправлялся на рыбалку или просто погулять с фотоаппаратом. В этот раз я шёл по нашему посёлку, который состоял из довольно благоустроенных домов, поскольку вместе с советскими специалистами здесь жила и местная пакистанская знать.

    Ещё издали я почувствовал запах жареного мяса и каких-то специй. Пройдя дальше, увидел на большой площадке свадебные шатры. Перед одним горел костёр, над которым разместился большой чугунный котёл с варевом, дальше было нечто вроде мангалов. Люди в шельвар камизных костюмах, состоящих из шаровар и длинных рубах навыпуск, сновали по двору, занятые приготовлением пищи и других свадебных мероприятий.

    Завидя меня с фотоаппаратом, направленным объективом на свадебные шатры, я тут же был приглашён кем-то в один из шатров. Это оказалось специальное место для мужчин. Внутри стояли скамьи, на которых чинно расселись гости, среди которых были и мои знакомые. Перед всеми на особо сооружённом постаменте лежало что-то вроде валика из подушек √ место для жениха.

    Шатёр вмещал около ста человек и вскоре заполнился почти до отказа. Тогда появился мулла с книгой, которому отец виновника торжества продиктовал данные жениха и невесты, которые он заносил неспешно в книгу регистрации. Через некоторое время привели и самого жениха. Однако увидеть его лицо мне почти не удалось, так как оно было всё время закрыто гирляндами цветов и сцепленных между собою скотчем пакистанских рупий, подаренных на свадьбу.

    Мулла стал читать жениху его права и обязанности. Жених изредка отодвигал гирлянды от лица и что-то говорил в ответ мулле. По окончании этой процедуры гостям, сидящим в первом ряду, стали раздавать сладкие финики, а остальным их просто бросали веером. Сидевший рядом со мной начальник ТЭС пояснил мне, что с этого момента жених считается мужем и несёт всю ответственность за свою жену.

    Между тем невеста в это время находилась с женщинами в другом шатре. С мужем она встретилась после обеда, когда к месту свадьбы подъехала шикарно разукрашенная крессида. Невесту вывели и плачущей усадили на заднее место легковой машины. Жених уже без гирлянд на голове сел впереди. Им предстояло ехать в город Саккар на новое для жены место жительства. О том, будут ли молодожёны счастливы можно было только догадываться.

    Ид Мубарак

    То, что его родному городу Хайдарабаду исполнилось недавно двести лет, не имело никакого значения для Али Замана, так как ему самому только что стукнуло всего лишь шесть. Историю ему ещё не преподавали, и потому он не знал о величии крепости Тальпуров, стены которой стоят здесь уже два столетия. Они возвышаются над городом несколько мрачновато, сморщившись от времени, укоризненно наблюдая за суетливой, не прекращающейся ни на минуту жизнью некогда бывшей столицы Синда, а теперь не столь, может быть славного, но растущего города развивающегося пакистанского государства.

    Неприступные два века назад укрепления рассохлись, покрылись длинными морщинами, пропуская по ним как сквозь гребень с широкими зубьями грязные потоки редких дождей. Жизненные драмы случались у основания стен значительно чаще. И стены наблюдали их молча, независимо, не мешая и не помогая. Даже разогретые так, что нельзя прикоснуться, солнцем, они холодно взирали на проезжающие где-то внизу тонги с женщинами, укрытыми преимущественно черными паранджами, роскошные японские легковые крессиды и тойоты - мощные грузовики, управляемые порой сомнительными водителями, напоминающими контрабандистов. Так же мрачно стены взирали на важно шагающих буйволов, деловито семенящих, навьюченных тяжелой поклажей маленьких осликов и небрежно тянущих низкие повозки верблюдов, лениво переставляющих высокие двухколенные ноги и готовые в любой момент презрительно сплюнуть пенистой слюной через отвисшую губу.

    В это разнообразие транспорта вмешивались стремительные мотороллеры и юркие велосипедисты. Всё остальное пространство заполнялось людьми, одетыми преимущественно, как мужчины, так и женщины, в лёгкие шельвар-камизные одежды разнообразных расцветок и фасонов. Пестроту дополняли некоторые европейские костюмы, индийские сари, белые тюрбаны, украшенные бисером тюбетейки и многочисленные чёрные и седые бороды.

    Однако всё это было решительно безразлично стенам крепости. Но на то они и были стены, хоть и умудрённые древностью. Конечно, мальчишке с любопытными чёрными глазёнками нравилось наблюдать со своей улицы, как в широкие щели находящихся недалеко стен прячутся многочисленные птицы, и когда он ходил с отцом за конфетами к лавочке под самой башней, то, задрав голову, внимательно наблюдал за большими ящерицами, ловко ползающими по вертикальной поверхности, но чаще застывающими в изогнутых позах, долго выжидая появления мошек или мотыльков возле самого их носа, когда достаточно мгновенно высунуть язычок, чтобы им ловко направить жертву в маленькую, но хищную пасть.

    Впрочем, сейчас малыша интересовало другое, о чем ему надо было срочно поговорить с Иршадом. Али любил по всем вопросам советоваться со своим товарищем, который был на два года старше и недавно отпраздновал окончание изучения Корана. Иршад умел объяснять самое трудное. У него всегда можно было получить ответ, не то, что у учителя Корана господина Сиддики. Тот требовал всё запоминать и не спрашивать, так как Коран не разрешает задавать лишние вопросы. Потому, наверное, у Али трудно складывались отношения с Аллахом.

    Вот, например, не так давно он увидел, как маленький котёнок залез на акацию и никак не мог спуститься с неё. Тщедушное создание громко мяукало, прося снять с дерева, и тогда Али полез помочь котёнку, но ветка, на которую он стал, обломилась, и Али упал, больно ударившись рукой о каменный порог. В это время из дома вышел господин Сиддики и сказал, поднимая мальчика с земли:

    - Аллах наказал тебя за то, что ты споришь с Кораном вместо того, чтобы просто учить его. Али перестал плакать и тут же возразил:

    - Но ведь я хотел помочь котёнку, значит, собирался сделать доброе дело, почему же он меня наказал?

    - Надо было позвать кого-нибудь, раз сам не умеешь лазать по деревьям, - ответил учитель.

    - Нет, Аллах должен был помочь мне, раз он всё может. А зачем он сломал ветку и ушиб руку? Тогда господин Сиддики рассердился и сказал, что Али совсем глупый и на этом закончил спор.

    Али хотел добавить, что Коран не позволяет мусульманам грубо говорить друг с другом, но учитель уже зашел в дом. Тогда Али побежал в соседний двор, где Иршад гонял мяч и рассказал о случае с котёнком, который, кстати, тоже свалился с дерева, но тут же убежал.

    Иршад глубокомысленно подумал и изрёк:

    - Всё правильно, аллах хотел проверить, будешь ты плакать или нет. А ты плакал?

    - Да. - Ответил Али, - но зачем ему проверять, если он всё знает заранее?

    - Тоже правильно, - согласился Иршад. - Значит, ему нужно было, чтобы ты поплакал. Может, у тебя были лишние слёзы, и они бы не вылились, если бы ты не заплакал, а ты не заплакал бы, если бы не упал, а не упал бы, если бы не полез на дерево. Вот он и посадил туда котёнка. Понял?

    С таким длинным объяснением Али спорить не стал, хоть и не очень понял, зачем аллаху нужны были его слёзы. Теперь же его интересовало другое.

    Через три дня все собирались праздновать Солёный Ид. Али знал, что бывает два Ида: сладкий и солёный. Сладкий праздновали не так давно, после длинного Рамазана, когда целый месяц папа и мама днём ничего не ели до захода солнца. Ему, как маленькому, аллах разрешал есть в любое время, а им нет, и потому Али тогда не хотел становиться взрослым. Зато сразу после Рамазана, когда в небе появилась луна, начался сладкий ид. Тогда все стали ходить друг к другу в гости и Али угощали халвой, зардой, шакар парой и многими другими особыми сладостями, не говоря уж о конфетах и печенье.

    В этот раз, как рассказал папа, будет большой праздник - Солёный Ид, когда все настоящие мусульмане должны принести жертву аллаху. И тут начиналось самое непонятное. Почему нужно было что-то дарить тому, кого никто не видел? Если Али спрашивал маму или папу что-нибудь о Коране, они всегда говорили:

    -Тебе всё объяснит учитель.

    Но мистер Сиддики не всё мог объяснить и часто сердился. Али спрашивал:

    - Господин Сиддики, если аллах всё видит, всё знает и всё может, то почему он не приходит на землю с неба? Пусть хоть раз покажется, чтобы мы увидели, какой он, а потом уходит, раз не хочет жить с нами.

    И учитель в который раз тыкал пальцем в Коран и рассерженно говорил:

    - Вот тут написано: Аллах не разрешает задавать ненужные вопросы. Когда захочет, тогда придёт.

    - А как я его узнаю? - уточнял Али.

    - С твоим умом ты сразу поймешь, что это он, - саркастически парировал Сиддики. Эта мысль и беспокоила сейчас Али. Иршад как раз вышел на улицу. В руке узелок, с которым он ходил на рыбалку.

    - Иршад! - закричал Али, - можно и я с тобой?

    - Пошли. На, неси червяков.

    Иршад протянул Али жестяную банку с накопанными червями. Мальчики часто рыбачили вместе но, конечно, не ходили на Инд. Эта река огромная, широкая, вода в ней мутная и рыба вряд ли увидит маленького червяка. Да к тому же говорили, что там такая большая рыба, что её и не вытащишь. Она сама затянет в воду кого хочешь. Взрослые рыбаки приносят оттуда таких рыбин, смотреть страшно. Что говорить, если даже здесь, в разливах, где они, мальчишки, ловят на маленькие крючки, и то попадаются иногда такие экземпляры, что большие ребята еле справляются с ними.

    Иршад для Али казался большим мальчиком, так что он с ним не боялся ходить, тем более рядом от дома, откуда хорошо видна могучая крепость Тальпуров.

    От широкого пустыря, на котором вечно бродят чьи-то козы да беспризорные собаки, узенькая тропинка вела вниз к воде. В жаркое время, когда вода спадает, узкий конец разлива становится всё короче и мельче. Тогда даже в мутноватой воде среди невысокой травы можно видеть постепенно оголяющиеся лысины дна и мелькающие над ним тени чёрных усачей или сверкающие желтизной бока сазанов.

    В такие дни мальчишки ловили рыбу небольшой сетью, беря её с двух сторон и осторожно заходя сбоку в воду, чтобы перегородить рыбе отход на широкий простор. Затем один край сети опускался ко дну и тут же рыболовы падали в воду, пытаясь накрыть нехитрым устройством всё, что окажется в захваченном участке. Али сам ещё так не ловил, но видел, как это ловко делал Иршад с товарищами постарше. Рыба таким способом попадалась редко, но всё же случалось. Сегодня об этом не могло быть и речи: где-то в верховьях реки шли дожди. Вода стояла высокая.

    Провода электролиний проходили совсем низко над её поверхностью и являлись дополнением к пейзажу, даже необходимой частью его. Али казалось, что провода для того и протянуты над водой, чтобы вечером, когда солнце начинает всё быстрее спускаться к крепости, на них садились самые разные птицы: серенькие воробьи, зелёные попугаи, пёстрые зимородки, чёрные вороны и многие другие голубые, синие, жёлтые. Они рассаживались длинными рядами вперемешку, громко перекликаясь между собой всевозможными голосами. А где бы они собирались, если бы не было проводов, на которых то там, то здесь висят куски оборванных лесок, заброшенных незадачливыми маленькими рыбаками? Именно такой леской с большой чёрной гайкой на конце вместо грузила и куском деревяшки вместо поплавка собирался сейчас ловить рыбу Иршад.

    Вот он развязал кусок материи, развернул его и достал нечто вроде катушки с намотанной миллиметровой толщины леской, подаренной отцом по случаю окончания изучения Корана. В узелке лежала и сеть, взятая на тот случай, если вдруг захочется попробовать счастье и в высокой воде. Но пока он её не трогает. Отцепив крючок от общего мотка, Иршад деловито откладывает его вместе с гайкой и деревяшкой чуть в сторону, чтобы не зацепить остальную леску и начинает сбрасывать извивающиеся и чудом не путающиеся кольца прочной нити. Они складываются лёгкой горкой. Одно кольцо непослушно отклоняется большой петлей, в которую, не заметив случайной ловушки, попадают босые ноги подошедшего Али. Он протягивает Иршаду коробку. Тот, оставив её в руках помощника, достаёт самого большого жирного червяка и несколькими движениями насаживает на огромный крючок.

    О, это был крючок. Белый, стальной, с двумя острыми зазубринами. Иршад и Али нашли его на днях на берегу, и они решили, что это аллах послал им подарок, ведь в магазине он, наверное, стоит очень дорого. С такого крючка червяк сам не соскочит.

    Отступив чуть вправо, чтобы Али не мешал бросать, Иршад раскачивает конец лески и, опасливо посмотрев вверх, ловким резким движением посылает её вперед, успешно минуя нижние провода.

    Это был редкий случай, когда большая красная рыба, идя как всегда на большой скорости почти по самой поверхности воды, так что издали можно было видеть расходящиеся от спины острые волны, увидела что-то плюхнувшееся впереди и, раскрыв пасть, заглотила одновременно и гайку и червя, продолжая мощное движение вперед.

    - 0 аллах! - закричал изумленно Иршад, увидев, как только что исчезнувшие в воде гайка и крючок вдруг резко потянули за собой ослабевшую было леску. Кольца побежали из-под ног, обвиваясь вокруг Али. Иршад схватил оставшийся кусок мотка в руки и через секунду оба мальчика были брошены друг к другу, оказавшись в плену натянутой, как струна, лески.

    Сильный рывок чуть не свалил их обоих, но Иршад успел инстинктивно отставить ногу и где-то, уже почти в середине залива заплескалось, забилось в гневе самое сильное существо здешних речных мест. Эту рыбу обычно ловили в крупные сети наиболее удачливые местные рыбаки или на блесну приезжие иностранцы. Мальчишкам никогда не приходило в голову бороться с таким сгустком энергии, который способен был разгибать самые крепкие тройники-крючья, фантастически разрывать и перекусывать крепкие поводки, вырываться из рук самых опытных охотников на крупных рыб.

    Перепуганные неожиданной силой, с которой им пришлось столкнуться, Иршад и Али стояли, обнявшись и широко расставив ноги, боясь упасть на песок. Леска плотно обхватила обоих выше пояса, больно врезаясь в обнаженные тела. Звук бешено бьющейся в воде рыбы разносился далеко вокруг, привлекая внимание всех, оказавшихся в этом районе.

    Первым бросился на помощь проезжавший на верблюде бородатый пенджабец. Услыхав плеск, он со своей высоты мгновенно оценил обстановку и, соскочив со спины своего великана, дернул его за повод, что-то крикнул на своем языке и бросился вниз к мальчикам. Верблюд неуклюже и нехотя направился за ним.

    Подбежав к месту происшествия, пенджабец схватился за леску почти у самой воды и попытался потянуть за неё. Однако она выскальзывала из рук. Понимая, что нужно срочно освободить мальчуганов от боли, пенджабец резким движением захватил леску на правый локоть и затем, перенеся всё натяжение на себя, пропустил её через плечо и спину к левой руке. Чтобы не свалить ребят, пришлось самому присесть. Только теперь, почувствовав облегчение, дети поняли, как им было больно. Но сейчас было не до боли. Пенджабец не давал времени на размышление.

    - Эй, паренек, - закричал он, - я тоже так долго не удержу. Скорей зацепи свой конец лески за повод верблюда, да завяжи покрепче. И не бойся, он у меня смирный.

    Иршад сбросил с Али единственное помогшее им кольцо лески, размотал оставшийся кусок и его как раз хватило, чтобы дотянуться до подошедшего не так близко верблюда.

    Пенджабец крикнул и послушное животное, вытянув морду, беспрестанно шевеля нижней губой, опустилось сначала на передние колени, затем на задние и, наконец, совсем легло, что позволило Иршаду легко и быстро обкрутить леску несколько раз вокруг кожаного ремня и завязать её на несколько узлов.

    На это ушло не больше минуты. Рыба продолжала биться, описывая . круги, но не приближаясь к берегу. Пенджабец стал осторожно отпускать леску, позволяя ей, двигаясь, впиваться ему в кожу, которая впрочем, очевидно, была привычной ко многому. Наконец леска потянула повод верблюда и подняла ещё выше и без того поднятую морду. Теперь и бородатому помощнику можно было облегченно выпрямиться. Верблюд, не понимая в чем дело, дергал головой в такт движениям рыбы. Но хозяин был уже рядом, взялся за ремень и приказал животному встать.

    -Иди! Иди! - командовал он, направляя верблюда в гору и не позволяя леске ослабеть ни на мгновение.

    Неторопливо переставляя ноги, верблюд медленно, спокойно потащил рыбу к берегу, куда уже собрались ещё мужчины, привлеченные необычным зрелищем. И, конечно, они не были просто зрителями. Все активно обсуждали, что делать. Многие знали, что такое красная рыба на берегу. Да ещё и выйдет ли она на берег, скорее порвет леску, как только начнет выходить из воды. По оценке издали, она была не меньше метра. Нужен был подсак.

    Иршад сказал, что у них только сеть. Решили попробовать её. Два молодых парня, примчавшиеся с другой стороны разлива, где они тоже ловили рыбу, но не так успешно, взялись за сеть и вошли в воду в том месте, к которому приближалась почувствовавшая уверенную силу и потому уже не так бьющаяся рыба.

    Пенджабец вывел верблюда на дорогу и то ли последний его толчок, несамортизированный рукой владельца, то ли тот факт, что рыба почувствовала приближение последних минут её жизни, но, оказавшись у берега на мелководье, она резко подпрыгнула и, буквально в воздухе, леска была перекушена или просто не выдержала рывка, и оборванный конец её легко полетел в сторону, а гибкое тело снова свободной рыбы плюхнулось в родную стихию.

    И всё же это не было победой. Два парня упали рядом, накрыв её сетью, но не совсем удачно, оставив открытым часть хвоста. Однако путь в глубину был перекрыт наглухо сетью и телами парней. Мощные удары хвоста развернули рыбу и заставили её выпрыгнуть на берег, но лишь на секунду. Инстинкт подсказывал точное направление. Парни тоже оказались проворными. Азарт заставлял действовать быстро и чётко. Следующий прыжок опять застал рыбу в растянутой в воздухе сети и она, отпружинив, полетела ещё дальше от воды. Через мгновение сеть настигла её здесь, и судьба была решена. В руке Иршада уже оказался найденный где-то кирпич. Утихомирить бьющуюся на песке громадину можно было только сильными ударами по голове.

    Завернутую в сеть, её везли на верблюде, а мальчики бежали впереди, показывая дорогу. Тут только Али вспомнил мучавший его вопрос. Догнав товарища, он спросил:

    -Иршад, а не может быть, что эта рыба и есть аллах? Ведь он может быть кем угодно.

    Иршад даже остановился от неожиданности.

    - Да ты что? - из

    умился он. - Что же мы аллаха на крючок ловили?

    - Но ведь он сам его нам подарил.

    - Конечно, однако он заговорил бы с нами. Да и зачем ему тогда вырываться? Нет, если бы это был аллах, его бы никто не поймал. Он всемогущий.

    - Правда, - согласился Али. - Ну, как я его узнаю, если увижу? - огорченно продолжал мальчуган.

    - Ведь он где-то совсем рядом, раз видит всё, что мы делаем. Мне так хочется поговорить с ним.

    - А что ты ему скажешь?

    - Как что? Попрошу сестричку. У тебя появилась, а у меня нет. Уже три братика и ни одной сестрички.

    - Ну, так ты попроси, - предложил Иршад.

    - А кого просить, если я никого не вижу. Раз не вижу, значит, его нет, - заявил убежденно Али и потянул товарища за руку, заметив, что верблюд шагает рядом. Мальчики отбежали вперед, слыша весёлый смех сидящего наверху пенджабца и его крик:

    - Чего напугались? Если аллах послал вам такую рыбину, то никакой зверь вам не страшен. А мой верблюд умница. Он не наступит на вас.

    - Вот-вот, - подхватил Иршад. - Рыбу ты не видел, но она же была и есть. Теперь ты её можешь видеть. Так и аллаха когда-нибудь неожиданно встретишь. Пенджабца звали Икбал Ахмед. Это был весёлый молодой человек с густой чёрной бородой и такими же чёрными свисающими по краям усами. Он привёз речную добычу к дому Али и наотрез отказался взять хоть кусочек рыбы себе.

    - Аллах послал её ребятам, - сказал он, - а меня просил помочь. Лучше я привезу вам немного льда, а вы сохраните такое чудо для гостей на празднование ида. Все будут есть мясо, а рыба будет прекрасно разнообразить обед. С удовольствием приду в гости и попробую немного.

    - 0, конечно, приходите, - обрадовался отец Али. После жертвоприношения будем ждать вас. У меня сейчас есть возможность зарезать козу. Ну и рыбу приготовим.

    - Очень хорошо. А мы будем делить верблюда, только, разумеется, не этого. Он мой друг. Так я поехал за льдом, - добавил пенджабец, взбираясь на одногорбого любимца.

    - Возьмите деньги, - спохватился отец Али. - Али! - закричал он сыну, - принеси пять рупий!

    - Да ладно, на лёд у меня хватит, пробормотал Икбал Ахмед и направил верблюда по узенькой улочке к крепости, где среди многочисленных лавок, на тротуаре продавали кусками замороженную воду. Хозяин дома одобрительно махнул рукой:

    - Тогда пообедаем вместе.

    Приближался ид аль-фитр. Легенду, связанную с этим праздником Мухаммед Заман знал, как и большинство мусульман его круга, по рассказам муллы. В Коране всё описано подробно. Однако святая книга писана арабским языком, которым мало кто владеет здесь. Читать с горем пополам удается, а понимать - нет. Трудный это язык, особенно для тех, кто даже урду не знает, у которого много общего с арабским. В Хайдарабаде большинство людей говорят на синдхи. Арабский для них всё равно, что китайский. Но мулла для того и учёный человек, чтобы рассказывать и объяснять.

    Давно это было. Как-то пророку Ибрагиму явился во сне бог и попросил доказать свою любовь и преданность жертвой любимого сына Исмаила. Ибрагим согласился, но подождал, пока сын подрастет, и спросил его мнение по поводу жертвы. Исмаил сказал, что раз богу это нужно, то он согласен. Пошёл Ибрагим с сыном в горы. Но прежде, чем отец занёс нож над ребёнком, бог попросил Ибрагима завязать себе глаза повязкой. Когда же Ибрагим, опустив нож, снял повязку, то увидел, что в руках у него убитая овца, а сын живой и невредимый находится рядом.

    Так бог проверил великую преданность Ибрагима и сделал его предводителем над всеми людьми, верящими в аллаха. А в честь этого события каждый год мусульмане приносят в жертву какое-нибудь животное. Мулла говорит, что этой жертвой они как бы жертвуют сами себя. В одной семье полагается жертвовать козу или барана, а если у хозяина денег мало, то можно объединиться с шестью другими, купить корову, буйвола, верблюда или лошадь и разделить мясо на семерых. Потом каждая порция делится на три части. Одна - бедным, не имеющим никакой возможности жертвовать, другая часть - друзьям и третья - семье.

    Когда учитель впервые рассказал Али эту историю, мальчик заплакал. Уж очень он растёт нежным каким-то. Видимо весь в мать. Зарыдал так, что не остановишь.

    - Не хочу, - говорит, - чтобы меня папа убивал. Ему объясняют, что никто не собирается его трогать, а он твердит своё:

    - Зачем бог такой злой? Жалко Исмаила. Ведь отец Ибрагим не знал, что он не сына убивает. Значит, он тоже был злой.

    Ну, как тут объяснить? Мухаммед, успокаивая сына, тоже тогда в сердцах подумал, что и в самом деле нехорошо как-то бог поступил. Зачем так на детях проверять? Например, он бы ни за что не согласился жертвовать своим маленьким Али, у которого такой впечатлительный характер.

    Чтобы как-то остановить его плач, он взял тогда сына на руки, отошёл подальше от учителя и шепнул на ухо:

    - Не плачь, дурачок. Может, этого ничего и не было. Может, кто неправильно написал. Ты только не спорь с учителем. Никто ведь аллаха не видел.

    Вот, пожалуй, эти только слова и заставили малыша замолчать. Но с тех пор он ещё больше вопросов стал задавать учителю, и тот теперь старался не так часто приходить в гости, чтобы учить бесплатно мусульманству любопытного, но упрямого Али, никак не желавшего запоминать строки святой книги без уточнений "почему?" и "как?".

    Мухаммед Заман готовился к предстоящему иду особенно тщательно по двум причинам. Во-первых, его жена Мумтаз собиралась скоро преподнести ему четвёртого ребёнка, а потому хотелось доставить ей удовольствие вкусным мясом козы. Кроме того, он принял решение вступить в армию, чтобы подзаработать немного больше денег. Работа водителя была не очень доходной, а семья росла. Теперь после получения положительного ответа на запрос, скоро придётся уезжать. Вот почему он решил не складываться с шестью другими компаньонами на приобретение буйвола, как делал каждый год, а купить самому козу. Тем более что в этот раз его вместе с другом-соседом пригласили резать животных в три дома. Деньги, которые он за это получит, покроют часть стоимости его собственной жертвы. Таким образом, убытка почти не будет.

    7 сентября 1967 года по григорианскому календарю или 10 числа месяца зильхиджа 1388 года по мусульманскому календарю лунной хиджры день в Хайдарабаде был солнечным и даже жарким, несмотря на сильный ветер, дувший с океана в течение всей недели. Благодаря вентиляционным козырькам, установленным на крышах многих домов для улавливания и направления внутрь сильных потоков воздуха, что заменяло дорогостоящие кондиционеры, в квартирах было относительно нежарко, во всяком случае, прохладнее, чем на улице.

    В половине седьмого утра улицы заполнились нарядно одетыми мужчинами, спешащими в разные концы города в мечети или на большие спортивные площадки для исполнения всеобщего намаза по случаю Солёного Ида. Почти у каждого подмышкой или в руке - коврик. У одних - узкие, индивидуальные, у других широкие семейные для отца и сыновей. Некоторые рассчитывали на подстилки друзей. Без пяти семь длинные ряды поклонников аллаха выстроились в нескольких молитвенных местах, собрав практически всё мужское население, готовое дружно по зову муллы ровно в семь упасть на колени и склонить головы, касаясь лбами земли, выражая своё уважение господу, создавшему на их бренной земле всё хорошее и плохое, доброе и злое, счастье и страдание. Они истово все вместе обращали ладони к небу, туда, где Он, и одинаково опускались те, кому Он распределил больше радости и те, кому в основном, выпало от Него горе.

    Мухаммед Заман взял с собой только Али, а двух других малышей оставил дома с женой. Придя на стадион, где собирались все мужчины их района, он дал монету в пятьдесят пайс безногому калеке на коляске, появившемуся недавно в этих местах, а теперь устроившемуся у входа на стадион. Калека был несколько странным, кого-то напоминая своим лицом, хоть половину его закрывала широкая чёрная повязка. Никто не знал, откуда он взялся всего неделю назад, почему проезжал по улицам рано утром, когда многие спешили на работу и опять же в середине дня, когда все, в основном, уже были дома. Остальное время женщины, остававшиеся дома, его почему-то не видели.

    Обычно нищие выбирали себе уголок в людном месте и долго протяжно канючили, прося рупии. Этот молчал, но жалостливо тянул руку и стучал по земле или по довольно высокой коляске деревяшками, с помощью которых передвигался, чтобы привлечь к себе внимание. Видимо, он был немой. Расположиться у входа на стадион была неплохая идея, так как в день ида многие будут давать мелкие монеты, а то и рупии.

    Оставив сына возле футбольных ворот играть с другими детьми, Мухаммед Заман стал с краю второго ряда и расстелил перед собой коврик. Сосед по дому, отец Иршада и лучший друг Мухаммеда, Гулам Расул ещё не пришёл. Он и так обычно опаздывал, а тут, когда родилась маленькая Хума, то уж наверняка не придет вовремя. Ну да место есть. Придёт - поместится рядом. Сегодня, конечно, желательно было не опаздывать. Сразу после намаза они договорились отправляться по другим домам забивать и разделывать жертвуемых животных, а потом приниматься за своих. Третий забойщик, по обычаю нужно обязательно три, уже стоял в заднем ряду и весело помахал Заману рукой.

    Мулла вышел немного вперёд, запел ровным тягучим голосом, временами резко обрывая слоги. Намаз начался. Стадион нестройным хором подхватывал концы фраз, подносил ладони к лицам, опускался на колени, падал на землю, и тогда длинные ряды как бы засвечивались преимущественно белыми спинами. Стадион замирал в покорном почтении невидимому, неизвестному и потому только всемогущему, на власть которого списывали и то, что сами не понимали, и то, что не хотели, чтобы поняли другие.

    Али пришёл на стадион с тайной надеждой увидеть здесь аллаха. Ему казалось, что в день праздника властелин мира не может не спуститься на землю и не показаться людям. А когда он увидел сотни взрослых мужчин, упавших на колени, касаясь лбами, то надежда превратилась в уверенность, и он сказал стоявшему рядом мальчику:

    - Смотри, сейчас Аллах придёт к нам. Видишь, сколько народу собралось, и все хотят его увидеть? Уж тут он не откажется.

    Но мальчик был постарше Алл. Жизненный опыт его месяцев на пятнадцать превышал опыт собеседника. Убеждённость младшего не смогла пересилить его богатых знаний, и он грубовато возразил:

    - Враки. Я уже сколько раз видел намаз, и сам просил Аллаха спуститься, да ничего не получается. Если даже мулла не видел аллаха, то к нам он тем более не придет. А у него знаешь, сколько денег?

    - А при чем тут деньги? - удивленно спросил Али.

    - Как при чём? Мой папа говорит, что всё можно только за деньги. Я думаю, тот, кто очень богат, видел аллаха.

    - Но ведь он и для бедных?

    - Конечно, и для бедных, а помогает только богатым.

    - И не правда, - закричал Али. - Он недавно нам с Иршадом крючок подарил, а на крючок мы рыбину поймали большущую, вот такую, - и Али растянул руки в стороны как мог шире.

    - Врёшь, - безапелляционно заявил старший мальчик.

    - А вот и не вру. У папы спроси. Или у дяди Гулама, - добавил Али, увидев спешащего к стадиону соседа, и побежал к нему навстречу.

    Процедура намаза длилась не более пятнадцати минут, и Гулам Расул появился у ворот стадиона в тот момент, когда молившиеся только что мусульмане уже встали и, обнимаясь, похлопывая друг друга ладонями по спинам, говорили: "Ид мубарак!", то есть "Поздравляю с идом!"

    Гулам было расстроился, поняв, что пришёл слишком поздно, но к нему навстречу уже бежал маленький Али Замай и кричал:

    - Дядя Гулам, скажите ему, какую большую рыбу мы поймали с Иршадом.

    Гулам улыбнулся, тут же забыв о неприятности с опозданием. Ему нравился этот старший сынишка его товарища и, подхватив Али под руки, он поднял его в воздух и снизу вверх проговорил:

    - Ид мубарак, Али!

    - Ид мубарак! - ответил поспешно Али, опускаясь на сильных руках, и продолжал упрашивать:

    - Ну, правда, дядя Гулам. Ведь мы же поймали рыбу?

    Гулам Расул посмотрел на подошедшего мальчугана и весело спросил:

    - Тебя как зовут, сын аллаха?

    - Я Аюб Хан, а не сын аллаха, - насупившись, ответил мальчик.

    - Э, да все мы, как говорят, дети аллаха. А рыбу Али и мой сын поймали действительно громадную, это уж точно аллах им помог, если не считать пежабца, без которого они бы тоже её не вытащили. В это время в ворота потекли люди, совершившие намаз. Тройка разговаривающих отошла в сторону, ожидая старшего Замана и третьего забойщика. Вскоре подошли и они. Обнявшись, сказав друг другу "Ид мубарак!" и бросив по 25 пайс в жестяную коробочку нищего, которая теперь непрестанно звенела от сыпящихся монет, группа из трёх мужчин и двух мальчиков отправилась домой. Мухаммед Заман второй раз деньги не стал бросать нищему, но, проходя мимо, опять подумал, что лицо, повязанное чёрным куском материи, ему напоминает кого-то. Он даже заикнулся было об этом Гуламу, но тот рассмеялся, говоря:

    - Тебе ещё на калек обращать внимание. Дал деньги и ладно. Вот прикатит за жертвенным мясом, тогда и рассматривай, если захочешь, а сейчас нужно торопиться.

    К середине дня ветер ещё больше усилился и теперь дул уже не порывами, а стабильно в одну сторону к не столь далёкому океану. Растущие на улицах тощие акации угодливо кланялись ветру, изредка даже слегка постанывая. Стройные пальмы с крепкими станами игриво кудрявились и будто готовы были отдать свои платья, широко распуская рукава и швыряя их во след озорнику. Только солидные деревья пипал, невысокие, но с могучими кронами, спокойно стояли, как бы в раздумье, над суетой сует мира, позволяя лишь мочкам сухих корней, свисающих там и здесь с крепких веток, вытягиваться за ветром, чтобы служить людям флюгерами, указывающими направление муссона.

    Ветер сбивал жар палящего солнца, и это можно было легко почувствовать, как только он останавливался хоть на секунду. Тогда казалось, что рядом, совсем близко, отворили железную дверь огнедышащей печи и вот она обдаёт полыхающим пламенем. Впрочем, сорокаградусное пекло ощущалось и с ветром, правда, приезжими с севера людьми, а не местными жителями, которым было просто некогда обращать внимание на жару.

    Ид был в самом разгаре. Если утро этого дня заполнялось звуками блеющих коз и баранов, мычащих буйволов и коров, то теперь их почти не было слышно. Зато на улице появлялось всё больше групп веселых мужчин, одетых в нарядные однотонные, но разных расцветок костюмы. Ветер надувал, пытаясь разорвать длинные рубахи-камизы, но тут же сдавался, выскальзывая из длинных до пояса разрезов по бокам, которые для этой цели и делались. Так что ветру оставалось только играть с фалдами, не причиняя вреда и беспокойства ни праздничным костюмам, ни их владельцам. А у тех заботой было лишь раздать бедным куски жертвенного мяса да зайти к друзьям с товарищеской долей.

    Икбал Ахмед уже приехал к дому своего маленького друга Али Замана, уложил любимого верблюда в стороне от открытого, огороженного мелким кустарником дворика и, держа в руке целлофановый пакет с куском мяса пожертвованного им животного, направился навстречу выбежавшему из дверей мальчику.

    - Дядя Икбал, дядя Икбал, - закричал Али, и в его голосе слышалось столько восторга, что нельзя было не радоваться вместе с ним. - Бабушка разрезала нашу рыбу и достала крючок. Идите посмотрите на него. И козу папа уже зарезал, только я не видел, - продолжал он, выпаливая все новости сразу. - Мне не позволили смотреть. А рыба какая большущая и холодная. Идите скорей. Но мы ещё не относили мясо нищему.

    - Ну, какой ты таратора, - засмеялся бородатый пенджабец. - Зови-ка лучше отца. Пусть несёт мясо. Я как раз только что обогнал калеку с коляской. Вон он выезжает из-за угла. Раз вы ещё не отдали эту долю, то можно дать ему.

    Али убежал и через минуту вышел с куском мяса, завёрнутым в целлофановый пакет. Следом за Али появился Мухаммед. Он обрадовался Икбалу, и они поздоровались дружески, как старые друзья, обнявшись, похлопывая друг друга ладонями по спинам. Тем временем мальчик вышел к дороге и остановился возле верблюда в ожидании, пока нищий приблизится, торопливо перебирая деревяшками по асфальту.

    Тележка, на которой сидел нищий, была довольно высокой и относительно длинной, так что раскинутые на ней фалды камиза не позволяли понять, поджал ли человек под себя ноги или вообще их не имеет. Однако высокая конструкция тележки заставляла хозяина иметь и деревяшки для отталкивания, укрупнённые таким образом, что они чем-то напоминали ходули, только не для ног, а в этом случае для рук. И нужно сказать, что, несмотря на эти кажущиеся неудобства, тележка, благодаря большим колёсам, передвигалась весьма быстро, не требуя больших усилий.

    Мухаммед Заман наблюдал, как сын вытянул руку с пакетом, а нищий, поравнявшись с ним, правую руку положил на колесо, ловко остановив его движение, а левой откинул край одежды и Али положил туда мясо, которое сразу исчезло под накинутым тут же куском материи.

    - Ещё и губами шевелит, - пробормотал недовольно Мухаммед.

    - Что тебе опять не нравится? - спросил, появляясь сзади Гулам. - Все немые шевелят губами, а иногда даже гукают. Что же этому немому калеке уж и рот раскрыть нельзя? Возвращающийся Али услыхал последние слова и немедленно возразил:

    - А он вовсе не немой, этот дядя.

    - Как не немой? - удивился Гулам. - Немой. Он всё время молчит.

    - Да как же немой, если он только что сказал мне: "Клади сюда мясо, спасибо тебе, мальчик"?

    - А тебе не показалось? - спросил Икбал, присев на корточки перед мальчиком. - Или ты, кроме того, что великий рыболов, ещё и шутник великий?

    - Да что я своим ушам не должен верить?

    - возмутился малыш. - Говорил он, тихо, но говорил.

    - Правду говорит Али, хмуро заявил Мухаммед, глядя вслед скрывшейся в конце улицы тележке, - он не любит врать. Я так и знал. Нужно давать мясо тем, кого давно знаешь. Что у нас нищих мало? Полно под крепостью. Нет же, нашли проходимца. Кого-то он мне всё-таки напоминает?

    - Да брось ты. Может, он и не был немым. Мы видели-то его несколько раз. Не мог говорить, а тут заговорил. И да поможет ему аллах прожить оставшееся время. Не очень приятно без ног носиться по улицам. Пошли лучше в дом. Не знаю, как мясо, а рыба уже точно жарится, мой нос не проведёшь.

    После того, как трое мужчин зарезали козу и быстро выполнили основную её разделку, остальные операции по подготовке обеда приняли на себя женщины. Их было пятеро в небольшом дворике, закрытом с трёх сторон высокой каменкой стеной, идущей прямо от дома, с деревянной дверью, являющейся чёрным ходом на узкую улочку. Ею пользовались довольно редко и в основном дети, когда играли с мячом и забрасывали его на улицу. Обычно же все ходили через дом. Это был типичный закрытый внутренний дворик, без которого трудно себе представить восточное жилище. Вытоптанный посередине, весьма нечасто заливаемый дождями и тогда лишь с буйно пробивающейся травой, он является надёжным укрытием тайн семейной жизни.

    Руководила сложными приготовлениями мать Мухаммеда Наджма - полная крупная женщина с сильными руками и решительным начальственным характером. Она хорошо вписывалась в картину двора, по углам которого на стойках из сложенных кирпичей стояли три относительно больших металлических чана с широкими горловинами, раздутыми посередине в виде пузырей. Костры под чанами поддерживались постоянно. Эта обязанность лежала на друге Али Иршаде.

    Ещё один костёр, у правой стены, предназначался для сковороды, которая, удобно расположившись на более низких кирпичных опорах, теперь шипела и скворчала, выдувая пузыри над маслом из-под долек лука, рядом с большими кусками румянящейся рыбы, которой занималась Разоль, мать Иршада. Худенькая, подвижная женщина, привыкшая к частым уловам сына, она считалась главным специалистом по рыбе и потому сегодня эта задача была поручена ей. Рухлямин, жена Мухаммеда, собиравшаяся в скором времени увеличить семейство, не могла оказывать особо активную помощь. Её усадили в плетёное кресло на невысокой широкой цементной площадке перед двумя дверьми, ведущими в дом и одной в душевую и туалет. Она держала на коленях маленькую Хуму, дочь Разоли, и, воспользовавшись тем, что сон, наконец, сморил и успокоил ребёнка, тоже включилась в общую работу, взявшись за чистку овощей.

    Младшие сёстры Мухаммеда Муньямин и Рани, которых он никак не мог выдать замуж, в поисках более подходящих , не требующих больших расходов женихов, тоже занимались обедом. Муньямин следила за варкой мяса и риса, а Рани на кухне в доме жарила чапати и готовила сладости, поминутно прибегая за советами к матери, которая, как настоящий генерал, стояла за столом, вынесенным в центр дворика, раскатывала тесто для самосей, смешивала острые приправы и резала рыбу, мясо и овощи, контролируя работу своих помощников, отдавала распоряжения, совершенно замучив Иршада замечаниями по поводу то не слишком сильного костра в одном месте, то слабого в другом.

    Гулам жертвовал на этот раз барана, и для удобства животное разделывали тут же во дворике Мухаммеда, где и варили мясо в отдельном чане. Соседи были большими друзьями, часто собирались вместе и давно поняли, что общий обед удобнее двух отдельных. И жертвенными частями для друзей они обменивались чисто символически, так как готовили всё равно в одном дворе. Но, тем не менее, каждый раз делили жертву на три части. Да и съесть всё в один день было просто невозможно. Правда и мулла Сиддики должен был придти в гости. Часть мяса они отдадут ему, так что не так уж много останется, но на хороший обед двум семьям с гостями вполне достаточно.

    Солнце поднялось высоко. Во дворе было жарко от его лучей, костров, идущего из чанов пара, дымящейся сковороды. Рухлямин закончила чистку овощей и, получив от матери тарелки с острой начинкой для самосей и горкой круглых тонких лепёшек теста, поставила их на землю, рядом с собой. Беря небольшое количество начинки, складывая пополам кружочки теста, она ловко и быстро склеивала края, устраивая самоси на плоское блюдо так, чтобы они не слиплись.

    В это время Разоль справилась с рыбой и заменила мелкую широкую сковороду другой, более глубокой, разогрела её, протёрла внутри бумагой и залила почти доверху маслом. Через несколько минут, чтобы проверить, достаточно ли оно нагрелось, бросила в посудину маленький кусочек сырого теста, которое тут же зашипело, обволакиваясь крохотными пузырьками. Разоль удовлетворенно качнула головой в сторону и, забрав у Рухлямин наполненное блюдо, стала опускать в масло одно за другим самоси, наблюдая, как они мгновенно раздуваются, превращаясь в пузатенькие треугольнички. Через минуту их можно было переворачивать зажаренной румяной стороной вверх, а ещё через минуту вынимать совсем сразу по две-три штуки широкой сетчатой лопаточкой, позволяющей маслу почти полностью стечь с полупрозрачных, искрящихся на солнце, аппетитных восточных кушаний.

    В это время во дворе и появился Али.

    - Бабушка, - закричал он с порога, - дай мне крючок. Наджма, занятая в это время укладкой готового мяса на большое блюдо, чтобы нести его в дом, не поняла, о чем спрашивает внук, и тому пришлось пояснить:

    - Ну, крючок, которым мы с Иршадом поймали рыбу.

    - Так и говори, - проворчала Наджма. - А ты разве его не взял? Он тут на столе лежал. Я думала, ты унёс его с собой.

    - Да нет, я его не брал, - закричал Али. - Иршад, продолжал он, подбегая к столу и не находя там блестящего белого крючка. Ты не видел, где он? Может, ты взял?

    - Не трогал я ничего, - хмуро буркнул уставший от дёрганий бабушки Наджмы и жара горячих костров, Иршад. - Посмотри под столом. Я туда и не подходил.

    Однако поиски, в которые практически включились все, не увенчались успехом. Крючок как сквозь землю провалился, хотя ему буквально некуда было деться. Не запекли же его в самоси. Это предположение напрочь отвергла бабушка, сказав, что катать тесто по огромному крючку и не заметить может только толстокожий бегемот, а не человек.

    Событие с исчезновением крючка испортило было начало обеда. Но пришедший в это время мулла Сиддики, к удивлению всех, сумел успокоить мальчика, внушительно объяснив ему, что аллах дал крючок, аллах его назад и забрал и что, если нужно будет, он вернет крючок, а сейчас все хотят есть рыбу, которую аллах подарил и мясо, которое они жертвует аллаху. Наступило время полуденной молитвы. Гости и хозяева друг за другом, по обычаю, помыли ноги и руки и расположились в комнате для молитвы. Через пятнадцать минут начался обед, который был вкусным и тянулся долго. Мужчин, устроившихся на полу в большей комнате, обслуживала бабушка Наджма. Особенно понравилось мясо. Оно обжигало специями рот и приходилось всё время пить воду, которая на мгновение будто убирала огонь изо рта, чтобы зажечь его тут же с большей силой. Дети же, а их было шестеро - четверо Заманов, двое Расулов и Аюб Хан, сидя в соседней комнате с женщинами, налегали главным образом на сладкий рис с изюмом. Хума довольствовалась молоком матери. О крючке больше никто не вспоминал.

    Вопрос этот возник через два дня самым неожиданным образом таким событием, которое на всю жизнь оставило неизгладимое впечатление в сознании маленького Али. Отец приехал к вечеру на машине тойота-джип, чтобы по пути с работы в гараж захватить деньги и купить немного мяса к ужину. Али сел с ним прокатиться туда и обратно. Увидев Иршада возле дома, позвали и его. Друзья легко уместились на переднем сидении и машина, заурчав, помчалась в сторону крепости Тальпуров.

    Там неподалеку от величественной стены, через дорогу, напротив разваливающейся от времени башни, была небольшая мясная лавка, хозяин которой имел хороший холодильник, и потому мясо у него всегда казалось свежим. Небольшой прилавок выдвинут вперёд на тротуар. На перекладине, укрепленной стойками над краем стола, на больших острых крючьях висело несколько тощих козьих тушек для всеобщего обозрения. С одного крюка свисал более солидный кусок говяжьей ляжки. За красным мясным занавесом весы, стоящие на столе, были не видны, и дотошным покупателям для проверки взвешиваемых кусков следовало либо приседать, либо обходить стол сбоку. Мухаммед остановил машину чуть в стороне возле закусочной, расположившейся на углу улицы. Место для неё было выбрано удачно, так как штабеля ящиков, заполненных бутылками пепси-колы, кока-колы и разных других напитков на любой вкус, можно было заметить издали со всех сторон. Тут же перед ящиками, слепленная из глины, стояла круглая невысокая печь. Языки пламени облизывали громадную чугунную сковороду с двумя ручками по бокам. Содержимое её разносило далеко по улицам аппетитный запах, привлекая к углу внимание даже не голодных прохожих. Несколько в глубине, составляя сторону прямоугольной комнаты без окон и дверей, стояла большая каменная плита, обмазанная глиной. Ряды кастрюль на её поверхности вмещали в себя соусы, приправы, молоко для чая, рис, фасоль и прочие любимые блюда не очень многочисленных клиентов, для которых вполне достаточно было на тротуаре одного низкого деревянного столика и шести разноцветных стульев, приобретающие постепенно от времени одну серую облезлую окраску. Другая сторона закусочной была совсем открыта, ибо только две сплошные стены имелись у заведения. Они служили основанием для нескольких полок с самым разнообразным товаром, включая пан и сигареты для мужчин, жевательные резинки и конфеты для детей, крупы, макароны, соль и другие продукты первой необходимости для женщин.

    Владелец закусочной, старый синд, сидел на земле, поджав под себя скрещенные ноги, опустив на грудь растущую от самых ушей густую белую бороду, сливающуюся с такого же цвета камизом и держа правой рукой у рта длинную металлическую трубку кальяна, задумчиво тянул из медного сосуда очищенный дым табака. Два сына владельца в светло-коричневых шельвар-камизных костюмах, обслуживали покупателей. Третий помоложе лет четырнадцати, в голубой рубахе и простеньких джинсах, готовил и разливал чай, легко и быстро управляясь с чайником, молочником и заваркой.

    Мухаммед частенько останавливался здесь наскоро перекусить, если хозяин джипа шёл за покупками или просто хотелось поболтать с друзьями. Но в этот раз Рухлямин просила его не задерживаться, да и машину отвозить в гараж, так что он махнул приветливо рукой владельцам закусочной и направился с ребятами к мяснику, лавкой которого, собственно, и начинались магазины этой улицы.

    Старик, куривший кальян, оторвался от своей трубки и, улыбаясь, спросил:

    - Что, кончилось жертвенное мясо? Пришёл за свеженьким?

    - Два дня гостей принимали. Хорошо отметили, слава аллаху! - Ответил Мухаммед.

    - Слава, слава аллаху! - пробормотал старик и снова принялся за кальян, уставившись немигающими глазами на коробку с углями, возвышающуюся на длинной тонкой, витиевато украшенной трубке, вставленной в медный кувшин.

    В других лавках обычно хорошее мясо к концу дня заканчивалось. Объяснялось это тем, что у большинства бедного населения не было холодильников и потому мясо покупали с утра с тем, чтобы тут же приготовить, не оставляя на следующий день. Так планировали заготовку и мясники. Рынок полностью зависел от спроса. Здесь же, в угловой лавке рядом с закусочной, мясо частенько бывало и вечером, что не мало удивляло, но и радовало запоздалых покупателей. Конечно, у её хозяина Axмед Хана был большой холодильник, и поговаривали, что он собирается строить хороший магазин на этом месте и, может даже, уберет закусочную, если владелец земли продаст ему участок. А за какие деньги? Не за те ли, что он выгадывает от скупки подешевле мяса, оставшегося вечером у лавочников без холодильников и продаже его на другой день подороже? Ахмед Хан не отличался чистотой рук. Об этом знали все, но мясо у него покупали, ведь оно выглядело таким свежим из холодильника.

    Сейчас Ахмед Хан стоял в голубом шельвар-камизе, радостно улыбаясь навстречу приближающемуся покупателю. Выйдя из-за стола, он протянул ему обе руки, собираясь обняться и говоря на ходу:

    - Ассалям алейкум! Рад вас видеть, Мухаммед сааб. Последняя приставка была выражением уважительного отношения к собеседнику.

    - Для тебя мясо всегда есть. Ид мубарак!

    Но у Мухаммеда не было столь дружеских чувств к лавочнику. Что-то в нём казалось ему отталкивающим. Слишком приторная улыбка, слишком хитрые глаза и совсем не верилось в его дружбу. Так что он, будто не заметив намерения продавца, пожал одну его руку своей сильной шоферской ладонью, отвечая:

    - Уалейкум салям! Ид прошёл уже, Ахмед Хан. А мясо действительно нужно. Хороший кусок давай. Жена скоро рожать будет.

    - Конечно, конечно, - согласно закивал головой торговец и поспешил к холодильнику, спрашивая по пути:

    - Буйвола, козу или говядинки?

    - Жена просила козу, - сказал Мухаммед, наблюдая, как угодливая фигура в синей одежде скрылась в тёмном помещении без окон, за грязной засаленной занавеской.

    Послышалось хлопанье двери закрываемого холодильника, и Ахмед Хан появился, неся в руках несколько кусков мяса и приговаривая:

    - Вот, берите, какой хотите. Свежее. Сегодня забивали. И холодненькое. Жара не испортила.

    Он быстро разложил куски на столе и поднял один, готовясь класть его на весы:

    - Годится?

    - Давай, - согласился Мухаммед. - Я бы и сам такой отрезал. Хороший кусок.

    Мясо упало на чашу весов, слегка звякнув чем-то. Слабый металлический звук не был замечен, поскольку за ним последовал удар опускаемой гири, затем поменьше и ещё самой маленькой.

    Однако, не услышанный взрослыми, он привлек внимание стоявшего перед столом Али, который внезапно уставился глазами на лежащее прямо перед его глазами мясо, словно оно загипнотизировало малыша своим видом. Не отрываясь от увиденного, он потянул за рукав Иршада, смотревшего на группу пенджабцев, которые подошли к закусочной, и показал на весы.

    - Кило семьсот пятьдесят. Двадцать восемь рупий, - весело сказал Ахмед Хан, снимая мясо и заворачивая его в кусок старой газеты.

    - Двадцать пять, - поправил Мухаммед.

    - Для тебя двадцать пять, - согласился продавец, отдавая покупку. Получая деньги, он бегло бросил на них взгляд, мгновенно заметил две бумажки по десять и одну в пять рупий, после чего, небрежно, как бы доверяя и потому, не считая, сунул их в карман шельвар. Между тем Али сделал шаг к отцу и, прикоснувшись к его локтю, чтобы обратить на себя внимание, тихо сказал:

    - Папа, ты купил это мясо? Дай мне.

    - Хочешь понести? - засмеялся отец. - Ну, на, да не урони.

    - Нет, папа. Посмотри, что здесь есть. Собиравшийся было отойти продавец услыхал слова мальчика и остановился, удивленно глядя, как тот разворачивает газету. Ему было непонятно и интересно, что мог найти в мясе ребёнок.

    А тот уверенно, словно давно ждал этого и всё отлично знал, откинул края бумаги и перевернул мясо другим боком. Из складок быстро оттаявшего и теперь расплывающегося на руке куска козьей туши, появилось длинное блестящее цевьё белого металлического рыболовного крючка. Зацепившись зазубринами за крепкие волокна, крючок никак не поддавался усилиям мальчика, хотевшего немедленно вытащить его.

    - Вот он, мой крючок, вот он, - говорил Али, дёргая изо всех сил.

    - А ну, погоди, - остановил его отец, выхватывая из рук мальчика мясо и не обращая внимание на упавшую газету.

    Ловким движением он толкнул крючок за цевьё так, что острый конец с двумя зазубринами сразу появился, выскочив из красных волокон. Взявшись за него грубыми пальцами, привыкшими к напряженной работе, он легко вынул крючок из мяса и протянул его сыну. Малыш схватил свою драгоценность и вдруг, зайдя за прилавок, опустился на колени перед изумленным продавцом, поднял на него полные счастья глаза, сложил у груди руки ладонями вверх, позволив крючку сверкнуть отражением скользнувшего солнечного луча и громко, почти в экстазе произнес:

    - 0, аллах! Спасибо тебе! Наконец-то ты пришел, и я могу в тебя верить.

    Мухаммед поднял голову и посмотрел на Ахмед Хана. Тот ещё ничего не мог понять, и только выражение лица, внезапно раздувшиеся ноздри и сжимающиеся в кулаки ладони недавно доброго покупателя испугали его. А последовавшая затем тирада слов привела в ужас.

    - Ты, грязная свинья! Более сильное ругательство не могло придти в голову Мухаммеду. - Теперь я всё понял. Это ты ездил по нашим улицам нищим калекой. То-то я думал, что ты мне кого-то напоминаешь. Чёрная повязка, усы и борода тебя хорошо прятали. Но сейчас я тебя узнаю.

    Голос свирепевшего мужчины становился всё более грозным. Бросив мясо на прилавок, он взял сына за плечи, поставил его на ноги слева от себя и, обнимая одной рукой, поднял правую руку, вытянул указательный палец зажатого кулака в направлении продавца и теперь уже наставляющим тоном говорил сыну:

    - Смотри, этот негодяй воспользовался верой людей в аллаха. Ты подумал, что это сам аллах сошёл к тебе отдать крючок. Глупый. Эта скотина украла у тебя крючок.

    - Не брал я никакого крючка. Что ты мелешь? Люди, уймите этого сумасшедшего! - закричал приходящий в себя от первого шока лавочник.

    У прилавка на шум собирался народ. Сыновья владельца закусочной стали рядом с бушевавшим Мухаммедом. Подошла и группа пенджабцев. Останавливались другие прохожие. После работы все были свободны, и скандал притягивал каждого.

    Мухаммед, оглядев собравшихся, снова вытянул указательный палец угрожающим жестом и стал объяснять:

    - Эти мальчики нашли на реке крючок и потом поймали огромную рыбу. Все это знают. Мы разделывали рыбу в день ида вместе с жертвенным мясом. Крючок лежал на столе и зацепился за кусок мяса, который мы отдали нищему калеке. И вот этот кусок с крючком я только что купил здесь, заплатив двадцать пять рупий. Выходит, я заплатил за мясо козы, которую сам купил и сам зарезал. Значит, я два раза заплатил за одно мясо. А ну, отдай мои деньги!

    Сказав это, Мухаммед отставил сына и двинулся вперёд к продавцу. Тот, наконец-то осознав, что произошло, машинально сунул руку в карман, вынул деньги и, защищаясь ими, сунул бумажки навстречу приближающимся кулакам, пытаясь в то же время успокоить всех объяснениями:

    - Берите ваши деньги, раз это ваше мясо. Откуда я знал. Мне принесли, я купил. У меня же нет своих коз. Посмотрите, он всё перепутал. Какого-то калеку приплел.

    В это время мнение толпы как всегда разделилось. Кто-то объяснял подошедшим подробности. Кто-то кричал, что убить такого негодяя мало. Некоторые не соглашались, считая, что может в чем-то ошибка. И всё же толпа есть толпа. Она всегда на стороне скандала и потому нажимала, давила и теснила, заставляя центральные фигуры отходить всё глубже внутрь торгового помещения.

    Мухаммед кричал, размахивая кулаками, что кровопийцы-лавочники и так всегда дерут три шкуры, особенно этот Ахмед Хан, и что тот специально перед идом неделю разъезжал на коляске по улицам, чтобы все заметили его, а потом несли ему жертвенное мясо.

    - И кстати, - продолжал он, - вы видели, какая это была коляска? Туда можно было сто кусков мяса засунуть. Сто кусков по двадцать пять рупий, вот тебе и две с половиной тысячи. Я два месяца за них работаю.

    Цифры были внушительным и убеждали всех. Многие едва зарабатывали такую сумму за полгода. Но ведь это надо было доказать. Обвиняемый утверждал, что всё неправда. Толпа росла и нажала так, что вынудила Ахмед Хана отступить ещё на шаг. Ему мешала занавеска, отгораживавшая часть помещения. Кто-то схватился за висящий кусок материи, кто-то наступил на её край, чья-то длинная рука зацепилась за проволоку, на которой она висела и занавес рухнул.

    Рядом с громадным холодильником стояло нечто бесформенное, накрытое грязным полотном. Мухаммед схватил и сдёрнул тряпку. Под нею на больших колёсах качнулась от толчка коляска инвалида с двумя деревяшками, напоминавшими ходули, только не для ног, а для рук.

    - Вот она! - закричал пронзительно Мухаммед и его крик слился с воплем толпы, чей разраставшийся гнев, подобно нарыву, разрастался и зрел для скальпеля, а теперь прорвался в открывшуюся брешь. Его били кулаками, ногами, деревяшками и самой коляской, под которой он и остался лежать неподвижный, растерзанный, мёртвый.

    Едва не задавленный ринувшимися на расправу людьми, Али выбрался из лавки, упал ничком на тротуар, уткнувшись лицом в сложенные руки и заплакал. Ему не было жаль крючка, который он обронил, когда отец поднял его с колен. Он не думал о человеке, которого убивала разъярённая толпа. Слёзы и рыдания вырывала жгучая боль оттого, что вера его оказалась неправдой. Он упал на колени, думая, что перед аллахом, а человек оказался просто подлецом. И его за подлость наказывал не аллах, а люди своими руками. Но разве это наказание вернёт ему веру, которую требуют от каждого пакистанца?

    Случай в Лахоре

    Фатима вышла на улицу и остановилась на минуту, раздумывая, накидывать ей на голову паранджу или нет. Даже в шесть часов вечера в Лахоре довольно жарко.

    Июнь в этом году не совсем обычен для Пакистана относительно прохладной погодой на юге, где столбик термометра редко доходит до сорока градусов, и, напротив, очень высокими температурами в центральной части страны. Тут почти каждый день сорок пять, где привыкли максимум к сорока двум.

    Но дело даже не в жаре, а в том, что многие девушки последнее время почти совсем перестали надевать паранджу, и ничего, их родители уже смирились. А отец Фатимы служит в полиции и всякий раз, приходя домой, рассказывает страшные истории о том, как насилуют и уюивают красивых девушек, а потому требует, чтобы его дочь всегда укрывала своё лицо от мужчин.

    Но если девушка прекрасна, разве ей хочется, чтобы этого никто не видел? Правда, совсем недавно произошёл ужасный случай у них в городе и даже на соседней улице и, что самое плохое, с подругой Фатимы малышкой Айшет.

    В это лето сразу после Рамазана ей тоже, как и Фатиме, должно было исполниться семнадцать лет. Но этот Аюб хан, сын губернатора, появился, как тигр из джунглей или подобно гюрзе из-под камня. Да к нему никакое сравнение не подойдёт.

    Малышка Айшет была на самом деле маленького роста, но очень красивая и лучше всех училась в медицинском колледже, что, впрочем, не имело никакого отношения к тому, что произошло. Аюб хан не знал, где она училась и как. Просто однажды он увидел её, проезжая мимо по улице на своей прекрасной голубой крессиде с кондиционером внутри и тёмными солнцезащитными стёклами. А потом он стал приезжать к этому месту снова и снова, чтобы проследить и узнать, где живёт понравившаяся ему девушка.

    Отец Айшет погиб на войне в 1971 году, когда ей было всего три с половиной года. В доме главным стал её старший брат Рашид. К нему и пришёл Аюб хан просить отдать Айшет за него замуж. Брат и сестра очень любили и совсем не собирались так скоро расставаться. Кроме того Айшет ещё училась. Ну, и самое главное √ Айшет уже была помолвлена. Её будущему супругу, студенту инженерного колледжа двадцать два года и через три года он собирался взять её в жёны.

    Рашид всё это вежливо объяснил Аюб хану, стараясь ничем его не обидеть, хотя неожиданный жених с отвисшей, как у верблюда, нижней губой и маленькими бегающими глазками ему сразу не понравился. Конечно, это большая честь иметь такого богатого именитого родственника, но помолвка состоялась давно, а нарушать её не принято.

    Сыну губернатора разговор не понравился, и он ушёл рассерженным. На следующий день голубая крессида подъехала к дому, когда старший брат уже ушёл на работу, а Айшет собиралась в колледж на занятия. Из машины вышли четверо. Аюб хан позвонил, и дверь открыла мать. Её тут же оттолкнули и парни бросились в квартиру. Через несколько минут они вытащили плачущую Айшет на улицу и стали бить кулаками по голове, в спину, в грудь.

    Малышка была очень слабая, с нею нельзя было так. Она скоро упала и больше не поднялась. А убийцы тут же уехали.

    Конечно, их потом нашли. Да чего искать, когда все их знали. Только ничего суд не сделал. Айшет ведь не сразу умерла, а спустя несколько дней, и потому на суде сказали, что она скончалась от болезни. У них были деньги. Им всё можно. Теперь Аюб хан зачастил на своей машине к банку, дочь владельца которого была чуть ли не главной партнёршей отца. Так, по крайней мере, говорили.

    Фатима заметила стоявшего в стороне под высокой акацией молодого пенджабца с чёрными, словно покрытыми глянцем, блестевшими усами и реденькой бородкой. Что-то решив для себя, она всё же набросила на лицо паранджу, которая красиво сочеталась с ярко-оранжевым шельваркамиз костюмом, и пошла по улице к центру города, не оглядываясь. Пенджабец последовал за нею.

    К вечеру в разгар месячного поста Рамазан утомлённые дневным голоданием мусульмане не очень любят ходить по магазинам и другим не очень обязательным делам. Жара и так истомляет, да ещё без пищи. Поэтому большинство людей экономят свою энергию, готовясь к вечерней молитве намазу, о начале которой возвестит мулла. После намаза оживёт жизнь торговых центров. А теперь всё ещё находилось как бы в оцепенении от палящих лучей солнца.

    По улице медленно едет велосипедист, поглядывая по сторонам. Фатима повернула налево за угол, выйдя на широкую тенистую улицу. Мимо промчался мотороллер и, проехав около ста метров, ловко обогнул легковую машину, стоявшую у тротуара, завернул и затормозил прямо перед нею. Водитель её, видимо, собирался что-то подправить в моторе, так как сразу встал с сидения, поднял его и начал возиться с инструментами.

    Фатима прошла мимо автомобиля, несколько задержалась, рассматривая витрины закрывшегося только что магазина, и, увидев вышедшего из здания молодого человека неприятной наружности с отвисшей, как у верблюда, нижней губой, поспешила дальше. Тот, не обратив на девушку никакого внимания, направился к своей машине.

    В этот момент пенджабец, следовавший всё время за Фатимой, догнал её и, взяв за локоть, весело проговорил:

    - Девушка, куда же вы спешите? Я хочу познакомиться с вами. Как вас зовут?

    Фатима резко остановилась, обернулась и, не снимая паранджи, громко заговорила, обращая на себя внимание:

    - Как вы можете? Не трогайте меня! √ и, уже прямо обращаясь к стоявшим у машины, закричала: - Эй, он оскорбляет меня. Помогите!

    Спросить в Пакистане незнакомую девушку её имя да ещё прикоснуться к ней является большим преступлением, к которому никто не останется равнодушным.

    Водитель мотороллера первым бросился к пенджабцу и, схватив за плечо, рванул его на себя, говоря:

    - А ну не тронь её! Ты что не мусульманин? Не знаешь обычаев?

    Подъехавший велосипедист, бросил на дороге свой лёгкий транспорт и тут же пришёл на помощь. Удар его кулака попал по спине пенджабца. Тот быстро обернулся и заметил, что владелец машины, не успев сесть в неё, тоже торопится к месту событий. Следом за ним направились два высоких парня, стоявшие возле магазина.

    Владелец машины, дойдя до пенджабца и видя, как неумело его бьют, оттопырил ещё больше нижнюю губу, сжал свой кулак и размахнулся, целясь в висок возмутителя спокойствия, но неожиданно для себя сам получил сильный удар в челюсть откуда-то слева. В то же мгновение глаза заметили, как быстро развернулся пенджабец, а тело почувствовало, мощный удар в живот, оборвавший дыхание.

    Что было дальше он не мог осознать, ибо что-то тяжёлое и твёрдое обрушилось на голову, смешивая поплывшие красные круги в глазах и сильным звоном в ушах. Но и они быстро кончились.

    Безжизненное тело осталось лежать на тротуаре. Мотороллер с водителем и двумя пассажирами быстро удалялся по улице вслед за только что скрывшейся за углом женщиной в парандже. Велосипедист мчался с той же скоростью, держась рукой за плечо последнего седока мотороллера.

    Улица опустела, если не считать голубой крессиды, одиноко стоявшей в тени дряхлеющих ленкоранских акаций.

    Через несколько дней в местной газете появилось короткое сообщение:

    "На одной из улиц Лахора по сведениям, взятым из анонимного письма, толпой рассерженных жителей был избит прохожий, пристававший к незнакомой женщине. Пострадавшим оказался сын губернатора Аюб хан. В связи с опозданием полиции к месту происшествия виновников и свидетелей избиения обнаружить не удалось.


    Проголосуйте
    за это произведение

    Что говорят об этом в Дискуссионном клубе?
    229076  2001-05-04 01:50:56
    LOM
    - Весьма познавательно и интересно.

    272179  2007-03-12 17:35:29
    галина николаевена жаринова
    - Как вам кажется,эта история поучительная?

    Русский переплет



    Aport Ranker


    Rambler's Top100