pokemon go TopList Яндекс цитирования
Русский переплет
Портал | Содержание | О нас | Авторам | Новости | Первая десятка | Дискуссионный клуб | Научный форум
-->
Первая десятка "Русского переплета"
Темы дня:

Ещё многих дураков радует бравое слово: революция!

|

Буревестники с Болотной

| Обращение к Дмитрию Олеговичу Рогозину по теме "космические угрозы": как сделать систему предупреждения? | Кому давать гранты или сколько в России молодых ученых?
Rambler's Top100
Проголосуйте
за это произведение

 Рассказы
20 апреля 2006 года

Кирилл Рожков

 

 

 

ТРИСТА ДНЕЙ ОДИНОЧЕСТВА, ИЛИ О ПЕРВОЙ ЛЮБВИ

 

 

Было еще совсем светло, когда они свернули с проспекта в обширный тихий сад, где на траве уже лежала роса.

Первым шел Петр, неся в сумке свернутую чистую клеенку, хлеб и вино. Следом шагал Вячеслав. Он тащил все заготовленное мясо и семь отличных шампур, чистых до неимоверного блеска. Эдакую семерку мушкетерских шпаг, слегка закрученных в спираль ближе к рукоятке. Третьей осторожно ступала Аня, будто каждый ее шажок был вдумчив.

Петр уверенно повел маленькую группу по дорожке в тот угол парка, который явно заприметил уже давно.

- Вот тут, - показал он кострище в обширной ямке. - Очень удобно. Как-то мы здесь праздновали юбилей "Русского переплета". И плов в котле готовили!

- Ух ты! - восхитился Вячик. - А "Русский переплет" - это интернет-портал, да?

- Да, литературно-публицистический и научный, - кивнул Петя. - Один из самых знаменитых в России. Там всё есть. И сам я там уже две заметки напечатал┘ Раз в две недели "Переплет" проводит пятничный вечер - здесь или на Красной Пресне, - продолжил рассказ Петр. - А я регулярно получаю новости с портала - по всем наукам! Подписался, - важно пояснил он.

Вячик и Аня, поворачиваясь спиной друг к другу, не скрывая заинтригованных взоров, осматривались вокруг. Ведь они попали на территорию московской обсерватории имени Штернберга, куда их привел Петя.

Вскоре они на пару с Вячеславом Медведевским деловито насаживали на шампуры сырое мясо, пропитанное уксусом. А Аня то появлялась, то исчезала, то опять появлялась - но уже с охапкой сучков в руках. Ребята одобрительно кивали, и Аня снова скрывалась за неподвижно раскинувшимися зарослями. Молчаливая, словно прислушивающаяся к неведомому, она в то же время удивительно легко все схватывала и понимала - что, где и к чему.

Когда все кусочки развесили, произошла некоторая заминка со спичками. Они, немного отсырев, зажигались плохо. Даже поступило предложение воспользоваться Вячиковыми очками, чтобы сфокусировать солнце и добыть таким образом огонь. Но, рассудил Медведевский, это дело сложное и долгое, поэтому оставим как запасной вариант┘ Только он сказал это, спичка наконец загорелась.

Костер затрещал сучьями. А Петр украдкой обернулся на стоящую, руки на груди, Аню. Она смотрела куда-то в сторону и вверх и внимала пению местных дроздов. Бывшая староста класса┘

 

Первого сентября у школы выстроился военный ударно-духовой оркестр. Он играл бравурные марши. У музыкантов были мундиры густо-зеленого цвета; круглые, как ихние литавры, и такие же сияющие лица. Тубист, стоящий первым, был привычно опутан тубой. А перед шеренгой вальяжно расхаживал дирижер в таком же мундире. Вместо компактной палочки он нес палицу, по размерам и длине напоминающую древко от флага - с острием, как на копье, и позолоченной кисточкой. Этот бунчук дирижер опер на свое плечо, как часовой полудекоративное ружьецо. Пока палка лежала спокойно, но дирижер чутко вслушивался. Он мог куражливо пустить палку по назначению, если кто из музыкантов сфальшивит - хорошенько и деловито несколько раз настучать по нему.

Напротив школы нависло гранитное консульство. Там, на балюстрадных балконах, глазели столпившиеся зеваки, мужчины и барышни. Они курили, болтали и любовались торжественной линейкой.

Медков и Челинцев пытались стрелять в них из брызгалок, но тщетно. Прогуливая физику, они не помнили, что выше одиннадцати метров водой в цель не попадешь.

Вдруг справа от Петра возник еще кто-то в мундире, словно клон. И ошарашил Петю еще больше, протянув ему руку для приветствия. Петр обернулся, изумленно и тщетно пытаясь вспомнить, кто же у него из знакомых может быть военным. И третья стадия, на которую так же молниеносно переключилось удивление в эту же секунду, разрешилась тогда, когда он увидел перед собой Пашу Баринова. С такими же приметными густыми черными бровями, но в курсантском кителе.

Паша попрощался со школой в том году и сделал хитрый ход. Понимая, что все равно не поступит в институт, он подал документы в военное училище - чтобы не угодить в армию рядовым.

Еще в школе Баринов попадался в трамвае с привлекающим внимание черным футляром в виде маленького угловатого ящика с ручкой. На вопрос, что это, Паша немного сконфуженно отвечал: "Инструмент". Что ж, музыкальная "секция", в которую Пашу отдала мама, пошла на пользу. Теперь стало ясно, что тогда пряталось в деревянном чемоданчике┘

И вот, Паша играл в военном оркестре на трубе. В этом самом, который по приглашению прибыл к школе и выводил туш на плоском холме возле площадки для мини-футбола.

 

Пока Паша учился в школе, он заприметил Петра. Кто он был, Петр? То ли он был инфантилен и в старших классах жил романтикой и играми, как в младших. То ли - наоборот, он слишком рано повзрослел, больше других, и потому уже читал стихи Вознесенского и Бодлера, которых никто из сверстников не знал, и декламировал их вслух. За это Петра считали странным.

Петру не нравились увлечения, окружавшие его на переменах: сшибание друг друга с полного разбега на пол, громовые коллективные ржачки, шум и крики. Он бродил в стороне. Или стоял целые перемены напролет в коридоре у дальней стенки, закрыв глаза и с трудом выходя из оцепенения и мечтательности. За что на него налетали и швыряли на пол, играли им в пихалки, как мячом.

И он убегал в подземелье: прятался в каменных камерах физкультурных раздевалок, с дверями наподобие бомбоубежищных. Там он сидел до звонка на урок, за толстыми стенами, в подвальном этаже, в полной тиши. Расслаблялся и успокаивался.

Но увы, долго это не длилось. Вожделенный покой нарушал черно- и густобровый Паша Баринов. Он отправлялся на целенаправленные поиски Петра, полагая, что наводит порядок. Отыскав Петю, уединившегося в раздевалках, Паша спускался туда и требовал, чтобы он вышел оттуда и не выпендривался. Боже мой, думал Петр, ну чем я помешал ему, что сижу здесь?!

Там, в глубине раздевалок, которые Петр невольно изучил за время своих укрытий там, он обнаружил почти потайную дверь. Он не помнил, чтобы она отпиралась. Что могло быть за ней?

 

От Пашиных задираний у Петра начали вырабатываться какие-то стервозные черты характера. Например, он однажды незаметно подложил на стул мучителю Паше осколки стекла. Слава Богу, тот не сел на них, - что-то надоумило его машинально сильно встряхнуть стул перед тем, как садиться. Другой раз Петр попытался сзади запустить в Пашу тяжелой шваброй, чтобы попасть ему прямо в голову. Однако промахнулся, зато из-за угла неожиданно появилась завуч, и пришлось сматываться.

Петра стали шантажировать. Ему пришлось побегать на четвереньках - взамен на то, что никто не расскажет, что это по его вине швабра чуть не попала в самого завуча.

Но увы - это не помогло, на карачках можно было и не бегать. Всё равно нашелся ябеда, который доложил, что это Петр кидался шваброй. Завуч отчитала Петра по полной. И отпустила его душу на покаяние.

А он, заливаясь слезами бессильной злости, снова побежал в подвал, где┘ вдруг впервые обнаружил ту потайную дверь открытой. Он бросился туда и┘ увидал затвердевшую хрусткую обширную тряпку, холщовую и серую, штабеля ящиков с цементом. Диковато и одновременно смешно, как рука, торчала из плитчатого угла вверх надутая резиновая перчатка. В углу, у окна, косо зарешеченного длинными прутьями, лежали точно такие же, как на окне, металлические прутья. И Петр схватил два из них и завязал от тупой ярости в узел.

Петр был очень силен, но не находил в себе сил духовных, чтобы противодействовать бьющим его. И хотя он стоял на физкультуре третьим по росту, его не боялись. Вот был парадокс.

 

На другой день Паша Баринов подошел к нему, и между ними состоялся такой диалог.

- Как ты мне надоел! - сказал Паша.

- Ну что я тебе сделал?! - взмолился Петр.

- Перед глазами мелькаешь, - усмехнулся сентиментальный музыкант.

- Дрянь!!! - крикнул ему уже наконец не выдержавший доведенный Петр.

- Что-о? - изумился до шокинга, реального или показного, Паша. - Ты что себе позволяешь?!

Вокруг них уже образовалась небольшая толпа глазеющих.

- А ты что себе позволяешь?! - как ему казалось, правомерно заорал Петр.

- Так мне можно, а тебе - нельзя, - осознанно издеваясь, заявил ему Паша.

Это уже было последней каплей. И Петр ударил Пашу. Но тот сумел увернуться.

- Ишь, - сказал он, - вы смотрите, как разозлился! - обратился он к стоящим вокруг. - Интересно, а если ему все зубы выбить, до чего он тогда дойдет?

Петр снова двинул Паше в лицо. На этот раз он попал. После месяцев долготерпения.

Паша не упал от его удара только потому, что сзади была стенка. Он громко и хрустко мощно чокнулся об нее затылком.

- Что-о? - проговорил он, чуть не задохнувшись от возмущения. Затем ответно ударил в лицо Петра. Петр отлетел назад, но не упал - его подхватили на руки. Он тотчас вскочил, и снова кинулся на Пашу. Но на этот раз их, разукрашенных друг другом, развели в стороны, приговаривая:

- Хватит, хватит! Успокаиваемся!

 

Однако самое интересное произошло в дальнейшем. После этого случая┘ Паша перестал приставать к Петру и как будто его зауважал.

И вот теперь он стоял перед Петром. Свежеобмундиренный. Пожимал Пете руку и вполне дружески улыбался.

Они обменялись вопросами, как поживает каждый. Паша охотно и доверительно поведал, как он попал в военный оркестр и скоро отправится в Иваново. И может, х-х, найдет там невесту.

На что Петр с улыбкой рассказал: его старшая сестра в детстве, когда слышала о том, что Иваново, мол, - город невест, считала наоборот: что следует обязательно поехать в Иваново, чтобы┘ там выйти замуж.

Оба хором посмеялись во все мужицкие зубы. Затем еще раз похлопали друг друга по плечу, и юный трубач деловито побежал к своему оркестру. А Петр смотрел ему вслед и думал: как же все-таки хорошо, что они помирились. Так неожиданно, как казалось Пете.

Но уже через несколько минут он забыл о Паше.

Потому что мимо прошло существо, заставившее Петю забыть вообще обо всем: и о зеваках, кидающих сверху смех и окурки, и о торжественной линейке, и о толкающих речи учителях.

Оно было высокое, как анкерная опора. Оно немного вальяжно пересекало двор, издали чуток улыбаясь и держа курс к одноклассникам-парням. Его ноги росли от ушей, дебелые, в куцых полосатых, как шлагбаум, носочках и туфлях-лодочках. На нем была неправдоподобно короткая лиловая трапециевидная твердоватая юбка и красная облегающая кофточка. А также у него наличествовали сумочка цвета подколодной смолы, темно-русые волосы, постриженные в каре, горбатенький нос и миндалевидные большие глаза.

Через несколько секунд Петр все-таки сумел выйти из оторопи настолько, что вспомнил: это - Лана Движкова, классом постарше. Он ее видел и раньше. Однако особо не обращал внимания. А теперь понял, пытаясь еще скрыть это от себя (но в дальних закоулках души сознавая, что от себя это скрывать уже бесполезно): произошло нечто, изменившее жизнь так, как еще никогда за все прожитые годы не случалось.

До восьмого класса Петя не имел понятия о том, что такое влечение к женщине. Пресловутый Фрейд был на поверку дурак и идиот. Во всяком случае, в тех работах, где он доказывал, что сексуальность "не вселяется, как бес, по достижению определенного возраста, а зарождается в три-четыре года в ребенке" - он писал, судя по всему, чистой воды собачью брехню. Потому что влечение Петра к Лане возникло вот именно так на сто процентов: только сейчас, ну в точности - как влетевший в него с полного разгону бес!..

До сего момента у Пети даже в поросячьих мыслях не было другого пола. Он смотрел на девчонок с презрением, как на нечто более низкое по уровню, чем парни. А когда его одноклассники якобы влюблялись - он их совершенно откровенно и нагло поднимал на смех, дразнил и издевался. И в этом он был совершенно искренним и нисколько не лицемерил. Потому что насмехался над подобным чувством просто как над чем-то нереальным.

Любая литература, хоть каким-то боком связанная с темой любви, была Петру скучна, тошнотворна и противна. Все романы о влюбленных казались ему розовыми соплями, которые читать невозможно. А Лану Движкову из восьмого, а теперь - уже девятого класса он отдаленно знал и издали видел почти каждый день в коридоре. Что он думал о ней? Да ничего особенного.

Но вдруг, как снег на голову, что-то произошло. Изменилось в прежнем привычном мире.

Петр понял, что абсолютно непредвиденно эта девочка (именно эта!) стала вызывать некие никогда не испытываемые доселе, а потому - тревожно и интригующе непонятные эмоции.

Прошло первое сентября, но Пете хотелось видеть ее снова и снова. И просто почему-то он неотвязно думал о ней.

Петр был неглупым парнем, и слишком долго гадать, что происходит, ему не пришлось. Уже на второй день он осознал, что вполне может назвать свое ощущение по имени. Он влюбился в Лану.

Почему - в нее, и так стремительно? - все-таки размышлял он, обращаясь с вопросом к себе самому. Может быть, она выросла за лето и похорошела, стала взрослее и женственней?

Петр был теперь не властен над собой. Впервые за столько лет! Он не мог не думать о Лане. Он буквально жил ожиданием момента, когда увидит ее в школе.

Что он знал о ней? То, что Медков пытался с ней корешить, хотя она и училась в классе постарше. Он однажды видел, как они здоровались за руку, и Лана несколько нарочито подавала ему шелковую ладонь. Но потом что-то у них произошло, и Медков озлился на Лану и стал писать на партах про нее всякие обидные слова.

Еще Петя знал, что не все, не все любят Ланку.

Почему же именно она запала в его душу? Наверное, потому, что традиционное представление о любви парня как о романтичной девочке в трогательном платье на уровне подсознания показалось бы ему тривиальным. Зато Ланка с длинными дебелыми ногами, способная забраться на крышу гаража и все такое прочее, произвела на Петра эффект, сшибающий его и выбивший из колеи, - как нечто нежданное и негаданное.

Проводив Пашу Баринова в военный оркестр ездить по стране, Петя надеялся, что теперь ему представится возможность отдохнуть от задираний. И, дав себе полную волю, он принялся вовсю самовыражаться. Но как мог выразиться ученик восьмого класса?

Всё получилось нелепо. Петр отправился на разведку - узнать, что там, за длинным многосекционным шкафом в классе у стены. Без обиняков он полез боком в узкую и потайную щель за шкафом. Обнаружил там ручку от швабры, аккуратно сложенные ракушечные плиты, пыль и паутину с бегающими пауками, а также сухими мумиями пауков. Чуть не застрял, но все-таки добрался до лаза-выхода. После чего к нему молниеносно бросился Медков и, хохоча, попытался не дать ему выбраться обратно и запихнуть опять в щель.

 

Петр свершил еще одну ошибку. В классе отворачивались от Челинцева и Медкова, негласно и как бы само собой разумея подобный расклад, даже не задумываясь его объяснять. Медков с Челинцевым считались "неподходящим знакомством". Петя же┘ попытался закорешить с Челинцевым и Медковым, рассудив практически бессознательно: если я буду дружить с ними, они не станут меня бить.

Но жизнь распорядилась совсем иначе. Совершенно вопреки книжно-киношным стереотипам, Медков и Челинцев никогда не задирали паинек и ботаников. И подобных себе тоже. А вот его, Петра, они вскоре принялись колошматить. Его, нормально учащегося, но позволяющего себе выкурить с этими озорниками за школой сигаретку или - тут вновь включалась проявившаяся дурная стервозность его характера - запустить в Горлум вареником из кастрюли, стащенной ночью на кухне у мамы.

Горлум - это была староста класса, Аня Горленко. Нет-нет, внешне она не походила на красавца-персонажа. Причина появления такого прозвища была только одна-единственная - ее фамилия. Когда посмотрели грандиозную киноэпопею всем классом, эту кликуху ну просто сразу же приклеили к ней и отклеивать не собирались. Такой уж мощный эффект имел фильм. Поэтому Горленко не теряла ни лица, ни достоинства: совершенно не радовалась кличке "Горлум", но если ее так называли - спокойно и холодно откликалась.

Горлум была пышненькая, русокудрая, с красивыми ногами. Хотя она и была староста, озорники обычно ее не трогали: с ней представлялось возможным договориться, чтобы она поставила в своем журнале знак "плюс", когда те или другие люди сбегут с уроков.

Горлум была флегматичная и тоже, как Петр, несколько романтичная. Но просто более разумная: она столь явно не афишировала свой романтизм.

И когда Петр запустил в нее вареником, чтобы подыграть Медкову с Челинцевым, она только, вздохнув, высокомерно покрутила пальцем возле виска.

 

Медков и Челинцев вначале вроде бы тоже пытались дружить с Петром: всячески пользовались его услугами как давальщика списывать.

Однажды все трое уединились в физкультурной раздевалке, той самой, внизу. Петр дал им свою тетрадку, а они стали переписывать домашнее задание по химии, которое сами не сделали. Попутно, заодно, Медков, хохоча, рассказывал Челинцеву содержание нового, недавно ему принесенного видеофильма про зубастика┘

Везде шли уроки. А слева простирался пустой коридор, в котором только сидели трое оперативных дежурных по школе, а попросту - охранные вышибалы. И Челинцев стал подстрекать Петра в качестве прикола крикнуть что-нибудь смешное им в коридор. Типа "Ку-ку, я тут!" Он так неистово просил, что Петр послушался и крикнул. Шушукающиеся расслабившиеся резинодубиночники прекратили шелест разговорцев. Повисла настороженность и легкое смятение. А искреннему Петру и впрямь стало весело. Он как-то не думал о том, что в сущности хулиганит. Он ведь хорошо учился и читал стихи, поэтому, бессознательно полагал он, этот грешок ему можно списать.

Войдя в раж, он кричал в коридор еще и еще. А потом вдруг в раздевалку вбежал доведенный до кондиции амбал с поста охраны и врезал Петру, так что тот полетел в угол. Челинцев не выдержал и стал хохотать. Но дежурный не оказался дураком. Он интуитивно понял причину этого смеха. Догадавшись, чье мясо какая кошка съела, он тут же не менее сильно двинул Челинцеву. И тот отлетел в другой угол.

Дежурный, выбранившийся и еще пригрозивший на будущее, скрылся. А Челинцев, вскочив, цепко схватил сзади Петра, и тотчас подоспел Медков. Петр был слишком ошарашен, чтобы защищаться или вырываться.

- Ну что, покажем ему индейский щелбан? - посоветовался Челинцев с Медковым.

После чего дал Петру ботинком в лоб.

- Вот это и есть индейский щелбан! - проговорил он важно.

 

После этого случая всё пошло-поехало. Как будто он изменил нечто в жизни и запустил процесс новых щелбанов и разного другого со стороны этих двоих. И стало хуже вдвойне: Петя не мог не думать о Лане.

Он решил, что надо наконец что-нибудь сделать. И сделал. Первое пришедшее в голову.

Петр написал ей записку, в которой признался в любви. Он попросил передать ее ей девочку по имени Марьяша, которую иногда видел вместе с Ланой.

┘Вскоре Лана, переплетя длинные ноги, какая-то нарочито ленивая и капризная, приблизилась в коридоре. Она держала все-таки дистанцию и попросила подозвать ей Петю.

- Петю?

Появившийся Челинцев тут же, пригнув Петину голову, плотно зажал ее у себя под мышкой, и повел Петра к Лане. Петр не сопротивлялся - он искренне считал такие вещи шуткой и игрой - по-взрослому. Но именно такой реакцией наращивал раздражение в Медкове с Челинцевым┘

- А я его не звала! - тут же капризно протянула Лана. - Отпусти его! - попросила она с такой же деловито повелевающей интонацией.

Челинцев тотчас его отпустил, будто ее слово было для него законом.

А вскоре Петру передали аналогичное бумажное послание от Ланки. Та интересовалась, он ли именно отправил ей такую записку или кто-то разыграл ее от его имени. Петр честно написал ответ: да.

 

Петр не решался подойти к Лане и заговорить с ней. И толком не знал, что делать дальше, если даже она подойдет сама.

Только дома бывало хорошо. А в школе - он знал, что последует. И к ужасу, так оно и оказывалось.

Медков и Челинцев были похожи друг на друга - оба вертки, прытки, оба ничего не учили. Но Медков измывался грубо. Он вырывал у Петра портфель и высыпа▓л на пол всё его содержимое. Скидывал ему вещи с парты, щипал, толкал. Нежданно-негаданно налетев сзади, сбивал с ног. Челинцев же измывался более изощренно и утонченно. Он заставлял Петра сесть, а потом встать. Требовал дать ему часы, сняв их с руки. Но Петр отказывался, и тогда Челинцев бил его. Он в ужасающей медлительности подносил руку к Петиному лицу и старался накрыть ему лицо ладонью, а затем - делал резкий жест, как будто хочет выколоть глаз. Так он повторял снова и снова┘ Петр не выдержал и выкрутил ему руку. И Челинцев, разоравшись, дал Пете кулаком в нос.

 

Мама старосты Горлум работала в наркологической клинике. Там она заведовала стационарным отделением.

Пять дней она заправляла на работе - лихая, русокудрая, ступающая расставленными ботиночками. А в субботу, придя домой, она расслаблялась и выпивала несколько рюмок коньяку. После чего звала к себе дочь, усаживала рядом, уламывала выпить тоже рюмочку. Затем щекотливо и легонько брала Аню за плечо и принималась трогательно светло поплакивать коньячными слезами. Она исповедовалась дочери, рассказывая ей про свою первую школьную любовь. Потом выпивала еще стопку - последнюю - и уже переходила на другое настроение. Взмахнув кулаком, говорила, что всё ерунда, что она достигла в жизни чего хотела. Под ее руководством наркологическое отделение и она работает над двумя книгами о проблемах пьющего человека!.. Затем мама-нарколог уламывала дочку разрешить ей, маме, выпить дополнительную рюмку - уж теперь точно последнюю. А через некоторое время - еще одну┘ Ну вот сейчас самую-самую последнюю - честно-честно!

Тогда из кухни появлялся папа. Привычный к подобному, а потому - нарочито сдержанный. Спокойно просил маму пойти лечь спать. И наконец, своим тихим, но твердым столбообразным присутствием он уламывал ее. Мама следовала за ним, а он деловито и сосредоточенно укладывал ее в постель. После чего отправлялся на кухню - повздыхав, готовить ужин.

 

В воскресенье мама спала. Горлум укрывала ее пледом, и мама по-детски невинно сопела. А Горлум шла во двор, перебирая красивыми ногами в сиреневых туфлях. Где встречала сидящую на скамейке пару - Марьяшу и Ланку.

Что касается Марьяши, то ее, так получилось, Горлум знала не то что с младшей школы, но аж с детского сада. И временами побаивалась ее. Потому что Марьяша была маленькой стервочкой. Из которой со временем выросла стервочка покрупнее.

Уже в самой старшей группе детского сада, когда Ане было пять лет, а Марьяше - шесть, Горленко захотелось сходить "на горшок". Причем чрезмерно сильно. Она, уже вполне независимая и самостоятельная, отправилась в нужном направлении. И вдруг┘ на дорогу в коридорчике выступила корешка Марьяшка, очевидно, занятая тем же - походом на стационарный горшок. Но спонтанно решившая пошутить.

Выскочив прямо перед Горленко, Марьяша сделала ей страшную рожу и дико заорала. И произошло ЧП: ошарашенная Горленко пустила в собственные штанишки. Она стояла, как парализованная, а затем слезно раскричалась, осознав, что случилось. А стерва Марьяшка хохотала - над тем, что сама спровоцировала. Ей было очень смешно. И за ржачкой она забыла, за чем шла сама. И в результате┘ вдруг, не заметив, сама Марьяша от хохота аналогично вылила в штанишки.

Теперь хорошо смеялся тот, кто смеялся последним. Анин плач сменился на смех. А Марьяшин смех - на растерянность и слезы. Теперь хихикала Горленко, а Марьяша обиженно рыдала. На шум появилась воспитательница. Увидев эту ошарашившую ее сцену смеха и греха пополам, она грозно повела обеих переодеваться и мыться. Обе шли, мешая смешки с причитаниями, пошатываясь и держась друг за друга.

Но этот случай, так нелепо произошедший в общем со взрослой девицей - через год-другой как-никак она уже шла в школу!! - наложил на Горлум безотчетный отпечаток. Горлум никогда и никому бы в этом не призналась, но до сих пор она побаивалась школьного туалета и не любила туда ходить. Даже сейчас, в восьмом классе, ей вдруг мерещилось, будто она может напустить, как тогда, в штанишки. И не по разуму, а одним автоматическим движением она незаметно от всех вдруг щупала под собой, когда просыпалась утром или когда долго сидела где-нибудь одна. Ей самой становилось смешно и жутковато одновременно, но с той поры это не проходило до конца. Горлум ничего не могла с этим поделать, как ни пыталась.

 

Поэтому Горлум иногда почти восхищала лихая, не страшащаяся, казалось бы, ничего Лана. Хотя, конечно, Горлум не верила, что может встретиться на свете человек, ничего не боящийся. Это была поза, но поза держалась хорошо, и это-то стоило оценить.

Лане словно всегда было жарко. С начала мая до конца сентября она ходила в трапециевидной юбке, на которую ушло минимум материала, и без колготок-чулок. Она упорно выдерживала такой стиль до упора, даже когда уже при нем приходилось надеть кожаную легкую куртешку. А когда бегать так уже становилось невозможно даже ей, Лана переходила на узкие длинные, как ее ноги, джинсы. На дебелые ноженции Ланка всегда надевала носки. Любые, бесшабашно - от полупрозрачных изящных до нейлоновых или капроновых. То ли сие был такой фасон, то ли у нее натирались ступни. А, возможно, из-за высокого роста у нее, в противовес остальному, мерзли именно дальние окончания, куда не поспевало быстрое кровообращение.

Ноги ее ступали залихватски и твердо, отталкивая собой летящую назад вращающуюся землю. Они не спутывались между собой, несмотря на длину.

Ее миндалевидные глаза были горячими, пронзительными.

 

С торца школы, за углом, была черным углем нарисована большая дверь, почти как арка. Там же виднелись короткие, обрывающиеся и изгибающиеся слова и странные знаки, выведенные концом дымящейся сигареты. В сем закутке тайком курили. И однажды там выросли две колонны - Лана и Марьяша. Марьяша была почти такая же высокая, только блондинистая, как немка.

Лана попробовала зажечь сигарету, тонкую, коричневую и длинную. А Марьяша говорила, что якобы раньше здесь находилась дверь, ведущая в школу с черного хода. Но потом ее заложили кирпичом и заштукатурили. И осталось только сделанное кем-то напоминание о той, некогда реальной дверце - теперь - символическая дверь, начертанная обгорелой палкой.

В школе действительно нечто менялось. Староста Горлум припоминала огромные окна на втором, младшеклассном, этаже. Они состояли из больших студенистых затвердевших квадратов, напоминающих иллюминаторы космических кораблей, и - фрамуг сверху. Потом - вынули твердые стекла и рамы, а пролеты замуровали сырым красным кирпичом и оштукатурили. Остались только голые стены, и краешек бывшего подоконника слегка выпирал внизу прямо из стены - до конца не удалось замуровать. Да сверху по-прежнему открывались фрамуги. Таким предстал результат летнего ремонта.

Раньше на этих окнах играли в фантики. Теперь - рядом появились прямоугольники размером с тетрадь, прикрепленные к стене параллельно полу - из буковой лакированной доски - на высоте поднятой руки. Для горшков с цветами. На них можно было специально играть в фантики - как на замене утраченных подоконников.

 

Физкультурой иногда ходили заниматься на бейсбольный стадион. Порой - в несколько классов сразу.

Вел ребят туда физкультурник Колбаскин. Толстый, в спортивном костюме вроде как на слоника, со свистком на шее. Он был лысоват и курил сигарету. Он любил говорить о том, что спорт заменяет отношения с девушками. И простодушно всем заявлял, что у него самого никогда в жизни не было женщин, а один только спорт. Когда-то Колбаскин прославился в хоккее. Постарев, он поступил работать учителем в школу и нашел в этом себя. Жил он с мамой и больше всего на свете любил мамины тефтели.

На бейсбольном стадионе к Петру вальяжно подвалил Челинцев. Он потребовал пойти к воротам, залезть на них и сесть на верхнюю штангу, спустив ноги. Петр отказался. Тогда, приказал Челинцев, ступай за ворота и сядь там на песок!

- Он не сядет, - вдруг раздался четкий голос, удививший и самого Петра.

Челинцев замер с открытым ртом. Петр стал озираться в поисках источника голоса и нашел его.

На краю стадиона стоял небольшой русокудрый парень в очках. Он спортивно пригнулся и безбоязненно слащаво-хитро улыбался, прижав по-спринтерски локти к корпусу.

- Слышь! - повторил он Челинцеву. - Он не сядет туда.

- Это еще почему?! - грозно прокричал Челинцев. От шокинга обратившись даже не к тому пареньку, а снова к Петру.

- А там песок пыльный потому что, понял! - дерзко и твердо ответил тот парень.

- Слышь, ты, Вятчина Медведевская! - прикрикнул на него Челинцев, но было видно, что он-таки стушевался. - Я с тобой еще поговорю!

В ответ Вячик Медведевский подошел к Петру и импровизованно встал покровительственно рядом. Положил Пете на плечо руку, которую невольно пришлось поднять повыше и протянуть подальше. По возрасту он был на год моложе.

А на год старшая Лана виднелась поодаль. Пружащиеся от своего переходного девичье-женского возраста, ее одноклассницы облачались в длинные спорткостюмчики. И только Ланка не стеснялась выходить "на поле" в коротеньких узких розово-серебристых шортиках без карманов. Рядом с ней стояла белокурая Марьяша в велосипедных лосинах до коленок, трусливо-нахально занесшая голову вбок и вверх.

Ребята стали сбиваться в кучу. Принялись обсуждать, кем будет играть Петр? Вратарем - не, тут нужна реакция мяч ловить, а он у нас же тугодум, весело и гадливо заулыбавшись, громко и бодро заявил Медков. Защитником? Нет, тут тоже скорость. Нападающим? Лучше, но┘

Тут Медведевский четко взял за руку расслабившегося мягкого Петра, вывел его вперед и громко и пафосно объявил:

- Петр будет судьей!!

Тотчас к Вячику вальяжно направился Челинцев. Четко и твердо он сунул ему под самый нос дулю и дерзко громко нарочитым фальцетом сладенько сказал:

- Соси!

Но к ним уже вперевалочку катился Колбаскин, на ходу поднося к губам и отрывая обратно дымящую сигарету в руке, как на автоматически работающем рычаге.

Он торжественно снял с шеи свисток и повесил его на шею Петру, назначая его судьей.

Пошло-поехало. Колбаскин отправился в зданьице стадиона за эдакие алмазные малопрозрачные окошки, - читать там газету "Спорт-экспресс". Петр примостился, поджав ногу, на пружинистых обширных досках, сложенных на краю поля. Играли в пионербол, а он свистел, объявляя сигналом очередную подачу. Иногда витающий в эмпириях судья Петя забывал давать свисток. Игроки замирали в статуеобразных позах, поворачивались к нему, и наконец кто-то истерично кричал судье:

- Да свисти же!!

Судья виновато спохватывался и быстренько свистел. Игра с облегчением возобновлялась.

Сидя на досках, простодушный и невинный в своих шалостях, Петр нарисовал там найденным кусочком уголька сердечко со стрелой и написал "Лана". А рядом - машинально, с натуры, срисовал Марьяшу, дежурящую по подачам с дальнего краю и оттого почти задремывающую. Эдакую слащаво-хитрую стервенькую рожицу, обрамленную белыми волосами. Он был слишком непосредствен и не скрывал своих чувств.

Он не знал, как ему самовыразиться. И оттого однажды сплясал у всех на глазах, молча и весело, когда объявили каникулы. Еще он ел цветы из горшков на окнах. Осторожно отрывал по листику и сосредоточенно, словно в сакральном действе, жевал, как резинку. Иногда он собирал засохшие огрызки с подоконников. Подолгу их рассматривая, Петя вдруг находил вслух, что огрызок от яблока, если вдуматься, живописен!

Он просто шутил и смеялся. Однако его не понимали. Считали, что он бросает им вызов. И они этот вызов принимали.

Игра закруглилась. У Ланки в розовом трусняке ноги свисали от ушей. Рот сжался, миндалевидные глаза блестели. Подобострастно и хитро ухмылялась русалочья Марьяша.

И к ним приблизился Медков - он был порядочным ябедой и стучал на всех, даже на приятеля Челинцева. Этим он выслуживался перед учителями. Благодаря этому его пока что не изгоняли из школы, хотя и не уважали.

Он наябедничал им, что его одноклассник Петр пишет во всеобозрения признания в любви ей, Ланолину, и тут же малюет карикатуры на нее, Марьяну. Не верите - идемте, покажу, предложил он.

- Бэзумэц! - фыркнув, пафосно выдала Марьяша про Петра.

Лана же скривилась, брезгливо и капризно, и выругалась непечатным словом. Только к кому она его относила - к Пете или Медкову - оставалось неясным. А Марьяша вдруг┘ довольно расхохоталась. И брякнула Лане:

- Ну что, Ланолин? Пригласи Петю - пусть он тебе попу полижет!

Ланка ударила ее звонкой ладонью. Она наступала. Повалила Марьяшу и принялась бить. Она поколотила Марьяшу, и та разрыдалась. А Лана обиженно, без улыбки, отвалила в сторону, подтягивая розовые штанишки. Мимоходом она "наградила" взором презрения и Петра. Будто обожгла ледяным сжатым воздухом и заставила корчиться, погасив порыв света серой пеленой.

Но тотчас подлетел запыхавшийся Колбаскин и крикнул девицам:

- А ну-ка отжиматься! Обе!!

После чего всем сделалось весело. Лана и Марьяша в наказание за нарушение дисциплины были поставлены на четвереньки на периферию стадиона. Они отжимались и падали, будто прогнувшись, и снова отжимались. Марьяшино лицо перекосилось униженной гримаской. Лана же как-то отвердела и оставалась еще достаточно бесшабашной, возможно, показно. Вокруг хихикали, взирая на девиц, мученически длинно растянутых поверх сероватого песка┘

 

Однако вскоре Лана как будто оттаяла.

Она вдруг сама подошла на перемене прямо к Петру, - стоящему, как обычно, у стенки, опустив руки. Было видно: все это становится ей интересно. Она поговорила с Петром. О всякой ерунде: как дела, что вы проходите нового?

Но ее звала Марьяша, с которой они уже помирились. И Лана отчалила, вдруг обернувшись и заявив на прощание: "Петенька, лапочка!" А Петр в смешном непосредственном, так и заливающем его счастье отправился на урок физики.

Физику у них вела девушка по фамилии, кажется, Эдамская или Ветрогонова. Она всеми силами старалась провести все как можно интереснее, но мало-помалу становилось очевидно: она все-таки в глубине души была не слишком уверена в том, что всё действительно интересно, а хорошо и тихо слушающие ее ученики просто не отдают ей дань вежливости. В результате она рвалась из своей белой кожи, как могла. Она приходила в школу в расшитых узорами русалочьих чулках, в джинсовой куртке, и как-то показала всем на уроке вспышку настоящего магния, как в первых фотиках. А потом пригласила ребят к себе и своему молодому мужу домой.

Дома она угостила всех чаем, разлив его в красивые зеленые калориметры. Белый порошок сахара лежал у нее в буфете в трапециевидной колбе, а в пузатой реторте настаивалась чайная заварка. Рядом с чашечными весами, в черной коробочке, вместо гирь в ячейках красовались развесные шоколадные конфеты. Леденцы же доставлялись с помощью действующего подцепляющего их электроскопа.

Среди восьмиклассников умудрился затесаться и парень одним годком помладше. Конечно, тот самый - задорный Медведевский.

И Петр все более находил, невольно присматриваясь, некое неуловимое, но явное сходство его внешности и поведения с другим образом┘ Будто образом Вячика Медведевского, возведенного в квадрат.

Дело было вот в чем.

К ним в школу в качестве эксперимента прислали нового учителя на спецкурс по древним языкам и загадкам мира. А вел его некто Андрей Евгеньевич. Горбоносый, гололобый дядёк с козлиной русой бородкой, как пакля стекольщика, узкой и торчащей вперед.

На первом своем занятии новый преподаватель дал интересное домашнее задание, не похожее на все, которые когда-либо давались по какому бы то ни было предмету. Выяснить по любым источникам, что означает твое имя - вот в чем заключалось задание.

Выполнил его почти один Петр. На следующем занятии он рассказал, что имя его означает "Камень".

- Пр-равильно! - изогнувшись и подскакнув, как атакующий футболист, обрадованно, словно с готовностью, кивнул Андрей Евгеньевич. - Петр - в переводе с греческого - камень или скала, означает некую незыблемость и твердость! А почему тебя назвали Петром? - так же прыгая, поинтересовался он.

- По отцу, - честно и эдак значительно признался юный Петр Петрович.

- Значит, у вас в семье это имя фигурирует и вы знаете его значение и любите его? - тут же, снова не теряясь ни минуты, бодро спросил Андрей Евгеньич.

- В общем, да, - покивал Петр.

- Молодцы! - разулыбался учитель-новичок, сверкнув большими толстыми очками.

Вскоре Петру удалось выяснить: фамилия забавного доцента из МГУ, по совместительству теперь читающего у них курс┘ Медведевский. И когда в коридоре снова сфокусировался скачущий Вячеслав Медведевский, Петр уже не сомневался, что это - отец и сын.

Петя поймал себя на том, что только самостоятельно и один открывал многие вещи, уже очевидные другим. Не специально, а просто так получалось┘ Как ловил себя и на том тоже, что с девятиклассниками, и с Ланой в частности, в той или иной степени, как оказывалось, где-нибудь да якшались и его одноклассники. Даже Горлум┘

 

Аня Горленко, поеживаясь от ветра, шагала в босоножках и зеленой, как ликер, облегающей кофтюшке.

Вчера ей пришлось вместе с папой заехать забрать маму из больницы. Маме удалось-таки потребить из бутылочки то, что она сама прятала у себя, в отдельном кабинете заведующей отделением, от пациентов ее наркологического стационара - чтобы не воспользовались. Вызвали такси. Маму вели супруг и дочка с двух сторон, аккуратно и терпеливо. Мама шагала, умиляясь всему вокруг и плавая в радужных туманах. Неистово и тихонько, от души, она пела песню прямо на ходу. В больнице передали, что заведующей стало нехорошо из-за перемены ветра.

После школы на другой день, отметив все свои рапортички, после поглаживания по голове умиляющейся классной, Аня бесцельно бродила по зелено-желтоватым дворам.

Дворы переходили один в другой. По их бокам рвано и полудико росли пышные, как пена, лиственные сгустки. Они закрывали собой таящиеся там скамейки. Дальний край дворов упирался в военный секретный корпус, где было еще спецобщежитие. Там тянулся бетонный забор, у которого не имелось ни конца, ни края, ни просветов. Поверх всей ограды горизонтально вились кольца металла, напоминающие по форме спираль ДНК, а по сути - нарезку остро-рваной жести больших консервных банок. Это внушительное ограждение от любопытных смыкалось у центрального входа с особой проходной. Он был закрыт, и рядом же располагался пропускной пункт - приземистая обширная будка с зеленоватым бронированным окном.

Днем там сидел или бродил рядом охранник. На ночь на вехах вдоль забора зажигались огни. А когда окна гасли в общежитском корпусе, сторожка запиралась и задраивалась, как башня на крейсере. И все становилось глухо и неприступно до утра. До рассвета нигде не раздавалось ни звука. Охрана то ли чутко спала там внутри, загородившись на все замки, то ли прослушивала воздух.

Было загадкой, каким образом люди входят и выходят из этих корпусов. Память Горлум хранила упорное молчание, чтобы хоть раз в жизни она видела, как кто-нибудь входил или, на худой конец, выходил из главных ворот. Напрашивалась версия, что военные ребята прибывают все, как по команде, в одно и то же очень раннее время, четко отмеченное, когда остальной район еще спит, и в другое такое же строго регламентированное время - уходят. Хотя в общежитии тихонько гудящая или шуршащая жизнь шла и по ночам┘ Или же просто люди приходили туда с совершено противоположной стороны и уж совсем не в то время, когда Горлум спешила в школу утром или прогуливалась во дворе днем?

Напротив военных корпусов под сенью зелени пряталась скамейка, на которой почти всегда восседала молодая компания. Пили лимонад или пиво. Ели чипсы из пакетов, а болтовня, слово за словом, легко давала уходить лимонаду или пиву из баллонов. Поэтому когда темнело - невольно хотелось до ветру. И вся компания вполне культурно направлялась в кругленький павильон латрины, приветливо виднеющийся там же, около бетонной ограды, за кустами сирени. Тянули за ручку двери с готовностью, но┘ обнаруживалось, что туалет заперт. Вокруг не было ни души, и не было надежды, что какая дежурная появится его отпереть. И что оставалось? Вся компания шла под стену в кусты и делала дело там, шурша несколькими струями.

Когда собирались в какой-нибудь другой день, не хотелось повторять поход к забору и натыкаться на замечания охраны (которых, правда, в тот раз не слышалось). Но туалет┘ снова оказывался заперт. И опять отвечала тишина и безлюдье, и железная бронированная глухая дверь выглядела неприступной и запертой давным-давно. И все одновременно со вздохом и готовностью рулили к бетонной ограде. И раздавался отдаленный лай собак, заставлявший вздрогнуть.

Народ активно шел в туалет, а затем по-дикому справлял дела у забора. Для таких случаев имелось отличное удобство - садовая латрина. Более того - люди вполне решительно были готовы пользоваться ею! Однако каждый раз оказывались несознательными и нецивилизованными - потому что построенный сортир упорно не отпирался. Людей можно было ругать за несознательность - но и это бы не помогло. Можно было сетовать на обстоятельства - но они не могли измениться: любая пьющая пиво компания рулила к бетонной ограде, хотя хорошо знала о любезно предоставленном туалете, - вот только чисто физически не могла туда проникнуть. И можно было сколько угодно твердить, что ну вот есть же туалет в двадцати метрах!! - и это было абсолютно верно! И можно было еще с тревогой отмечать, что бетон-забор вечер от вечера подмывается и в конечном итоге как пить дать в этом месте обвалится, пробив заслон секретности - и с этим приходилось согласиться! Но увы, признание этих вещей не изменяло дела и не прибавляло сознательности. Ибо из несознательных сделать сознательных еще представлялось возможным, но вот сделать из сознательных людей сознательных - было уже нельзя┘

Когда темнело, Горлум в сладком страхе спешила домой. Сумеречный двор тянул ее к себе и отталкивал одновременно - она жутко боялась маньяков в темных подворотнях. Но в то же время нечто подогревало пробежать со всех ног именно мимо подворотни, мимоходом на долю секунды заглянув издали туда. И еще раз оценить себя: все-таки она была отчаянная, она могла гулять вечером. Совсем как Ланка-Ланолин.

 

Горлум не подозревала, что Лана на самом деле не меньше боится темноты и незнакомых людей.

Лана гуляла вечерами. С собакой. И иногда, встретив мальчишескую компанию, отделяла от нее кого-нибудь - Медведевского или даже Челинцева.

Они вдвоем, как кортеж охраны, подобострастно шли по бокам, очарованные ее длинными ногами и миндалевидными светящимися глазами. Она вальяжно шагала между ними, прочно зацепившими ее с двух сторон. И от сознания, что у нее этим вечером целых два кавалера, не удержавшись, произносила:

- Какая я счастливая женщина!

А впереди бежал, то приближаясь, то удаляясь, пес по кличке Твикс. Он скрывался в дальних зарослях, словно грозя пропасть в ночи, полной неизвестности. Но это не пугало Лану: верная собаченция каждый раз вновь неслась стрелой к длинным ногам хозяйки и, понюхав, снова бежала. Как привязанная на бесконечной резинке, она не могла позволить себе исчезнуть и каждый бессчетный раз возвращалась.

 

Наконец Петр не выдержал и позвонил Ланке домой. Ее телефон он узнал у Марьяши, сумев перехватить момент, когда рядом с ней не оказалось самой Ланы. Марьяша, вздохнув и одновременно понимающе улыбнувшись углом рта, дала номерок, извлекая его из нутра своей электронной книжки на мобильнике. Она нашептала его, тараторя, как телеграф, и озираясь. Напоследок умоляя не говорить, кто именно дал ему Ланин телефон.

Петр решился позвонить. Чего стоило такое решение? Сердце готово было выпрыгнуть. Однако он, вдруг восхитившись себе, как он сумел-таки это сделать, набрал семь циферок.

Но первый раз трубку взяла какая-то старушка, очевидно, бабушка.

Шамкая, она флегматично, явно совершенно не интересуясь, кто это может звонить, ответствовала:

- Лану? А Ланы нет - она уехала на дрессировку.

Она именно так и сказала: "на дрессировку". И Петр долго раздумывал, как это следовало понимать. То ли Лана отправилась на какую-нибудь собачью выставку в парк - под руководством инструктора обучать своего Твикса приносить поноску-палочку. А то ли - бабка так интерпретировала слово "тренировка", и Лана поехала играть в бейсбол на стадион?

 

На том конце положившая наушник бабуля либо лежала в прострации на диване, либо отправлялась гладить белье.

А потом появилась Лана вместе с собакой.

Вскоре она сидела в креслах, трепала по шерстке пса, размякла, и зазвонил телефон┘

Ланка даже особо не удивилась его звонку и не спрашивала, откуда у него ее номер. Ей было по-прежнему интересно, - нравилось умильно играть с Петром из класса младше.

Потолковали о собаках. Потом Петр спросил Лану, кто у них ведет физику: Эдамская или Ветрогонова? Он до сих пор толком не знал фамилии учительницы. С помощью Ланы - вот была польза от разговора! - он наконец выяснил, что ихняя экстатичная маленькая физичка в юбочке с разрезом и красным сердечком ярких губ - это именно Ветрогонова. Эдамская же - это была, теперь уже несомненно, фамилия той постной большой женщины, которая один-единственный раз заменяла у них загрипповавшую Ветрогонову. Облаченная в длинный свитер вроде подлатника средневековых викингов, Эдамская напоминала каменную бабу или античного андрогинна. Она показывала опыты с поверхностным натяжением, а также упорно называла икс игреком. И только в ответ на поправку наконец не выдержавших подобного ребят попросила пардону и затрясла головой. Таким жестом она, очевидно, имела в виду иногда находящее на нее затмение. Где еще вела эта дама в больших очках - оставалось неведомым, хотя почему-то надписи типа "Эдамская - стерва, садистка, снайперша с гранатометом!" украшали чрезмерно многие парты. И везде упоминалась именно ее, а не ветрогоновская фамилия.

 

Каждое событие вроде звонка Лане оставляло неимоверный след в Петиной душе. Ему больше ничего не требовалось для счастья. А что делать дальше - он и не знал, не понимал. В чем следовало проявлять любовь в дальнейшем? О чем говорить? Серьезных мыслей о чем-нибудь вроде женитьбы даже не возникало, куда ему сейчас было думать о подобном?! Потому все стихало на этих аккордах.

А Лана продолжала умиляться, как взрослая женщина умиляется простодушному и милому ребенку. Потому и говорила с ним.

Петр отправлялся на спецкурс Медведевского-старшего и смотрел, как чудаковатый доцент балетно прыгает у доски, рисуя на ней египетские иероглифы. На одном из занятий он обучил весь класс замысловатому тюркскому ругательству. Только строго-настрого с тревогой попросил никогда не произносить его полностью в присутствии кавказцев. Первую часть еще можно, - предупредил он, - но за вторую можно запросто получить кулак или нож в живот.

Медведевский вел теперь уже и в девятом. Где на камчатке сидели Лана с Марьяшей и играли под партой в шахматы или карты. Марьяша улыбалась, а Лана презрительно надувала губы.

 

Петя вспоминал иногда свои младшие классы. Тогда он учился на одни пятерки и возмущался на ребят, которые позволяли себе рисовать на партах или есть на уроках яблоки. Никогда такого не сделаю! - честно и искренне говорил он себе.

Однако теперь начались старшие классы. Времена изменились. Иногда Петр уже позволял себе и покушать под партой яблочко, и порисовать на парте.

А доцентский сын, Медведевский-младший, скакал. Может, он тоже эдак самовыражался, как Петр?

Сложив руки параллельно полу за спиной, слегка запрокинув корпус назад, он скакал цок-цок-цок, галопом, по прямой. Сосредоточенно, вскидывая колени почти до подбородка. Все стоящие по коридорам оборачивались на него.

Иногда его били Медков с Челинцевым. Но вот в чем было его счастье - он умел на это не реагировать. Его катали по полу, а он только улыбался. Его портфелем играли в футбол, а он, хмыкнув, пожимал плечами. И всё забывал и прощал.

Петр так не умел. По одной-единственной причине: его иначе воспитали родители. Они вдолбили ему: нельзя спокойно допускать унижений. И так вкрутили, триста раз повторив эту мысль, что Петр уже не умел, как ни старался, на уровне рефлексов воспринять измывательства Медкова и Челинцева спокойно. А дать сдачи тоже никак не получалось. Он был очень силен, он занимался дома гимнастикой, но ничего не мог поделать. Челинцев оказывался сильнее его духом, а Петр, если называть вещи своими именами, был трусоват. И слишком привык к дому, как тепличное растение.

Имелась и другая причина. Возникал некий логический парадокс. Книжный Петя исходил из бессознательного постулата: если я действительно мощный парень, меня должны бояться и никто не осмелится ко мне лезть. Но - однако осмеливаются и очень даже лезут! Значит, возникал у него невольный вывод, я вовсе не так мощен┘ Вот оттого Петр и не верил в свои силы, и не мог оценить их по достоинству, хотя они у него на самом деле имелись.

И самое главное. У Челинцева были слишком страшные глаза: кошмарно, до неправдоподобности вылезающие из орбит, как у ненормального. Из-за ихнего эффекта крепкие руки Петра, увы, опускались. Петя боялся, ибо не мог понять: на что Челинцев не-способен?!.. Он опасался, что тот, - с такими-то глазищами! - может так озвереть, стоит поколотить его ответно, что безо всяких шуток даст потом по голове молотком или стулом.

В то же время Петр боялся признаться родителям, что Медков с Челинцевым его бьют. Потому что знал: родители бы вовсе не пожалели, а отругали его. И потому он молчал дома об этом. И завидовал счастью Медведевского: тот не терзался внутренне от Челинцева с Медковым, хотя они его и царапали. А он, Петя, не мог не мучиться: родители приучили его - нельзя это сносить равнодушно!!! Он и не сносил - он терзался. И не мог теперь иначе. А советы давать родителям было легко, рассуждая в родной теплой комнате, вдали от реальных Медкова и Челинцева┘

 

Однажды в коридоре к Петру подошла Марьяша и, заметно озираясь по сторонам, вложила плотно ему в ладонь, в кулак, некий маленький предмет.

- Лана просила, - слащаво и малахольно, как снег, улыбаясь, сказала она, - носить это колечко, если ты ее любишь.

В кулаке оказалось колечко, сплошь свитое из разноцветных проводков.

Неужели Лана сделала его сама? Неужто плела всю ночь эту тонкую работу?

И Петр надел его на палец. Он был честен. И оно удивительно подошло по размеру.

Но вдруг на перемене его лихо настиг┘ нет, не Медков и не Челинцев, а Медведевский. Становилось ясно: слухами мир живет, и Медведевский вовсе не агрессивен, просто ему интересно.

- Ну-ка, что у тебя на пальце?

Он перехватил руку Петра, да тот особо и не сопротивлялся по причине простодушной честности. Вячик посмотрел на кольцо.

- Ага! - сказал он очень задорно. - Ну-ка, ну-ка, пойдем к Ланочке!

С этими словами он двумя руками ухватил Петю за руку и потянул. Но сдвинуть воспротивившегося юного слоника с места не смог, как ни упирался ногами и ни напрягал все силы, невообразимо перекосив очкастую мордашку.

- Пойдем, пойдем! - куражился Вячеслав. - И ты ее поцелу-уешь!

Петр деланно захныкал.

- Ну, не хочешь - поцелуешь стенку, представив, что это Лана! Давай-давай!..

- Вятчина!! - не выдержав, заорал Петр, хотя особо не злился.

Медведевский отпустил его руку и захохотал.

Петя вздохнул с совсем малюсеньким смешком. Да, когда-то он сам, искренне, смеялся над теми, кто влюблялся. Но нежданно-негаданно сам оказался в том же положении┘ И получил тот же самый кураж от младшего, везде лезущего и проникающего товарища. Такой же искренний кураж, зато теперь уже не могущий вернуться к нему, Пете, самому. Вот какой росчерк был дан. А касательно слухов - Петр не умел да как-то и не пытался ровно ничего скрывать. Не хотел, что ли, осложнять этим жизнь.

Хотя на поверку-то она осложнилась как раз обратным┘

 

А потом Петины чувства стали подниматься почти на седьмое небо.

Объявили: девятиклассники ставят самодеятельный спектакль и приглашают восьмиклассников в качестве зрителей.

Петр ничего не видел и не слышал вокруг. Он только думал о том, что увидит ее на школьной сцене. Она невольно сыграет для него!! Ведь и для него тоже!..

К концу дня он так зарядился радостью, что, по обыкновению, никого не стесняясь, сплясал в коридоре.

Но зря он это сделал! Не видя и не слыша, он не заметил и Медкова...

Петр опомнился, но было уже поздно. С другой стороны для подстраховки уже возник Челинцев.

- Привет, дружище! - сказал Медков и растянул резиновую улыбку. Он протянул Пете руку.

Петр машинально подал ему свою. А тот тут же, дернув за руку и двинув ей обратно, изо всех сил шандарахнул Петра об стену. В Петиных глазах потемнело, словно зубы залило кипящим молоком.

И тут же вступил Челинцев. Он молча взял обеими руками ладонь обмякшего Петра, ухватил его за два пальца и принялся изо всех сил выворачивать его пальцы. Глядя при этом в глаза Петру тем же монстроидальным немигающим взором.

Петр потерял всякую волю. Парализованный, как кролик удавом, он осел.

- Ладно, хватит! - толкнул Челинцева сзади Медков. - А то разорется сейчас, как сосунок, когда сисю не дашь!

Челинцев отпустил руку Петра. Но Петр уже знал: он не пойдет сегодня на спектакль. Всё было разрушено и растоптано┘

Он доковылял до окна коридора и встал к нему лицом. Из переполненных слезами глаз никак не могли выступить маслянистые капли. Хотелось вдариться головой о стену и завыть.

И вдруг┘ Он повернулся и был ошарашен так, что даже успокоился.

Позади стояла Горлум. Значит, она видела? Почему она решила подойти?

Петр внутренне забился. Он ожидал, что она сейчас либо начнет его по-детски успокаивать, глупо сюсюкая, либо - посмеется, что он не может никак ничего им сделать, хотя такой слон. Но она и здесь удивила его┘ Так удивила, как никогда не было раньше и он не мог ожидать.

- Понимаешь, - произнесла она, - ты старайся им не подчиняться. Ну, говорят они тебе: скажи какую чушь громко или еще что такое сделай - а иначе мы тебя изобьем, а ты говори: бейте. Я понимаю, они больно поколотят, но все равно это будет лучше, чем если ты станешь их слушаться. Пойми, это так. Постарайся сколько возможно не подчиняться, даже если бьют.

Она больше ничего не сказала. Это прозвучало жутковато в своей простоте, но в то же время вселило надежду. И он только бросил что-то вроде: "постараюсь" и двинулся мимо, на улицу. А она смотрела ему вслед. Горлум, русокудрая, в очках, с красивыми ногами в лиловых лодочках.

Почему она вдруг подошла к нему и так ошарашивающе просто, как будто понимала все давным-давно, сказала ему это? Староста, покорно ставящая всем, кто просил, плюсы - знаки присутствия, за что ее и не обижали.

 

Придя домой, без спектакля, еще не оправившийся от шока, он твердо и решительно вытащил из ящика то самое колечко, которое не носил последние дни. В душе отчетливо звучал Медведевский смешок, когда тот увидел колечко. Эдакий невинно дерзкий, лихо и весело сметающий утонченные порывы

И Петр расплел кольцо. Он смекнул, как это сделать, и вскоре обнаружил, что оно свито из двух проводов.

Он распутал их до основания. Хитроумной поделки больше не стало. Вместо нее появилось два провода - голубой и красный. И недолго думая, Петр свил из этих проводков двух забавных человечков. Красного и синего. Которых тотчас сунул в карман. И сбежал вниз, на улицу.

Бродя по дворам, он вскоре увидел молодого отца. Папа вел за руку сына, а сын, в свою очередь, вел грузовичок на веревке. И валил дымок. Как будто дым от выхлопов грузовика деловитого маленького шофера. Но подойдя ближе, Петя увидел, что это был дым от трубки начальника автоколонны - папы. Петр вгляделся. Мужчина оказался супругом молодой физички Ветрогоновой. Да-да, его-то они вдруг обнаружили тогда у нее в комнатах дома! И на вопрос об этом человеке она ответила, что это "мой типа муж".

Вскоре взору предстала и сама Ветрогонова. Она сидела на скамейке поодаль. Все такая же: старающаяся казаться столь серьезной, что была в результате очень смешна. Она отрепетировано стреляла глазами, подобно фотомодели на рекламе, на ногах у нее сияли зеленые колготы. А сын уже бежал, помахивая легкими ручками, от отца к молодой матери.

Ему-то и вручил Петр человечков. Вернее, вручил ей - для сына. Она с улыбкой приняла подарок. Сзади мощно и весело смотрел папа и тоже улыбался.

А потом Петр побрел куда глаза глядят.

И он понял, что первая любовь вышла вовсе не такой возвышенной, как читалось в книгах. Что было греха таить - он уже пробовал ночью заниматься онанизмом. Но очень теперь стыдился содеянного. Он боялся, что его засмеют за это родители и более того - Медков с Челинцевым. Мысль о последних вдруг приходила откуда-то из недр запуганного воображения: что они унизят его как-нибудь еще хлеще, если узна▓ют об этом┘ А они-то откуда узна▓ют??! Однако он не задумывался логически, а волосы между тем вставали дыбом.

Да, его первая любовь опошлялась. Петя сам не помнил, как вышел к техногенному пруду, куда выводил путь после всех дворов, потому что хотел именно здесь посмотреть на свою возлюбленную.

Этот пруд был действительно техногенным. У него были бетонные берега, бетонное дно. В нем не росло ни одной подводной травинки. Взамен прибрежных валунов в толще протянулись черные тепловые или канализационные трубы и вентиля. Это был котлован, наполненный крановой водой. И вместо коряг вниз вели металлические лестницы.

Сюда хаживали компании и пытались забрасывать удочки, привязав леску вместо удилища к столовой ложке. И сюда окунались Марьяша и Лана, просто в силу экстремального возраста и наклонностей.

Понемногу вдали над Москвой повисли сумерки и тишина. Ничто не колыхало гладь стерильного пруда, этой огромной ванны, настоянной на внутренностях изгибистых труб.

Лана и Марьяша шагали обратно. Петр увидел, что на Лане нет носочков. И это удивило и даже┘ испугало его. Ибо было противоестественно - при юбке у Ланы всегда наличествовали носки.

Но тут же удивление прошло. И стало легче. Потому что Лана громко объявила Марьяше, что она сейчас станет сушить пятки. Значит, все было нормально: носочки имелись, как всегда, при ней, только снятые.

На Лане была зеленая кофта, и стало ясно, что она натянула одежку прямо на мокрое тело.

Они с Марьяшей уселись поодаль на скамеечку, и Лана переплела ноги кренделем.

Они беседовали, веселя друг друга. Рассказывали, какие смешные попадаются на свете фамилии.

- У нас в школе работал учитель, не знаю, помнишь ли ты его, - говорила Марьяша, сладко, как подсахаренный лед, ухмыляясь. - Так у него была фамилия┘ ты даже представить себе не можешь - Цыпкин-Пинский!

- Ой! - зашлась хохотом Лана, опрокидываясь прямо-таки назад и наконец натягивая носок. - Цыпкин-Пинский!! Ха-ха-ха!

Отсмеявшись, она рассказывала уже в свою очередь:

- А у моей бабушки на ковроткацкой фабрике была фасовщица с фамилией "Мегерц"! Понимаешь - Мегерц!

Теперь угогатывалась, прикрывая рот ладонью, Марьяша.

- О-хо-хо! Неужели правда? Мегерц! Надо же! Ну и фамиличка!

- Вот у начальника моей мамы, - говорила теперь она, - был референт┘ как это┘ одинаковофамилец, вот! Что ты смеешься раньше времени? - удивилась Марьяша. - Я же еще не сказала тебе их фамилии, а ты заранее, что ли, смеешься? - обиженно надула она губы.

- Да-а? - Лана перестала хихикать и приняла серьезный вид. - Так я почему смеялась, - объяснила она, - просто решила, что это и есть такая фамилия - "Одинаковофамильцев". Вот, думаю, действительно зашибись!

- А-а! - оценила Марьяша, преодолевая удивление. Она покосилась на Лану, натянувшую второй носочек. - Может, ты еще чего расскажешь? - деловито осведомилась она.

- Ну, что┘ - задумалась Лана, сверкнув миндалевидными глазами. - Вот в конторе у мамы сидела секретарша, такая плаксивая из-за пустяков, так┘

Марьяша прыснула носом.

- Ты чего? - удивилась на этот раз Лана.

- Я просто подумала, - исходила тоненьким носовым визгом потупившая голову Марьяша, - что у секретарши такая фамилия - "Плаксивая-из-за-пустяков"!..

Повисло молчание. Лана хмыкнула и встала. От сидения на скамейке после купания ее короткая трапециевидная лиловая юбочка все же протекла насквозь. Через нее пробивалось мокрое распластавшееся пятнышко, и стекало вниз, к дебелым потрясным ногам от ушей. Однако Лана делала вид, что стоит выше таких вещей и как бы не обращает внимания.

Они шагали по аллее. Петр, не отдавая себе отчета, запросто и просто в своем порыве увязался следом.

- А вот чо я тебе расскажу, - заговорила Лана, сверкнув оскалом жемчужной улыбки. - Я тут лечила зубцы в дантистской поликлинике. И там доктор зубец мне чинил - казах или якут. Знаешь, какая у него фамилия? Ты сейчас лопнешь!

Марьяша обернулась на ходу в заинтригованном предвкушении.

- Дё! - выдала, разрядив ожидающее молчание, Лана.

- Как? - переспросила Марьяша.

- Дё! - повторила Ланка, залившаяся, как салом, улыбкой и смехом. - Вот такая фамилия, представляешь!!!

- И всего-то? Ну-у, Ланолин!..

Марьяша смотрела разочарованно. Чем очень удивила Лану.

- Как, неужели не смешно?! - почти на крик сказала изумленная Лана.

- Конечно, нет! - почти раздраженно фыркнула Марьяша, удивляясь случившемуся раскладу. И принялась объяснять: - Ну что "Дё"? Я думала, будет что-нибудь типа "Тариэль" или, там, "Синганпуров"! Вот это можно оборжаться! А то - "Дё". Да что тут смешного-то?!

- Ша! - крикнула Лана.

Они остановились. Остановился и Петр, чуть не налетев на них. Они обернулись и увидели его. И он стушевался, не зная, что им сказать. Но стало ясно: и они, узнав его, аналогично не находятся, что поведать ему.

Петр мимоходом дивился на Ланку, не мерзнущую даже ввечеру с открытыми длинными ногами, хотя сам ежился. Но тотчас он забыл об этом, потому что увидел.

Они стояли возле того самого закрытого объекта-общежития, куда их привела вечерняя дорожка. Там было что-то не так.

Огня не различалось, зато валил дым. Подъехала пожарная машина, ярко разрезая сумерки красным корпусом. Она выбрасывала туда, в сторону дыма, пенные струи. Они тоже сверкали красным между закатом и корпусом машины. Словно кипящая кровь или вино било фонтаном.

Покрутив головой, Петр заметил еще зевак. Они стояли, как окаменевшие заколдованные фигуры, среди причудливых деревьев. Прохлада перестала: от огня и невольно охватившего экзотично-жутковатого чувства.

Слышались голоса. Поодаль, как всегда, обнаружился Медведевский. Он подвалил и, не тушуясь, принялся бодро рассказывать. Розовые язычки бликов с неимоверной скоростью лизали его очки.

Оказывается, сегодня сразу после школы он, Медведевский, поскакал по улицам. Скакал он, очевидно, судя по его рассказу, как в школе - руки за спиной, корпус чуть назад, ноги - коленями кверху. С пятнадцати-тридцати он скакал по Ленинскому проспекту, обогнав несколько троллейбусов и притормозившего мопедиста. Люди оборачивались, полагая, что это конная милиция, и соображали, кто же сегодня с кем играет в Лужниках? Но это оказался Медведевский. Он пересек пару перекрестков, где стоял на светофоре. Потом, когда свет сменился зеленым, в прежнем аллюре продолжал путь дальше. Доскакав до Первой градской больницы, он свернул влево по указанию дорожного знака. И галопировал по Садовой мимо парка Горького и мира мумий, лежащего в траве. Вернее, мира мумий, лежащих в траве. Вернее, уголка поверженных памятников советской эпохи.

Он скакал еще следом за уборочной машиной и размышлял, куда бы отправиться, когда он закончит школу - чтобы найти нефть или драгоценные камни. Или раскопать тайны древних цивилизаций, зашифрованные в иероглифах.

Когда стало темнеть, он заскочил в магазин "Охотник-рыболов" и купил себе крючок и грузило. Так он готовился к следующему лету. И ничего, что сейчас был еще сентябрь - летом готовь сани, а зимой телегу. А к вечеру он добрался, снова сменив рысь на галоп, до военного общежития. Там люди твердили, что пожар. Но он, Медведевский, не поверил. Дымок какой-то поднимался, но ведь не было видно огня. Однако его сомнения рассеял появившийся почти бегущий военный, заверивший, что пожар точно есть, у него-де самого пальто сгорело! После таких слов Вячик полетел, как мячик, в ближайшую телефонную будку и набрал "ноль-один". Но там ответили, что машину уже вызвали. А Медведевский понесся обратно, на ходу размышляя, как это, интересно, у военного могло сгореть пальто, ведь у них по идее не пальто, а шинели?! Однако Медведевский был рад: первый подвиг в жизни он свершил.

Пожар потушили, и все стали расходиться.

Тогда Вячик смачно повернулся к Марьяше и сказал ей эдак запросто и бодро, хохоча:

- Ну зачем общагу-то подожгла?

Марьяша замерла и нарочито изумленно перекосилась лицом.

- Снимай очки, - строго и деловито повелела она, - буду морду бить. - И сочно добавила, укоряюще покачав головой: - Бэ-зу-мэц!

┘Лана вернулась домой и обнаружила бабушку, рассматривающую книгу по спецкурсу доцента Медведевского. Эту книжку Лана взяла в библиотеке, но пока прочла в основном только заголовок. Зато заинтересовавшейся бабушке, которая большую часть жизни не умела читать и писать, жутко понравились картинки. Никогда бабуля так не веселилась, как сегодня. Она рассматривала цветные вклейки. Увидев изображение античного амурчика, она так искренне, непосредственно и добро говорила, комментируя от себя увиденное: "Какой интересный мальчик! Да еще с крылышками!!" Перелистнулась страница, и ее наивно-изумленно вытаращивающимся глазам предстало фото гипсовой статуи античного же отрока - с дельфином на руках. На что бабушка, не менее широко улыбаясь, заметила: "И этот тоже симпатичный мальчик! Рыбку, вишь ты, поймал!!"

Но когда пришла Ланка, бабушка отбросила большую книгу. Она никого и ничего не любила, кроме своих внуков. Она плевала на все, что происходит в мире, и на все умные книги, а интересовалась только внучкой и ужином для нее.

Когда Лана, кинув на стул свою маленькую юбочку, уснула, бабушка укрыла ее получше и только тогда легла спать сама.

 

А утром все просыпались.

Проснулась Лана, надела взятую со стула юбчонку и пошла в школу. Пробудился Медведевский-младший, надел взятые с тумбочки очки и направился┘ в бассейн, где любил поплавать.

Проснулся слегка вареный Петр, натянул кеды и┘ вскоре встретил на школьном дворе Марьяшу.

Она поджидала его. Она преградила ему путь. Достала нечто и вложила ему в мягко расслабленный кулак, как в хобот доброму слонику.

- Вот, - сказала она, слегка отчеканив. - Если любишь Лану - носи это кольцо.

Она скрылась, как испарилась. А Петр разжал ладонь и увидел┘ настоящее кольцо с гипертрофированно большим камнем. Это была не слишком, видимо, дорогая, скорее - вообще даже откровенно "попсовая" вещь, наляпанная. Но - уже не проводное кольцо, а┘ печатка.

Решение, как молния, поразило его сразу: такого он носить не станет. Он не решился бы пожаловать с эдакой штукой в школу. Ни ради чего. Даже ради Ланы┘

Мысли носились вихрем. Петр думал и не думал, чувствовал и не чувствовал. Он не знал, что делать. Он выпал из пространства и времени.

И после школы он двинулся, как автомат, к техногенному пруду.

Пруд оказался пуст. И вдруг возле него возник┘ Медведевский-старший.

Быстро разболокся и остался в больших и смешных цветастых трусах.

Подпрыгнув, он принялся осторожно приближаться к пруду, щупая его пальцем ноги. Лысолобый, как монашек, с торчащими ребрами и висящим животиком, белотелый. А потом он нырнул - и пошло, и пошло┘ Доцент, наслаждаясь экстремальностью в уже не слишком молодом возрасте, пролетал где-то внизу, в толще под трубами, как сом под сваями. Затем - выстреливался на поверхность, как пробка, сложив руки. Нырял "солдатиком" вниз головой, выставляя вертикально вверх растопыренные пальцы ступней. Кувыркался, изгибался, как парабола, пересекающая луч координат.

- Бэзумэц! - раздалось над берегом, коротко, особо не отдаваясь эхом.

Петр, дернувшись, обернулся.

Поодаль стояли Марьяша и незнакомый парень лет семнадцати. С удивлением и смешком они смотрели на водные танцы Медведевского-отца.

Но Марьяшин спутник тоже имел замысловатый вид: плащ, усеянный множеством значков, а на голове вместо бумажной шапки - аж целый хитроумно изогнутый красочный журнал.

Петр машинально приблизился. С минуту Марьяша сиропно, холодно и непроницаемо смотрела на него. А потом пропела:

- Петя, возьми у него вот этот значок!

Она указала на один из значков на парне, оказавшийся призывом: "Хочешь похудеть? Спроси меня, как".

- Возьмешь - Ланочка тебя любить будет!! - неистово пообещала Лана.

Было это произнесено явно в порядке предложения, не более того. Но просьба, такая немного трепетная, хотя с малой долей надежды на ее выполнение - ощущалась┘

Петр приблизился как в радужном тумане.

- Ага, она вот про этот значок! - сказал усмешливо, но вполне дружелюбно парень, указав на значок, но совершенно явно - не на тот, который имела в виду Марьяна, и сделав это умышленно.

Значок, на который показал он, изображал красношапочную птичку на ветке, с поясняющей краткой подписью: "дятел". Красивый такой, красочный значочек.

Петр, повинуясь непонятно чему, машинально приблизился и протянул руку ко значку. Тому, первому, про похудание.

- Эй, эй! - предупредил парень и тут же принял вполне серьезную каратисткую стойку. В ней он замер, красноречиво демонстрируя, что приближаться не стоит. Правда, при этом лицо его ничуть не стало злым.

Петр отступил. А Марьяша смотрела ему вслед, ностальгически и одновременно понимающе вздыхая. И не произнося больше ни слова.

 

На следующий день прервался обычный серенький поток недели - Петру передали записку. Принесла ее не Марьяша, а Медведевский.

Петя развернул ее, уже догадываясь, от кого она. Сердце чуть не выскочило, временно парализуя ноги и язык. Да, Петр знал: он не принадлежал себе с той поры, когда увидел ее на школьном дворе, где играл военный оркестр. Только что делать дальше, он тоже не представлял себе┘

Он не признавался себе до конца, что боялся в душе женщин. Потому что даже свой пол-то побаивался в лице Челинцева и Медкова, а уж что было говорить о другом поле - сакральном, неизведанном!.. И он только бродил один, и иногда стервозность давала знать свое, и он изгойствовал.

Однажды он нарисовал карикатуру на физичку. А ябеда Медков тотчас отнял у него листок и выразительно захихикал в смысле - всё, попался ты теперь с моей "помощью". Петр потребовал отдать. Но Медков, не произнося ни слова, с места в карьер бросился бежать с листком.

Петр неистово гнался за ним. Они прочесали через коридор, соскочили по лестницам вниз, пронеслись через первый этаж. Там ражий сторож чуть не дал резиновой дубинкой по заду - конечно же, не Медкову, а Петру - он ведь бежал сзади и потому попался под руку именно в тот момент, когда охранник уже успел вскочить.

Они добежали до другой лестницы и мчались наверх. Добрались до того же самого этажа и летели на полной обратно по коридору - тому же самому, только в другую сторону. Петр не мог догнать - увы, большой слоник не преуспевал в легкой атлетике никогда. Тем более он боялся ходить на физкультуру и часто ее прогуливал. Потому что Медков и Челинцев били его именно в раздевалке - где это было более безнаказанно - за изолирующими толстыми геометрическими сводами цивильного застенка. Петр выкручивался по-всякому, приносил всяческие объяснительные записки. Однако дело кончилось тем, что Колбаскина всё это вранье достало. Он аккуратно подошел к Петру и твердо и молча выразительно сунул ему обратно в карман его записку - старательно раздраженно порванную на десятки мелких клочков. После чего повернулся и ушел, дымя сигаретой и не говоря по-прежнему ни слова.

Но что было делать Петру? Не мог же он объяснять Колбаскину, что в раздевалке его бьют!..

Так вот, Медков несся, Петр пытался его настичь, но тщетно. Увалень Петя увеличивал скорость - легкий и проворный Медков тотчас наращивал ее же с легкостью. Он вроде уже настигал Медкова, но каждый раз не мог ухватить. Они были как притянуты друг к другу, а дистанция не менялась. Медков бежал впереди, куражливый и молчащий. Петр несся за ним, рыча от бессильной ярости. Вокруг глазели...

Наконец, в состоянии полного аффекта, доведенный Петр скакнул диким прыжком и настиг-таки Медкова. Еще миг - и он отнял бы у него карикатуру или просто разорвал бы ее. Но тут, уже давно стоящий на стреме, молниеносно подскочил Челинцев. Медков с готовностью передал ему сложенную карикатуру. Челинцев перехватил ее, как эстафету, и кинулся бежать вместо Медкова.

Петр обезумел. Он кинулся на Медкова и избил его. В нем все сорвалось. И что интересно - Медков толком даже не сопротивлялся. Петр крыл матюгами и мял его, рвал, а Медков свалился на четвереньки и┘ долго хохотал в истерическом припадке, как от щекотки.

На шум появилась учительница физики┘ Петр бросился к ней. Нервы его не выдержали, и он заливался слезами. Он стал умолять ее сказать Челинцеву, чтобы он отдал записку. Естественно, ни словом не говоря, что в ней┘ Он играл ва-банк, но уже толком не думал. Не осталось сил.

- Любовная, что ли, записка? - заинтригованно спросила испуганная раздраженная Ветрогонова, видя такую реакцию.

- Нет, там конспект по химии! - совсем уже невпопад выкрикнул бьющийся в истерике Петр.

Тут, как всегда, откуда ни возьмись выскочил Медведевский. Он закричал Челинцеву:

- Эй! Отдай записку и хватит над человеком измываться! Понял, ты?!

Челинцев опешил, Вячеслав вырвал у него сложенный вчетверо листок и отдал Петру. Петр молниеносно сунул карикатуру в рот, сжевал и съел без сахара. А Челинцев, крикнув: "Ну, Вятчина!", налетел на Медведевского и принялся в отместку его дубасить. Однако проворному Медведевскому удалось отбить почти все удары.

 

А вот теперь она пришла - настоящая записка от Ланы. И что характерно - Вячеслав не куражился так, как раньше. Он не говорил в прежнем тоне Пете о Ланке. Потому что Петр определенно стал ему интересен - Вячик посчитал его очень занятным человеком.

В послании оказалось┘ приглашение на свидание. После школы возле универмага. Извини, но в другое время я не могу. Внизу стояла надпись зачем-то на английском. Только сделана была явно не блистающим в этом предмете человеком. Так что Петя даже не сразу понял перевод вот такой фразы: "I lov yue"┘

Петра столь опьянило увиденное, что он не успел и не смог даже толком обдумать случившееся. Он шел на зов и не мог ослушаться.

После уроков он уже стоял возле универмага - большого и стеклянного, как шкатулка Пантагрюэля, и набитого разномастным раблезианским изобилием. Люди сновали туда-обратно через главный вход. Петр курсировал у торцового, прозрачные двери которого были неподвижны. За ними виднелась черная лестница, газировочные автоматы, а слева, в витрине - безголовый манекен в растопыренных красных варежках и надутой, как гусиное брюшко, куртке.

Петя походил туда-сюда, поглядывая на часы. Он не знал, о чем будет говорить с Ланой. И куда они пойдут. И зачем. Он ничего этого не понимал и не думал - он опять и опять не мог вообще думать в таком состоянии.

Лана явно опаздывала. Из школы шли отдельные лиловые фигурки. Набегал ветер и шевелил поросль голубых огромных елей. Ели жутковато задвигали ветками, такими растопыренными, будто мертвоватые дикие лапы в конвульсиях. На небо налетели тучки, как вытянутые комочки пыли на паркете, подхваченные сквозняком.

Петр побродил и снова автоматически взглянул на часы. Вдали на остановке отчалил троллейбус. Все сроки "нормального" опоздания прошли. Потом - еще минут пятнадцать. Петр был одинок и брошен. Что случилось с Ланой? Не смогла прийти? Заболела? Или он, дурак, перепутал место встречи?! Петр испугался ее грядущей обиды, чувствуя, как сжалась кожа на спине┘

Тучи на небе проникли словно внутрь него. Потому что была еще одна мысль, но Петр не умел признаться в ней даже самому себе┘ И он машинально завернул в универмаг. И вспомнил, что сегодня в школе увидел интересную вещь.

Он увидал одного парня из старшего - выпускного - класса с таким же значком "дятел", который имелся у этого хиппаря, в компании с Марьяшей возле техногенных прудов. Видимо, этот и скопировал у того незнакомца┘ А кто был тот? Но Петр не успел размыслить: он отметил и второго такого же старшеклассника. На его лацкане сиял тот же красочный значок с птичкой в красной шапочке и подписью. Вскоре в коридоре он встретил еще пятерых таких же. Значки разбросались по всей школе. У всех выпускников. Похожие как две капли воды - дятел, дятел, дятел┘ Они все решили отчего-то обзавестись ими. Где они их приобрели?

Петр протиснулся через обширный универмаг, со множеством отделов от одежного до мелкосувенирного. Голубые эскалаторы легким электрическим, почти живым шумом озонировали воздух. Непрерывно в своей монотонности и деловитой сосредоточенности они взмывали бесконечной, словно лента Мёбиуса, плоскостью.

Петр не ошибся в своей версии. Но тем не менее купить такой значок ему не удалось.

В угловом коллекционерском отделе он узрел в витрине целые наборы "птичьих" значков. Таких же цветных, с такими же пернатыми на ветках и однословными подписями к ним ко всем.

Здесь лежали "свиристель", "скворец", "сойка", "малиновка", "кукушка"┘ Только дятла не находилось. Хотя невооруженным глазом было видно совершенно ясно: "дятел" был именно из этой серии.

Петр обратился к продавцу. Нет, четко помотала головой продавщица. Дятел в наличии имелся, да, но весь закончился.

Спрашивать, почему, было бы, конечно, вопросом риторическим - источник появления в школе десятков дятлоносцев Петр определил нюхом верно. И видимо, в магазин привозилось несколько тематических наборов. Если же один заканчивался - второго именно такого в ближайшее время не поступало.

Петр повернулся и направился к выходу.

Он выбрался с другой стороны. По небу неслись тучи, как льдины во время ледохода.

Петя приблизился к троллейбусной остановке и увидел там стоящую к нему спиной девицу.

Она была высокая, с непокрытой темно-русой головой. На ней был белый плащик, из-под которого бросались в глаза ноги в одних только куцых носочках и туфлях. Юбки из-под плаща не просматривалось. Но ее стало видно, когда девица, словно почувствовав спиной приближение бесшумного ссутуленного Петра, повернулась. Юбочка оказалась та же - короткая, волнистая, трапециевидная. Вниз из нее свисали дебелые ноги от напомаженных губ. А ветер то прикрывал их полой расстегнутого плаща, то летел дальше.

Рядом с Ланой стоял парень. Ростом на две головы выше Петра - ни дать ни взять чикагский бык, только вовсе не черный.

Еще минуту назад Лана смотрела ему в лицо, вульгарновато перекосив рот полуулыбкой. Округлив свои миндалевидные, она двумя пальцами трогала его значок. Тот же самый - "дятел".

- Друг у друга скопировали? - спросила она лаконично, умильно и капризно.

- Мы же сдаем вступительные, - усмехнулся парень, вполне поняв ее вопрос. - Так что чем занимаемся? Долбежкой!.. - важно изрек он.

Петр, идущий наперерез Борею, несущийся, как вихрь, приблизился. И когда Лана наконец увидела его, он заметил, как ее лицо исказилось недовольной гримасой усталости. Словно он, Петр, что-то сделал ей и поставил ее в какое-то глупое положение. Только про себя Петр еще никак не мог сформулировать, в чем могла быть суть этого положения.

- Боже мой! - фыркнула Лана.

- Ты обижаешься на меня? - четко и смело спросил ее Петр, стараясь говорить нежно. Он не обращал внимания на стоящего рядом белого "чикагского быка", который тоже в первый момент замер колонной от шока.

- Ну оставь меня в покое!! - вдруг истерично закричала Лана и┘ бросилась в сторону, инстинктивно пригнувшись, словно ударяясь в бегство.

В следующий миг белый бык приблизился к Петру и спокойно, но твердо сказал ему:

- В чем дело? Нет, ну в чем?

Петр не ответил. Он честно не знал, что отвечать.

Но чикагский бык-уайт тотчас бросил взор в сторону. Увидев, что Лана улепетывает, развеваясь по ветру фалдой плаща и маленькой сумочкой, он кинулся вдогонку за ней. О Петре он забыл.

А Петр стоял, покачиваясь, будто что-то ударило его под ложечку. На несколько секунд он совершенно выпал из пространства и времени.

От остановки отчаливал рогатый троллейбус, гремя волочащимися за ним цепями.

 

Горлум возвращалась домой из школы делать уроки. Она была староста, она была возбужденно-испуганная, а порой вдруг - куражливо-смелая. В ее взоре застыли вопросы к окружающему миру.

Наступал вечер, и люди расходились по комнатам. Ночь отгораживалась шторой. То ли это она сама прикрывалась от любопытных взоров янтарных окон квартир, то ли - квартиры закрывали глаза веками тюля.

Внутри этих глаз было царство теней и зеркал. Одна, отделенная от мира и спящих мамы и папы, Горлум стояла перед огромным зеркалом, открыв дверцу платяного шкафа. Она смотрела в собственные глаза. Магнетизируя саму себя и удивляясь на столь широкие зрачки в темноте. Муть зеркала смотрелась сладко размытой, и оно погрузило в себя русокудрую Горлум. Горлум снимала с себя поясок, рубашечку и юбку. Эти три вещи ниспадали к красивым ногам из медленно, словно рассеянно разжимаемых рук, и Аня вдруг стеснялась своей замершей наготы, полностью увиденной в зеркале. Поэтому девушка тотчас захлопывала вертикальную крышку шкафа и молниеносно юркала в постель, прячась в ней от наготы.

Она ничего не могла поделать с охватывающим ее состоянием. Она была прежней смирной и учащейся на все пятерки, но никуда не представлялось возможным уйти от ее возраста - пока нелепо зависшего между девчонкой Горлум и девицей Анной Горленко. Она натягивала на голову одеяло, пугаясь открытого пространства. Полежав с поднятыми веками, вздрагивала. До сих пор так и не находя радикального лекарства от моральных последствий той детской травмы, она вдруг автоматически щупала под собой...

Горлум вспоминала, как втроем - она, Лана и Марьяша - вчера, в воскресенье, ездили гулять на ВВЦ. Она помнила рассказы папы про советское ВВЦ-ВДНХ с мощными откормленными гипсовыми быками на крышах павильонов. А потом в этот грандиозный, но во многом очевидно нелепый (раз он столь легко сдал позиции!) советский храм пришли торговцы. Безбожно выперли из всех павильонов технику, красочную и веселую, и засушенные букеты колосьев, подвязанные лентами. Неизвестно куда всё это дев, они всюду напихали одну жратву и модные тряпки, банки колы и чипсы. Вместо скафандров и капсул для ионных душей, вместо чучела лайки в спутнике - в огромном космическом павильоне стояли косо и твердо серебристые БМВ и "Вольво".

А что было там теперь? За ответом и собрались они на девичью разведку.

Выйдя из метро, они едва отыскали правильное направление среди леса выросших, как грибы, суперкиосков. И тут же проворные ребята вручили им листовку.

На плане, нарисованном на листовке, значился павильон, где предлагалось купить помаду и украшения. Эта приманка перетянула к себе┘ Его принялись искать перво-наперво, пройдя через главные ворота.

Но - как его ни искали, не могли найти. Это оказалась новая загадка. Вроде бы они чесали по правильному направлению, но попадали не туда. Павильона не обнаруживалось. Вместо него на пути встала столовая, вроде бы запертая и пустующая. Решили, что "перемахнули" немножко вперед, и свернули радикально назад. Но сзади вместо павильона взору теперь предстал склад садового инвентаря. Выходили наконец на третью позицию, между той и другой - и┘ натыкались просто на голый фундамент. Там то ли находилось что-то раньше, то ли - предполагалось появиться в дальнейшем, но факт - сейчас не было точно. Попробовали вернуться и проделать тот же маршрут с начала и до конца┘ И напрямик уперлись - только не в помадно-украшательный павильон, а в густую заросль лиственниц, в тени которых безмятежно отдыхали мамы с колясками.

Павильон упорно не находился и не нашелся. Словно куда-то провалился. Будто был заговорен, а еще, стала рассуждать Лана, был ли он вообще? Но раздаваемые листовки упорно твердили, что оный существует.

Зато вместо него обнаружили круговую кинопанораму, о нахождении которой именно здесь знала из троих только Горлум.

Срулили произвольно в сторону от панорамы и вскоре набрели на роскошный коттедж, прикрытый разросшимися небольшими, но пышнокронными деревцами. Ланка обогнула белеющий домик с другой стороны и обнаружила там узкое, словно потайное окно. В которое она рассмотрела┘ зубное кресло среди вполне такого оборудованного кабинетика, только сейчас темного.

Не слышалось ни звука. И, казалось, никого вообще не было в коттедже. Лана, обдернув юбчушку, бесшумно понеслась на исходную и рассказала об увиденном.

Продолжили путь. Обсуждали и выдвинули версию, что здесь проживает в коттедже какой-нибудь зам начальника всего ВВЦ. И у него - свой зубной врач. А если это не врач, а врачиха - то, возможно, она по совместительству еще и любовница зама┘

- Бэзумэ-эц!! - громко высказала свое мнение о сем начальнике Марьяша.

Вскоре стало ясно: выставки опять появились. Тут, там, но верно. Заново. Так, как в эпоху Возрождения снова пришла античность - уже на основе нового, единобожного учения.

Посетили аквариум. Там стояли перед огромными бескрайними студенистыми стеклами, за которыми среди зарослей осоки плавали молчаливо-любопытные осетры и щуки. На них пристально взирали точно такие же любопытно-молчаливые трое посетительниц. А потом спонтанно решили вернуться в кинопанораму с новой техникой "долби", действительно долбящей по нервишкам. Как раз начинался сеанс.

Купили лимонаду и чипсов. Редкий народ был слегка раскидан по залу. Чуть-чуть опоздали к началу, но шел фильм, реклама которого состояла единственно в обещании, что в картине будет кун-фу. Однако кроме сражений на кун-фу в городских трущобах ничего особенного в фильме действительно не было. Поэтому быстро уходил лимонад, хрустели раздавливаемые зубами чипсы. Лана, скучая, задрала ногу на ногу параллельно полу. Горлум, мягко поморщившись, принялась делать ей замечание словосочетанием "Ну хватит!" На что Лана, вздохнув, убрала ногу и сказала ей: "Не дрейфь, Горлум!"

Ушли с сеанса тоже раньше. Когда выбрались в порезывающий глаза дневной свет, Лана решила подбодрить Горленко сильнее. С этой целью она схватила ее за плечи и долго, по скорости, силе и частоте - как отбойщик пневматическим молотком, колотила Горлум об воздух. Одновременно она кричала ей в лицо, озабоченно и умоляюще: "Ну не дрейфь!! Ну пожалуйста, не дрейфь!!!"

┘Горлум смеялась, лежа на кровати навзничь. Смех расслабил. Она была одна в ночи, только вдвоем со смехом. Однако теперь она не боялась темноты. Она поймала себя на том, что пытается разведать руками жутковато-завораживающее и сладкое жжение в теле. Нежно и сосредоточенно, не отдавая отчета, она терла себе по внутренней стороне дебелых красивых ляжек, просунув обе ладони под одеяло.

Горлум извивалась в постели. Она зажмурилась и испугалась неизведанного, которое последовало. И еще инстинктивно вздрогнула, обнаружив на простыне липкое пятно. Секунду назад ей казалось, будто она умерла, захлебнувшись в сласти, однако теперь выплыла из пучины и вернулась. И расслабилась, раскинув подогнутые ноги и запрокинув растрепанную русокудрую голову. Она еще не понимала сама, что произошло с ней, но мимоходом догадывалась, вспоминая из книг и так далее, чем она только что занималась и как это называется┘

Аню охватила жуть. Хотя она и не знала еще, что эта жуть может охватить куда больше. Она не знала, к чему приводят игры с самой собой в постели, когда при этом думаешь о конкретном человеке другого пола и представляешь его себе. А привести они могут к необъяснимым даже наукой последствиям: с этим человеком ты не сможешь просто так морально расстаться. С тем, о ком ты не думал в такой момент - ты расстанешься много легче, что бы ни случилось. А так - что-то происходит с подсознанием, вешая этот образ в голову на непрерываемую нитку. И сколь бы потом ни был далек человек, где бы и с кем он ни был - он не оторвется от подкорки, напомнит о себе. Не отпустит, заставит упорно, трепетно вспоминать о нем. И только какой-то очень большой шаг надо свершить, чтобы всеми силами перерубить эту нить, промучившись так неизвестно еще сколько┘ Но этого Горлум никто не рассказывал и не предупреждал.

На другой же день ей просто стало стыдно. Потому что папа обнаружил засохшее пятно на простыне. Он ничего не сказал. Однако Аня знала: ее папа так бы и сделал - не произнес бы ни слова. Зато все заметил и обо всем догадался. И потому-то Горлум стало особенно неудобно за свершенное ей ночью сладкое безобразие. Если бы он кричал и разбивал мамину бутылку с портвейном об голову, нет, не мамы, конечно, а бюста Сеченова - ей не сделалось бы так стыдно. А вот это смиренное, скромное, но вместе с тем - твердое и понимающее молчание заставило покорчиться и пустить слезу. Аня не хотела повторять ночные грезы, этот ночной позор. И постаралась больше не делать этого.

 

Петр быстро заводился и быстро отходил. Он теперь пер, как танк, он отступал и наступал, убегал и прятался. Он ни от чего не тушевался, и главное - он не мог допонять┘ С того первого сентября, когда он встретил Пашу Баринова с трубой и в мундире, он жил будто в другом измерении. И оно наращивалось. Причудливое состояние нарастало. И творящееся вокруг него - тоже мало-помалу закручивалось. Его несло куда-то. Но куда? Чем все это могло кончиться? И Петр еще не хотел ловить на приемнике подсознания одну ультракороткую волну. Которая упорно, но неслышимо на уровне уха, невыразимо произносила в ответ на вопрос словцо "ничем"┘

Невинно и обескураживающе он снова позвонил Лане. Шокирующе в своей детской простоте нового шага. Как будто он, первопричина, играл с миром дальше, кидая новые кости и интригуясь, что же получится в итоге. Отделившись от самого себя, не осознавая себя до конца, а глядя со стороны с любопытством - по ту сторону лепого и нелепого, правильного и неправильного.

Все было как тогда. Нежно размякшая Лана, возлежащая на том конце на мягких диванах, как на Востоке. Гладящая собачку Твикса. Разговор обо всем чем угодно и ни о чем конкретно.

И вдруг┘

У Ланы словно отобрали там трубку, хотя она вроде бы не хотела ее отдавать. Слышалась возня, вялые Ланины крики: "Не надо", а потом┘ потом раздался молодой мужской голос.

- В чем дело? - поинтересовался он.

Голос был такой же, как тогда, на остановке. Только тогда голосина белого большого бычка был совершенно спокоен. А сейчас он уже начал утрачивать спокойствие - это явственно ощущалось.

- Олег, не надо! - донеслось там, вторым планом, умоляющее Ланино меццо-сопрано.

- Тихо! - рявкнул Олег. - Ланка, подожди! Я решу сам, что надо, а что не надо. Так, - снова обратился он к Петру, - вот объясни мне, спокойно: в чем дело? Ну ответь по-человечески: что, собственно, тебе нужно?

Петр молчал. Он честно не знал, как ему конкретно ответить на столь конкретный вопрос.

- Нет, ну что ты звонишь? Что-то непонятно? - деловито допытывался голос белого быка. Вроде того, в которого превратился некогда Зевс, похищая Европу.

Но тут у быка выхватили трубку. Лану нельзя было так просто поставить на место. Слышалось женское шиканье, мычащий противящийся баритон, но вскоре он снова сменился Ланиным голосом. В трубке сперва висело отчетливо виноватое молчание. А потом Лана сказала тягостно и тихонько, но четко:

- Петя, прости!

Петр молчал. Вот теперь шок начал свое действие.

- Нет, правда, прости меня за него! - в серьезном и хмуром голоске Ланы различался легкий надрыв. - Извини, что так получилось.

- Хорошо. Ладно, - обронил Петр.

И повесил наушник. Только тут его отрезвило впервые┘

 

Но в следующие дни он много думал. Он понял, что стал абсурден. Не заметив сам, как. Что он давно уже не читал ни одной книги. Что учился он только по инерции, хотя уже получал и четверки, и тройки. Что уже один раз дома был скандал, когда вдруг прямо посреди хорошего чаепития с папой и мамой зазвонил телефон.

У них в семействе было принято, если находились время и возможность, часа в четыре дня попить чайку всем вместе. А еще папа любил заварить настоящий сортовой черный кофе. Они тянули его из маленьких керамических чашечек - обжигающий, склизкий, горько-сладковатый.

И вот они сели┘ И папа подошел к телефону. Это была Ветрогонова.

Рухнуло всё. Погасли радостные семейные улыбки троих. Погас сам удивительный, неповторимый дух этого родного чая с баранками, сближающего Петра с любимыми родителями. Папа и мама смотрели в гневе. Физичка принесла неожиданную в своей неприятности весть.

На Петра написали докладную за то, что он┘ разбил своей головой стекло, гоняясь за Медведевским.

- Ладно! - наконец отвел жестом руки и пригасил гнев матери отец. - Хорошо, Петюха, расскажи, как всё было.

Петр честно рассказал.

Да, Петя бегал за Медведевским и хотел его поколотить. Они гонялись по классу круг за кругом. Медведевский задел за шкаф, в результате чего там открылась стеклянная дверца. За ним тут же несся слоник Петр и, не успев затормозить, машинально врезался в открывшуюся дверцу прямо головой. От удара его большой и твердой башки та слетела с петель и с размаху упала на пол, разбившись вдребезги.

Беготня прекратилась. Повисло молчание, хотя минуту назад все вокруг смотрели с интересом и хихикали. Теперь хиханьки сменились присвистыванием.

Пришла учительница. Спросила, кто это разбил? Петр не желал больше юлить. Теперь он дерзко и наплевав на себя играл ва-банк. Он тотчас признался.

- Ты разбил┘ - деловито повторила Ветрогонова. - Хорошо. Чем ты это разбил?! - недоумевающее спросила она.

В классе нарастали смешки.

- Головой! - честно ответил на ее вопрос кто-то за Петра.

И тут уже сдерживаемый на пределе хохот всего класса прорвался. Он грохнул неистовым водопадом на всю школу, сползая под парты. Физичка была близка к обмороку┘ Хорошо, что на задней парте в качестве практиканта сидел ее муж. Он поспешил к ней верно на подмогу, с нюхалом и опахалом. Он был свидетелем и гонки Пети с Вячиком. Только вот не соизволил пошевелить и пальцем, чтобы их остановить.

┘ - Так, ладно, - сказал отец, вздохнув.

Стало ясно: он принял решение. Он принципиально задумал не слишком ругать сына, раз тот по крайней мере не приносил домой двойки.

- Я знаю, ты ничего мне не скажешь, но и не надо, - улыбнулся папа. - Я и так всё прекрасно давно понимаю, что с тобой творится. Только скажи мне одно: она из твоего класса?

Петр устоял на ногах. Папа тоже явно выработал шоковую терапию. Вопрос его был подобен легкому уколу шпагой фехтовальщика ниже груди на два сантиметра. Ведь Петр ни разу не обмолвился родителям о Лане. Даже самым малым намеком. Вовсе не потому, что боялся, а просто не хотелось выдать такое вот какое-то уж слишком свое, сакральное┘

- Нет, - пролепетал Петр, потому что отступать было некуда. Сказал не он - сказали одни губы. - Она старше.

- А, ну так тем более! - усмехнулся отец, как будто теперь тушуясь даже еще меньше. - К сожалению, - философски заговорил он, - в юном возрасте девушки обычно не любят тех, кто моложе, а хотят себе тех, кто старше. Увы, - усмехнулся отец, неплохо разыгрывая мужской разговор с сыном.

Очевидно, это было нечто вроде предупреждения.

- В какой институт собирается она? - уже совсем деловито поинтересовался он.

- Наверное, в ПТУ, - признался Петр.

- Ну, тем паче, - как-то неопределенно вздохнул отец.

Он смотрел на сына так, что Петру стало только теперь стыдно перед ним. Так как-то добро, понимающе и сочувствующе глядел отец, что Петр наконец осознал себя грязным шалуном перед своими родителями┘

- Ладно, больше сегодня не будем обсуждать, - сказал папа. - Кофе пить тоже не будем, - добавил он. - А то после кофе на ночь у тебя, Петюха, не сон, а скакотня по квартире.

Он подмигнул. И этот подмиг вдруг запустил новую душевную волну, уносящую теперь Петра совсем в другую сторону.

 

Петя чуял печенкой или чем-то в таком роде: развязка близится. Только не мог догадаться, какая: грустная, резкая, жестокая, радостная, пустая? Папа и мама заплатили за разбитое стекло в шкафу. Петр дико извинялся перед завучем и обещал, что больше не будет┘

И теперь отрезвлялся с каждым днем.

Он выпал из оцепенения, в котором часто сидел на уроках. Фишка была в том, что он вовсе не отвлекался, как некоторые, на шахматы-карты под столом - но, как оказывалось, совсем не слушал учителя.

Он вдруг понял, что пора возвращаться к нормальной учебе, которую он почти забросил. Что еще немного, и он сорвется и получит неслыханные для него оценки в виде красных гадких лебедей.

Весь внимание, Петя посещал спецкурс Медведевского-старшего. Он умильно смотрел, как доцент с козлиной бородкой рисует иероглиф в виде человечка, идущего по воде, и объясняет, что этот иероглиф обозначает чудо. Да-да, в древней Азии, еще до Библии, это выражало общечеловеческое понятие о чуде. О том, чего не может быть - чтобы кто-то пошел по воде аки посуху! И Христос воплотил это общее - символ чуда, заложенный в сознание людей, - в жизнь.

Странно и завораживающе Медведевский вдруг заговорил┘ о Боге.

- Бог, - доверительно и так запросто говорил он, что даже Медков с Челинцевым перестали шушукаться на камчатке, - всегда протягивает человеку свою руку. Всегда! Но уж в воле человека - подать Ему руку в ответ или не подать. И тогда его выбор: жить с Богом или без Бога.

- Можно вопрос? - вскинулся Петр.

Все замолчали. Становилось определенно интересно. Медведевский мирно кивнул, слушая.

- А почему бывает так, что ты изо всех сил чего-то хочешь, а Бог упорно закрывает тебе к этому пути, не дает, убирает от тебя? - спросил Петя.

Медведевский усмехнулся. Вопрос не заставил его стушеваться.

- А тут вот в чем дело! Господь знает жизнь лучше, чем каждый из нас. Он знает и те причинно-следственные связи, которые мы не видим, - сказал Андрей Евгеньевич. - Поэтому если Он видит, что на самом-то деле исполнение твоего желание может оказаться для тебя сугубо вредным, чего ты даже и не предполагаешь, Он своим промыслом охраняет тебя от него. Как любящая мама не разрешает сыну сунуть пальцы в розетку. А сын хочет, ему любопытно! Мама-то знает, почему нельзя, но объяснить это сыну трудно - он маленький, не поймет. Так - и понимающий лучше нас Господь. Поэтому следует довериться Его воле.

Петр кивнул. Ответ был вполне четкий и внятный. Да, думал он, если Господь справедлив - это так. Но - справедлив ли Он? - мучительно размышлял Петя┘

 

А в школе случилось ЧП. Снова дрались девчонки. И опять те же самые.

Лану и Марьяшу послали во время дежурства девятого класса по школе убрать внизу в специальной каморке. Там были раковины с кранами, а на втором плане протянулась какая-то штора, за которую так и хотелось заглянуть, но никто не решался. Плотная такая, укрепленная лоснящаяся портьера.

Засорилось в раковине, и Марьяша принялась вычерпывать ведром воду. И то ли Лана ее рассмешила, то ли она на чем-то поскользнулась. В общем - она выронила ведерко и более того - выплеснутой водой слегка залила Ланкины джинсы.

А Лана то ли слишком разошлась из-за джинсов, то ли не поверила, что эту оказию девушка с улыбкой как мороженое допустила так уж случайно┘ В общем, Лана ударила Марьяшу. Но та безмерно возмутилась и с диким криком: "Я же нечаянно-о-о-о!!!" кинулась на Лану. И на этот раз, в отличие от того, прошлого, когда Колбаскин заставил их отжиматься, одолела Ланку.

Она толкнула ее и швырнула прямо на портьеру. Остальное произошло столь мощно, быстро, эмоционально и столь ошарашивающе по последствиям, что Лана попросту не успевала опомниться. Она упала на портьеру и сорвала ее. За портьерой обнажились коробки с батареями порошков для чистки стен, и еще - то ли спутанные между собой веники от метелок, то ли - просто дикая связка прутьев, втиснутая в круглый чан. Ланка покатилась по стопкам ящиков вверх тормашками и зацепила портьеру. Запуталась в ней и полетела, обвившись, в угол, где и разоралась от боли.

Шум и грохот поваленных ящиков услышали в ближнем классе. На шум прибежал ведущий там урок Медведевский. За ним несся весь класс, вскочивший с мест. Андрей Евгеньевич в его главе ворвался в каморку. Только что он рассказывал про жертвоприношения в древней Финикии. Увидев сорванную штору и запутавшееся в ней длинное тело, бьющееся в истерике, он крикнул:

- Это кто же тут за портьерой жертву приносит?!..

Обеим девицам сделали выговор.

 

А буквально через несколько дней Колбаскин опять повел все три класса - Петин, один класс моложе и один старше - на бейсбольный стадион.

И неизвестно, что бы и чем разрешилось тут, если бы не прорвалась дурацкая Петина стервозность.

Так получилось, что во время игры, от прямого попадания крученого, сломались старые ворота. Еще немного, и они бы рухнули, придавив Медкова, неудачно оказавшегося рядом. Но Медков молниеносно кинулся к воротам и, пронырнув под них, удержал их руками.

Он стоял под ними, выжимая штангу ворот. Приходилось выждать, когда подбежит Колбаскин и распорядится, как и куда валить ворота. Но пока он бежал, пыхтя и дымя сигаретцей, у Медкова были заняты обе руки. И этим воспользовался Петр. Он кинулся к Медкову, в долю секунды вдруг воспылав желанием рассчитаться. Хохоча, он принялся щекотать держащего ворота Медкова и истошно орать ему прямо в лицо:

- Порась! Порась! Порась! Порась!! Порась!!! Пора-ась! Пора-ась! Пора-а-а-а-а-ась!!!

Медков давился, нелепо невольно хохотал и извивался, из последних сил держа ворота и крутя головой. Он был беззащитен, и этим воспользовался Петр. Петя настолько вошел в раж, упиваясь оскорблениями, что нисколько не задумывался о последствиях. Хотя о них ну уж явно стоило бы подумать┘

Наконец доскакал Колбаскин, и через две минуты Петр уже стоял поодаль. Легко и невинно, опять в который раз в своей потрясающей простоте забыв обо всем. Петя глядел на низкое тихое небо с маленьким кусочком облачной ваты над стадионом. И вдруг┘ на него налетел орущий в дичайшей обиде смерч. Этот ураган кинул его на песок овального небольшого поля, поодаль от домика с протянутым рядом непроницаемых алмазных окошек.

Пришел в себя Петр пыльный и с кровящей губой. Он вскочил, шатаясь, промакивая платком губу. Кровь остановилась и перестала. Запыхавшийся Медков стоял поодаль.

- Отжиматься, сукины дети! - закричал снова спешащий к ним Колбаскин. Он покраснел, как василиск, сваренный в розовой воде. Куцые прядки волос над обширной лысиной стали потными и оттого невольно завились. - Оба!!

Они отжимались, выдыхались, тяжело извивались, отдыхали и снова отжимались. И отжимающийся Медков с негодованием смотрел на отжимающегося Петра и процедил:

- Ну, держись!!

И вдруг┘ на стадион внесся на велосипеде Челинцев. Он прогуливал физкультуру, заменяя командные игры велогонками. А теперь в порыве куража решил подкатить, зная, что Колбаскин все равно не догонит велосипед. Как пеший всадника.

Лихо развернувшись и взметнув тучи сероватого песка, он резко нажал на педаль, мощно завертев цепь.

- Не машина, а зверь! - восторженно крикнул он про свой "велик".

После чего, обезумев в жутком кураже, наехал на Горлум.

Горлум была освобожденная и просто стояла на краю стадиона в качестве болельщицы. А он сбил ее велосипедом, она упала на спину, закрылась руками и завизжала.

Тут Медков, отжавшийся уже положенное число раз, вскочил и крикнул:

- Ха, прямо колесом между ног! Так ее, Челинцев!

И тогда встал Петр. И бросился на Медкова. И изо всех сил ударил его по голове кулаком.

Он не осознал до конца, с чего он так поступил. Что интересно - он вдруг даже не подумал о Лане┘ Это открытие в долю секунды пронеслось где-то на задней поверхности его души. И только потом, через несколько минут, сфокусировалось┘ Ведь как бы ему должно было быть неудобно главным образом перед Ланой - вот так отжиматься, под общие смешки и поглядывания играющих в их сторону, на пару с Медковым, в наказание! Но теперь он как будто не заметил высокую Ланку.

Между тем она присутствовала - на краю поля, отражавшая мяч, летящий к ней время от времени. В руках она держала биту наизготовку. Она стояла, ступни на ширине плеч, как анкерная опора с миндалевидными электрическими глазами. На ней был топик и такая же короткая трапециевидная юбочка, только стиля "милитари", в камуфляжных пятнах. Ноги были обуты в спецназовские высокие ботинки с неимоверными шнурками и толстенной рубчатой подошвой. Длинные носки чуточку высовывались из-под них верхней белой каемкой.

Однако эти чудики всерьез обидели девушку - Горлум. За это Петр, вернее, его рука, не сознавая, ударила Медкова.

Медков отлетел в сторону. Силушка у Петра была богатырская. Только применить он ее не мог себя заставить - что было делать... Медков пошатнулся, как если бы пролетающим мимо экспрессом задело его. Но через несколько минут оглушительно-болевой шок от удара сменился не менее безмерным изумлением.

- Ты что, восстал?!! - заорал Медков.

И Петр чувствовал, что вот сейчас он уже успел испугаться. Что теперь они нападут на него вдвоем. Призовут еще какого хулигана, вооружатся палками для городков или еще чем. И руки его снова опустились. Больше мощнейшего, но только одного удара его душа не снесла. Снова накатил страх, ставящий его, могучего слона, на колени┘ Это был его смех и грех┘

Медков налетел на него и отпихнул.

- Вот так вот!! И не сметь!!! - заголосил Медков.

Но тут Петр свершил еще одно безрассудство, какого не ожидал от себя ни он сам, и никто другой. Он кинулся к Лане, стоящей замершей статуей девушки с веслом, и┘ выхватил у нее биту. Он не успел даже удивиться на себя: он не посмотрел на Лану иначе как на держательницу биты, понадобившейся ему! А впрочем, он уже решил так сделать после разговора с отцом. Он перестал быть мягким слоником. Теперь он стал грозным, стиснувшим бивни слоном. Он решил стать таким на время, чтобы победить самого себя и лишить себя той мягкости, могущей отнять у него уже всякую основу. Он был теперь зол на Лану. После того телефонного разговора не только с нею.

Он вырвал у нее биту, и ошарашенная Лана осела на корточки. А Петя кинулся на Медкова и ударом лопатообразной биты расквасил ему рот.

Игра сорвалась. Колбаскин как раз удалился в помещение и читал там газету "Спорт-экспресс". Одновременно свободной рукой он отрывал от нее кусочки, не прерывая чтения, крутил из них самокрутки и их же попутно курил. На стадион он посматривал только в оконце.

На помощь Медкову кинулся Челинцев в седле. Он врезался в Петра, надеясь свалить его так же, как Горлум.

Но не тут-то было. При столкновении велосипеда с Петром упал не Петр, а велосипед. Вместе с седоком.

Придавленный рамой, Челинцев взвыл от боли и вскочил на ноги.

Глаза его привычно выпрыгнули из орбит пробками от шампанского. Он с ходу лягнул Петра ногой в живот. Петр сумел отскочить, живя одним инстинктом самосохранения. Однако в руках была бита. И Петр, распрямившись, дал Челинцеву битой в лицо.

Челинцев отлетел назад, будто на пружине. А Петр краем глаза увидел, что с другой стороны к ним несется Колбаскин.

Однако Петя не мог остановиться. Он не давал слегка окровавленному Челинцеву кинуться на него. Двигала Петром вовсе не ненависть, а животный ужас: Петя боялся, что Челинцев в состоянии аффекта разорвет его на куски. И чтобы спастись от этого, он неистово, как кузнец молотом, молотил его бейсбольной битой.

Челинцев вертелся, прыгал, увертывался. Ударом ноги по пальцам он наконец выбил у Петра биту. Но Петр кинулся уже с кулаками, дал ему снова по зубам и сам оцарапал до крови руку┘ Тут его схватили и потащили назад. Это домчал Колбаскин.

Петр обернулся.

- Не убивай же совсем! - последовал крик.

Лицо Колбаскина тоже объял неподдельный ужас - за Челинцева.

- Ну не убивай совсем-то!! - неистово, умоляюще закричал он на Петра.

Он оторвал их друг от друга. Петя тяжело дышал и молчал. А Колбаскин читал ему нотацию, что он, Петр, просто зверь и одержим самым настоящим садизмом, и надо, в конце концов, черт возьми, себя сдерживать!!!..

 

На следующий день на стол школьной администрации легла докладная на Челинцева. Что интересно - имени Петра там вроде не фигурировало, но зато фигурировало имя Ани Горленко. Наезд на старосту считался уже беспрецедентной вещью. И возможно, за всем этим стоял Анин отец. Анины родители, видимо, смотрели на задирания дочери иначе, чем Петины. А именно: не ругали ее за это, а напротив - утешали и сами за нее заступались. Именно потому-то она, наверное, была и более с ними откровенна, нежели Петр со своими┘

В школу прибыла чета челинцевских "предков". Взвинченная, психованная, с глазами, полными гневом. Мать со слегка опухшими веками и конским темно-русым хвостом волос, в грубых ботинках, и совершенно лысый отец, без единого волоска на всей голове. При всем честном народе в школьном коридоре отец набил сыну морду. Четко и сильно, в несколько ударов, хладнокровно. После чего Челинцев-младший устроил истерику. Он бился, рыдал на крик и нечленораздельно оправдывался - в непрерывном и даже странном для него столь нескончаемым потоке речи, со скоростью три невнятных слова в секунду. Но папаша смотрел только с болью и гневом. А рядом стояла завуч с выражением лица: "так, правильно!" Мать уводила сына и успокаивала его истерику, зажимая ему рот. Все трое скрылись.

И после этого прошлое стало отступать. Как тогда отступило, с Пашей Бариновым.

Правда, не сразу все кончилось. Челинцев уже не задирался. Его словно отрезало.

А вот Медков однажды снова налетел на Петра.

Запев в коридоре:

- Вечер-ний зво-он!.. Вече-ерний зво-он!.. - он остановился рядом с Петром и продолжил пение:

- Дон! Дон! Дон! Дон!

На каждом "дон" он принялся лягать Петю ногой.

Но Петр невольно принял боксерскую стойку.

Также невольно войдя в раж, Медков скопировал его позу.

Завязывался импровизованный бой по правилам. Вокруг собирались одноклассники, желающие поболеть.

Петр скакал в боксерской позе, почерпнутой из спортивных телепередач, шевеля кулакастыми руками, как шарнирами.

- Паровоз!! - раздался хохочущий голос Медведевского, оценившего его движения со стороны.

Бойцы столкнулись. И разлетелись в стороны, как сшибшиеся шарики электроскопа. Силы были равные, кулаки стукнули в кулаки, как войлочные барабанные колотушки.

Поднялись ободряющие крики. В центре овала зрителей прыгали Медков и Петр. Два паровоза, машущие шарнирами рук, не могущие разойтись на одной колейке.

Снова и снова они сшибались и разлетались, колотя друг друга. Медков не моргнул, но теперь и Петр не отступал. Ему надоело всё. Он стоял до последнего.

Они расступились, когда выдохлись. Силы упорно оставались равными. Во всех смыслах. И такой расклад не мог измениться. Бой окончился по достоинству.

К Петру подошли, дружески подмигивая и обмахивая его, Медведевский и┘ Горлум. Ну конечно, они.

Потом все втроем сидели внизу на банкетке. И говорили уже совсем о другом. Вячеслав рассказывал, что по-прежнему каждые выходные наведывается в бассейн. Зимой он "бесится по морозцу" - не подныривает под доской, а лихо и храбро выскакивает голышом наверх и, секундно обжегшись холодом, тут же ныряет в теплую приятную воду. Замечательный экстрим и встряска души, заметил очкарик Вятчина. "Криотерапия!" - со значением изрек он.

Медведевский плавал в бассейне, начиная с детства. Тогда доктора поставили ему диагноз "хронический тонзиллит". А верткий папа Андрей Евгеньич заявил, что не будет никаких микстур на долгие годы, а для лечения послужит бассейн, куда он пойдет вместе с сыном, чтобы подавать ему пример!

На том и порешили. С тех пор плавали вместе. А теперь Медведевский-младший плавал один. От хронического тонзиллита давно остались только воспоминания.

После бассейна, обсушившись, Вячик отправлялся в разные места. Из одного - в другое и третье. Пример папы и по изучению языков оказывался заразителен. Если в трамвае придирались контролеры, его ли сие проездной - вроде такого "ишшо малого", Медведевский важно говорил:

- Эх, батенька! У меня давно есть куда ездить! Сольфеджио, бассейн, - перечислял он, загибая пальцы на деловито выставленной вверх руке. И контролер невольно солидно кивал, приподняв голову и слегка выкатывая глаза, словно нюхая воздух. - И, наконец, языки: французский, патагонский, датский, швейцарский, албанский┘ хиндиурдуйский.

На этом обычно ревизор уже сам отмахивал рукой, требуя точечки в их разговоре┘

- Бэзумэц! - прокомментировала мелькнувшая мимо Марьяша. Заставив усмехнуться и переглянуться.

К кому, интересно, относилась ее реплика - к Вячику или к контролеру?

 

Петр впервые за такой долгий период принимал участие в столь простом разговоре. Не выпендриваясь, не бросая вызов и┘ принадлежа наконец самому себе. И сам удивлялся, какое это оказалось счастье, давно забытое: вдруг открыть для себя, что можно просто жить, достаточно свободно. Не показывая себя другим людям так, а не иначе; не отделяясь нарочито от мира завесой из-за того, что что-то в нем, мире, было явно не по нему, Петру Петровичу!!!

Петр вдруг стал смеяться, вспоминая, как тогда он разбил стекло, гоняясь за Медведевским. А что послужило причиной ссоры?

Петр по обыкновению флегматично вышел из класса погулять по школьному коридору. И в который раз появились они. Лана и Марьяша.

Лана уже давно каждый раз улыбалась ему, видя его издали. Издали говорила "Привет!" и проходила мимо, иногда еще помахав ручкой. А Петр стоял у стены, так и замерев, и таял от смешного счастья: что Ланка подарила ему приветствие и улыбку!

Только сейчас краем души Петр мало-помалу начал сознавать: эти постоянные травли, эта смешная невозможность, неумение до последнего проявить силу, заставили его столь долгое время прятаться по углам. Он попросту не получил вовремя того опыта, который получили другие ребята, стоящие двумя ногами на земле, но зато - понимающие жизнь и разбирающиеся в ней.

Правда, его еще отталкивали от них иногда возникающие сальные "базары про телок", когда некоторые одноклассники похвалялись даже тем, что уже имели сексуальный опыт. Как потом понял Петр по очень многим признакам - все они откровенно врали. Но понял-то он это тоже не сразу┘ Всё происходило в нем тогда уж слишком не сразу. Как будто реакции в маленьком слонике замедлились аж на месяцы, затянувшийся флегматизм накопился в геометрической прогрессии.

Так вот, в тот день в коридоре появилась все та же Ланка. С прищуренными миндалевидными очами, горбатеньким носиком. С такими же неправдоподобно открытыми ногами, в декольтированной кофтенке, облегающей тело. В угловом шейном разрезе вдруг бросил солнечный зайчик, так и превратившись на мгновение в сплошное металлическое сияние, гладкий крестик на цепочке.

За ней, как оруженосец, выводящий и представляющий ее перед собой, крутилась Марьяша. А увидев у стены Петра, оцепеневшего и не умеющего прятать никаких чувств, последняя залилась повидлом и заверещала:

- Петенька! Смотри, кто пришел!! Ну смотри, кто к тебе пришел!!

Лана глядела с легким умилением и одновременно кривила гримаску в не менее легком утомлении. Ее длинные и дебелые ножки сейчас будто жили независимо от их хозяйки. Они слегка изумляли и почти даже смущали ее саму, - став слегка неуклюжими, шагающими довольно деревянно.

Она приблизилась к Петру. И он чуть не осел на пол, так забилось сердце от такого еще ни с чем не сравнимого в жизни. Лана практически прикоснулась к нему, прямо на него повеяло ее духами. Его одурманило. Но Лана тоже нечто учуяла.

- Ой, Петя! - сказала она. - Ты куришь?

- Бэзумэц! - заохала на подхвате провокаторша Марьяша.

Ланка же расплылась в улыбке.

- Чего это ты вдруг закурил? - нежно поинтересовалась она.

- Да так, - усмехнулся Петя. - Я редко - одну сигарету в месяц, - честно признался он.

- Понятно, - Лана продолжала прикольно умиляться. - А я вот бросила!! - безмерно важно выдала она.

Рядом смотрела Марьяша, в таком же упоении.

Лана вдруг заизвивалась, выгнулась, почти что чуток присев. Чрезмерно вычурно взмахнула рукой и не менее истово перекосила лицо. А затем пронзительно заголосила, как все равно сдавая рапорт:

- Петя, ты - с-солнышко мое-о-о!!

Затем перевела дыхание, отходя от всей этой позированности и деланности, подобной бонусу для зачета по сценическому мастерству.

- Ну ладно, - помахала ручкой Лана, принявшая позу "вольно", и приложила ладонь к сердцу. - Мне пора.

Петр понимающе кивал.

Лана отчалила, сознавая уже давно, что именно так, конечно, и развяжется ситуация.

Марьяша топала следом, изогнувшись и волочась за Ланой, прицепившись к ее руке. Она смеялась. Она задорно хохотала. Почему?..

А потом-то и приблизился Медведевский. Ошарашивающе в своей циничной прямолинейности он дал Петру ответ на его немой вопрос:

- У тебя каждый раз при виде Ланки брюки лопаются. Всем очень заметно.

- Ты чо?! - воспротивился Петр, хотя паскудно сознавал, что тот прав. - Что за сказки сочиняешь, Вятчина?! - понеистовствовал он.

- В любой сказке есть доля правды, - предельно спокойно, тихо, вкрадчиво и тверденько ответил Вячик.

- Ну, какая правда в трехголовом змее? - стоял на своем Петр, нарочито и смущенно.

- "Трехголовый змей" - это просто словосочетание, - терпеливо и нордично ответил Медведевский, не тушуясь ни на йоту. - А вот в сюжете сказки - в нем всегда доля правды. И дома у тебя, - подмигнул он Петру, - наверное, папа брюки твои зашивает. Или не - ты сам зашиваешь, а то родичи бы в обморок упали.

Вот тогда Петр и погнался за Медведевским, и они разбили стекло. Сейчас это казалось нелепо и глупо. Как многое другое. Как он, Петр - не успевший обрести жизненную броню, какую обретали в его возрасте другие ребята; но - на которого легли испытания явно тяжелее, чем на других - в этом заключалось главное противоречие.

Вот почему свет менялся на серость в его глазах долгие дни. Вот почему ему казалось, что чтобы выстоять против Медкова и Челинцева, нужно просто утратить всякую мягкость. Сделаться другим человеком - человеком холода, мрака, стали, черного космоса┘ Он вдруг думал так, темными вспышками. Но, к сожалению или к счастью, он так и не сумел стать таким до конца, необратимо.

Однако после той физкультуры да еще после того, как Челинцев наконец попался собственным родителям в их руки; когда его веревочка, слишком долго вьющаяся, кончилась на лысом отце и водянистоглазой матери, Челинцев почти что┘ подружился с Петром.

Иногда Петр подозревал, что, может, после суровой домашней кары, родители же и наставили Челинцева стараться отныне корешить с Петей. Во всяком случае, он подходил теперь к Петру и жал ему руку.

 

Через несколько дней школу отправили на субботник.

Работали в обширном дворе, раскинувшемся заросшими газонами. Учителя организовывали разные группы - стричь кусты, грабить, украшать спортивную площадку. Но так точно и хорошо организовать всех не удавалось. Как только пошло-поехало, обстановка сделалась более свободной. И некоторые поотделялись, кое-то пошел в самоволку что-то разведывать и искать.

Челинцев с Медковым вскоре наткнулись в зарослях у ограды на валяющуюся железку. Плоскую, но твердую и прочную, очень интересную - в виду буквы "т" - такой своего рода молоточек. Петр заинтересовался и подошел. И те вполне дружелюбно рассказали ему, что иногда находят в округе такие; что ей можно колотить по асфальту, а можно - пойти копать червей. Что, собственно, они и собираются сейчас делать.

Попробовал бы я раньше так заговорить с ними, - усмехнулся в душе Петр┘

Он отправился посмотреть на добычу червей для будущей рыбалки. Они зашли за угол, где росли пышные кусты сирени, закрывающие пространство. Присели на корточки и принялись, как мотыгой, этой т-образной штукой рыхлить землю, постепенно проделывая пологую ямочку.

Наконец Петру надоело наблюдать раскопку. Червей пока не находили, поэтому он отправился размять ноги и показался из-за сиреневых кустов. Таким образом сразу выдал себя, был пойман физичкой и подключен к работе.

Подключили и других, но другие быстро стали отлынивать. А самый сильный и - самый же безотказный Петр вскоре остался трудиться один. В этом плане он оказывался удобен ну просто в квадрате┘

Но он как-то не унывал, получая удовольствие от физического труда в школьном саду. Как палочки, перетаскивал он тяжеленные бревна и коряги, напиленные в углах двора, где некогда повергли старые сухие стволы.

Вдали на скамеечке сидела Лана и потягивала из недопитой бутылки. Бутылку эту сосал до нее Медведевский, сгоняв в продуктешник во время отлучки. Остатки пивца Ланка отобрала у него, ссылаясь на пересохшее горло.

Длинные Ланины ноги закрыли теперь не менее длинные джинсы - уже стало слишком прохладно даже для нее. А на Ланиной кофточке красовалась вышивка: "Я жду не вас".

Она долго сидела на лавочке, одна, что было для нее нетипично; опустив голову, что было для нее очень нетипично; и - она пребывала в задумчивости - что было уж совсем нетипично и сразу бросалось в глаза.

Петр помнил Ланку всякую - лихую, капризную, раздраженную, презрительную, холодную, нежную, улыбчивую, хмурую. Но вот задумчивой и мечтательной он не видел ее еще никогда. Словно нечто впервые бросило ее в уединение, тишину и оцепенение.

О чем могла она думать в этот момент?

Кто знал┘ И Петр не знал, таща за собой большую корягу. Как вдруг┘ за ним погналась Марьяша, появившаяся на периферии двора у кустов сирени.

- Стой! - завопила она властно.

И настигнув, нахмурившись, остановила его, круто наступив на корягу.

Петр остановился - не спорить же с девушкой! - и вопросительно посмотрел на нее.

- Петя, скажи мне┘ который час?! - строго и серьезно спросила та, уперев руки в боки. С такой интонацией, как если бы спрашивала, куда скрылись похитители угнанного автомобиля.

- Без двадцати три, - спокойно ответил Петр.

- Спасибо, Петя! - совсем уж неожиданно неистово провопила Марьяша, приложив руки к груди. - Я очень тебя люблю! - вдруг забилась она, супер-театрально раскинув ладони.

И тотчас, припрыгивая, побежала прочь, как в заведенном танце-трансе.

А поодаль ведь там, на скамейке, сидела прикорнувшая в задумчивости Ланка┘

И вдруг, опять же только теперь, Петр задался вопросом: почему же они дрались, и опять вроде мирились, и вроде дружили?

Он помнил слова, которые однажды сказала ему мама:

- Да ты на самом деле симпатичный. Не думай, это не только я как мама говорю, - улыбнулась она.

- Да, - заверил папа, входя в комнату, - в тебя еще будут девицы влюбляться. Пачками! Ты от них этой, бейсбольной битой отбиваться станешь, - расхохотался он, так вот пообещав.

Петр воспринял это как шутку, но сейчас вдруг задумался.

Хотя он недопонимал суть игры двух девиц, более видавших виды, чем он, более простых и бесшабашных. Которые ревновали друг к другу лишь потому, что их до слез, подобных солнечной росе, умиляла эта игра с большим мощным слоником с детски-простодушным лицом. Однако у них же эта игра незримо и быстро, и в этой-то быстроте-простоте - иногда ужасающе переходила в серьезность. Когда между шуткой и серьезностью утрачивалась граница - возникали женские свирепые стычки┘ Петр не хотел быть ничему виной, и хорошо, что пока он не сознавал этого.

Он еще не рассказывал маме с папой всю историю с Медковым и Челинцевым и чем она закончилась. Но знал, что когда-нибудь все-таки расскажет. Задним числом.

А Челинцев с Медковым были легки на помине. Ну вот, они уже шагали назад из-за кустов. Медков, как кузнец молоточек, важно тащил в руке т-образную копалку-колотилку. Лидирующий Челинцев что-то держал в кулаке, поднятом на уровень груди.

- Ты знаешь, у меня есть свой собственный технический проект, как включить сирену, - важно проговорил Челинцев, произнеся слово "проект" через "е".

- Да ну? - непонятно, всерьез или деланно вопросительно удивился Медков.

- Сейчас попробуем испытать, - объявил Челинцев.

После чего приблизился к Ланке на скамейке, вяловато приподнявшей навстречу им голову. Он сунул ей прямо под нос нечто, что нес в ладони, предлагая таким образом взглянуть, что там. Лана взглянула и через полсекунды завизжала. Дико и пронзительно. Визг разнесся над садом и полетел в низковатое осеннее небо.

- Вот видишь, - удовлетворенно усмехнулся Челинцев и убрал руку.

Визг тут же стих, как замолкает труба органа, стоит только органисту отнять ногу от педали.

- А теперь еще раз.

И Челинцев деловито сунул Лане под нос то же самое.

Лана снова завизжала. Как будто в прямом смысле ее включили. Не менее неистово и пронзительно, переходя в ультразвук. Это стало нестерпимо, и Челинцев отвел ладонь. Лана мгновенно замолчала.

- Еще разок, - деловито объявил Челинцев.

Вскочившая на ноги Лана отшатнулась, отворачивая голову и забившись. Визг раздался такой же - жутковатый в своей ну прямо-таки действительно механической включаемости.

Челинцев убрал руку. Визг все так же моментально исчез.

- Вот, сирена работает! - довольный эффектом, сказал он Медкову.

Замахавшая руками Лана, пригнувшись, кинулась бежать.

Петр, замерший посреди газона с еще одним перетаскиваемым бревном, не сразу возобновил ход. Он был уверен, что уже не удивится, однако все-таки замер. Невольно. Лихая Ланка, догадался он, реагировала на червяка, выкопанного ребятами для рыбалки, которого они показывали ей. И почему только все девицы так панически, почти мистически в иррациональности подобного страха боялись мышей и червяков? До удивительного и смешного - ведь это же была не кто-нибудь, а Ланка! Но она, в испуге даже не стушевавшись от самой по себе такой "роли", поработала у них сиреной┘

У Петиного папы имелась на этот счет своя теория.

Боязнь мышей и червяков, это, - объяснял папа, - попросту "программа". С точки зрения здравого смысла в мыши или червяке ничего страшного нет. Но - девушки видят примеры из жизни и по телевизору, как женщины вскакивают на столы и визжат при виде мышенций. В подсознание закладывается алгоритм: это - естественно для женщин: бояться мышек-червяков. Он начинает действовать: женщина уже бессознательно полагает, что как бы "обязана" пугаться мыши или червя, раз она - прекрасный пол. Мужчины же не боятся тех и других? - задавал вслух вопрос отец. Нет, - отвечал он сам на него. Почему? У них нет примеров, и эта программа не формируется, а по здравому смыслу ей и взяться неоткуда. И знает он, может привести примеры женщин разумных, которые мышей не боятся!.. Но - это те, которые не поддаются программе, мыслят независимо - по закону смысла.

Так говорил папа на внутреннем оке Петра, когда тот перетаскивал последнюю корягу. А в спину ему смотрели Медков и Челинцев. Незаметно от него они ухохатывались над его белой заплаткой на лиловой рубахе сзади┘ Не догадываясь, что краем глаза и уха Петр все-таки видит-слышит их смешок.

 

Петя вдруг увидел: счастье жизни не утрачено, как казалось ему. Он страшно боялся надвигающегося: что Ланка скоро уйдет из школы, покинув ее после девяти классов, и с чем останется он?

Он сам не знал, зачем ему Лана. И был в этом неведении искренним. Тем более, когда случилось то, о чем он уже не говорил никому.

Ведь место имел не только телефонный разговор с белым быком, за которого извинялась миндалеглазая Европа.

Вскоре у себя в парте он нашел конверт-анонимку, подложенный туда во время перемены. Это были не те простенькие записочки, передаваемые ему Марьяшей. Перед ним лежало хорошо сделанное письмо.

"Петя! Пожалуйста, прошу тебя добром: от┘сь от Ланы! Я очень ее люблю, И ОНА МЕНЯ ТОЖЕ!!!!! (эти слова были написаны именно крупным шрифтом и выделены кучей восклицательных знаков) Поэтому прошу - оставь нас в покое! А то будет хуже!!!!!"

Вот был текст этой анонимки. Про нее Петр не сказал даже дома.

Но понимал, что ему┘ становится легче. Ибо сознавал: он сумел построить себе броню, вернуться к нормальной жизни, не скатиться на двойки. Он, в конце концов, стал возвращаться к людям и дружбе с ними. Боже мой, ловил он себя на мысли, ведь это было так просто! Однако долгое время он, в обидах, поставил прозрачную стену между собой и людьми, как пуленепробиваемое стекло между кассиром обменника и посетителями. Он только хотел выразить свою боль┘ И - не владел собой, а им владело что-то.

Он вспомнил еще одни папины слова.

- Любовь и страсть, - говорил папа за сладким черным кофе, - разные вещи. Любовь не мешает жить, наоборот - она содействует творчеству, работе, поднимает тонус и дух, делает человека лучше. А страсть - мешает жить и работать, порабощает и в конечном итоге одурманивает мозги.

Наверное, папа не сам это придумал, а где-то вычитал. Но это было все равно.

Петр жил, в самой дальней глубине душе понимая, как все это смешно. Что нет перспективы дружбы с Ланкой, что она уйдет в ПТУ, что у нее есть другой человек. Но Петя не признавался во всем этом себе, а с ужасом ждал той катастрофы - когда она покинет школу. Он не знал, что случится с ним тогда, когда он не сможет больше видеть Лану и заряжаться некой энергией - от ее высокой фигуры вдали┘

Дома он неожиданно нашел в ящике завалявшееся там кольцо, переданное ему тогда Марьяшей. То самое, с большим камнем. Которое он не решился надеть и положил в дальний угол. Но с которым больше не возникли ни Марьяша, ни сама Лана┘

Вдруг перед Петей проступили эти блефовые, паточные Марьяшины глаза. Ведь первое кольцо, которое он превратил в человечков, он принял из ее рук. И те записки он получал от нее┘ И приглашение на свидание, на которое никто не явился и во время которого Лана вдруг, врасплох, обнаружилась в другом месте и с другим человеком┘ хотя передал его Медведевский, но чутьем отрезвленный Петр осознавал: Медведевскому его дала Марьяша, потому что больше было некому┘ Марьяша, не менее увлекшаяся этой игрой┘ Во что же она играла?

И, взяв это нелепое в своей громоздкости какое-то техногенное кольцо, он направился к техногенному пруду.

Всю дорогу ему не встречалось ни человека. Изо рта рвался пар. Настала уже холодная поздняя осень. Пустовала лавочка напротив военного корпуса. Опустели места летних тусовок в кустах с притащенными туда скамейками. Лежала тишь и слой легкого инея, как будто большая лапа небрежно смазала белым. Примерзли и потому не сдувались ветром банки от напитков, стоящие и лежащие. И пакеты от чипсов, ставшие такими же твердыми и корявыми, как мятые железные банки.

Цементные берега техногенного пруда стали не менее пустынны и холодны. Зато вода сделалась чище, почти кристальной. Тонкий хрусткий ледок закрыл ее от ветра. Кое-где он потрескался, и туда пробивались медузами плюхи воды. Отчетливо просматривались изгибы черных труб с вентилями, некогда нырнувшие и вросшие в берег.

Петр выкинул туда это кольцо. Кольцо не издало даже всплеска. Оно исчезло. В этом пруду не было ничего природного, в нем обитало только бетонное и железное, и еще железобетонное. Поэтому в родную металлическую стихию ушел обратно маленький кусочек металла с искусственным камнем. Проломленная тонкая корочка на секунду закрылась снизу плюхом. Студенистый плюх облизал, как язык, инейные узорчатые края.

Здесь царила тишь взбитых сливок облаков, совершенно неподвижных. И простерлась ледяная гладь. Ее можно было легко разломить т-образной железкой или молотком. Вскрыть, разъять, заглянуть в нее. Но - она бы заглянула ответно в тебя, как смотрелось в нее небо, понизившееся от поздней осени. А потом - снова умно и равнодушно вернулась бы к тишине, этой философской стихии. Но не к зеленой тишине, а к бетонной. Не к манящей, а к гонящей. Непонятно куда, но прочь, чтобы развеять страхи.

И Петр пришел, и он же ушел, чтобы рассеять страх.

Он ждал: это произойдет скоро. Он опять и опять ждал как катастрофы ухода из школы Ланы. Он не мог этого остановить. И не припоминалась пословица "с глаз долой - из сердца вон". Потому что пока жизнь еще не дала ему случая проверить данную поговорку на степень ее истинности или ложности┘

Год закончился. Неминуемо, как пересыпающиеся песочные часы.

Лана исчезла.

А катастрофа┘ не произошла.

И наверное, в этом и было главное дело┘

И может, не произошла она именно потому, что слишком тревожно он ее ожидал.

 

Петр еще вспоминал. Он вспоминал, как с радостью подарил Лане папин пионерский галстук, который в свое время папа отдал ему. Этот артефакт где-то у него завалялся, но люди менялись вместе с временами┘ Отец перебирал ящики и сказал, что уж эта вещь сейчас точно ему надоела, а выбросить - все-таки жалко. И он отдал ее сыну. Делай, мол, сказал он, с ним что хочешь. Хочешь - вообще выкинь, без обид┘ А тот - подарил Лане. Потому что она однажды попросила: какой-нибудь старый пионерский галстук! Я буду носить его вместо шейного платочка, ну, по приколу, сейчас такие вещи в особой моде... Она так и забилась, пригнувшись в веселом смешке. Петр, честно и душевно, принес папин галстук и вручил ей в конце следующего учебного дня. Лана поблагодарила и тут же повязала его на шею. И на пару с сопровождающей ее Марьяшей пошла вниз по лестнице.

Больше, правда, Петр не видел ее в том галстуке. Дальнейшая его судьба осталась неизвестной.

А еще через несколько месяцев, после того, как катастрофа не случилась, в августе или сентябре, Петр┘ встретил Лану. Нежданно-негаданно. Встретил в настоящем ту, ставшую частью прошлого. Хотя для этого - как просто! - не понадобилась машина времени. Он шел по улице, на трамвай, и вдруг увидел идущую навстречу девушку. Она была высокая, но он не сразу распознал в ней Лану из-за длинной юбки.

Лана в длинной юбке смотрелась не менее неожиданно и неправдоподобно, чем Лана тогдашняя, скамеечная, задумавшаяся. Однако (как всякий мужчина! - по утверждению папы) Петр начал изучать глазами женщину именно с ног. Невольно он тотчас опустил взор на ее ноги - чтобы узнать Лану по носочкам. Они, беленькие, оказались на месте! Значит, это была Лана. Наличие носков идентифицировало ее личность.

Но на ней была длинная, до половины икр, юбочка. Черная и какая-то строго-экстравагантная. Словно Лана обдрапировалась ей как в бане, или как в готическом клубе. Будто со стороны, из другого пространства, эта юбка обвилась вокруг ее тела и плотно застегнулась. Жила неким самостоятельным образом, хотя и на Лане. Юбочку перетягивал такой же черный широкий поясок. И Петру показалось, что у Ланки появился маленький животик. Словно он прятался где-то под пояском, ниже него, как чуточку надутый. Или это только показалось за счет тугой обтянутости?

Петр поднял взор выше. Глаза оставались те же - две блестящие миндали. А вот маленький хвостик темно-русых волос перехватывал розовый бант. Тоже новая деталь в ней, как розовый сгусток крема на вертикальном торте.

Лана┘ улыбнулась. А что было в этом удивительного?!

- Петя, - сказала она. - Ой! - всплеснула она ладошками. - Я тебя не сразу узнала. Давно тебя не видела, как ты?

- Да ничего, - разлепил губы Петр, рассматривая ее, эту новую Ланку. - А ты?

Они разошлись тепло. Почему-то для Петра - он сам не мог объяснить, почему - неожиданно, по-хорошему обескураживающе в этой теплоте.

Распрощавшись со школой, она поступила в медицинское училище. На станции "Семеновская".

 

Костер разгорелся. Он весело бился и трепыхался жарким сгустком в теплом воздухе. Тихий деловитый белесый дым коптил высокое небо и не кончался, растворяясь там.

Они смотрели на огонь, стоя втроем вокруг. Затем Медведевский присел на корточки и деловито принялся ворошить костер. Рассыпа▓лись горячие язычки и светящиеся оранжевые кусочки. Вячеслав с видом настоящего знатока объяснял, что шампуры положим, когда дрова прогорят, а в яме соберется много углей.

- Соловьи поют, - заметила замершая столбиком Аня Горленко, поведя взглядом, медленно и расплывшись в улыбке. - Значит, экология хорошая┘

- Это по твоей части! - усмехнулся Петр. - Ты же учишься на эколога.

По сторонам возвышались стволы деревьев, возле которых вились белые бабочки. Кругленько раскинулись кусты, пухнущие, неподвижные. А среди высоких зарослей, опутанная колючками, возвышалась маленькая складская башенка, как афишная тумба. Крыша ее была круглая, и ее пересекала металлическая стрелка. Как будто увенчивал башенку большой компас, пристреленный в две противоположные стороны света.

Вячик аккуратно разложил шампуры над светящейся красно-серой ямой.

Затем выпрямился и достал из сумки две небольшие брошюры, как две капли воды похожие друг на друга.

Минута была трогательная, романтичная. Книжицы уже были надписаны, и, обратившись к своим спутникам, Медведевский начал речь:

- Только знаете, я кое-что должен сказать. Для меня это все не просто так - это моя первая книга, а понять и воспринять ее можно по-разному┘ Поэтому не обессудьте - хочу перед тем, как подарить вам, все же предупредить об одной вещи┘

- ┘Не вздумайте читать!! Да? - подхватил Петр.

Раздался искренний, простодушный взрыв хохота. Аня Горленко так и изогнулась. Вячеслав тоже оценивающе улыбнулся, но, не стушевавшись, сказал:

- Да┘ Нет, не это, конечно, но┘

И продолжил дальше.

- Вот вам моя первая большая публикация, - сказал он. - О битлах. Как они жили, чем жили, где ошибались, где искали правду┘ Так вот. Я - написал от себя. Так, как я увидел, - непосредственно признался он, и огонь углей мерцнул в его очках. - Именно сейчас. Как посмотрю дальше - да честно, я еще и сам не знаю! Вот об этом помните каждый раз, когда вам по ходу чтения вдруг захочется мне как-нибудь резко возразить. Только об этом прошу.

Пока он говорил, вся обратившаяся в слух Горлум совсем забыла о шашлыке. Поэтому Петр, сориентировавшийся теперь быстрее всех, сам проворно наклонился к ямке и перевернул шампуры на другую, еще не прожаренную сторону.

Медведевский учился в вузе с православным уклоном. А летом подрабатывал распространителем журнала "Чудеса и приключения".

Петр учился в РГГУ, но ему┘ хотелось снова искать. Он теперь, словно бросая вызов┘ уже себе, тому, старому, активно старался построить, как говорится, мосты и познакомиться с кем-нибудь. Он еще даже не решил, останется ли он дальше в этом вузе или перейдет в какой другой - а почему бы нет?.. Он стал посещать литературные чтения в московской обсерватории, в саду которой они сейчас и стояли. Там, в актовом зале, проходили каждые две недели те самые "пятничные вечера".

Сперва читался интересный научный доклад о том, повышается ли действительно температура на земле; кто же такие на самом деле были эти половцы; влияние каких поэтов испытывал небезызвестный Валерий Брюсов┘ Потом наступал черед стихов и прозы всех желающих гостей, пился сладкий чай.

Там была добрая атмосфера. Именно там Петр познакомился с двумя людьми, которые работали в маленькой комнате на Красной Пресне. В тамошнем обсерваторском филиале они сидели вечерами в Интернете, собирая научные данные. Один из них был русским, а другой - обрусевшим калмыком. С ними Петр играл в настольный теннис. С усмешкой он вспоминал: когда ему стало известно, что один из его новых приятелей - калмык, он сам первым делом невольно спросил: друг степей, да?

Когда же он недавно поведал о новом знакомстве отцу, то папа хмыкнул:

- Калмык? Ишь ты. Значит, получается, друга степей ты нашел?

Петя посмеялся и отправился с той же новостью к маме.

- Он калмык? - удивилась мама. - Как это┘ "друг степей калмык"! - с радостью первооткрывательницы аллюзии процитировала она.

Пока они шли сюда, в парк, по улице, Петр рассказал и Медведевскому, и Горлум, с кем он познакомился здесь, на замечательных пятничных вечерах.

- С другом степей? - тотчас бодро спросили Вячик и Горлум. Было видно: сказали они это не совсем стройно - каждый сам по себе. Озвучили пришедшую независимо друг от друга мысль...

Петр уже не смог сдержать невольного смеха. Видимо, это по жизни, решил он.

 

С видом такого же знатока Медведевский попробовал первый кусочек. Прожевал с сосредоточенным лицом дегустатора или решающего задачи профессора и вскоре объявил: разбирайте шампуры!

Вначале дули на руки, щедро полился кетчуп. Медведевский и Петр уселись возле угольков, а Аня Горленко по-прежнему задумчиво стояла. В духе хороших манер не показывая так и играющего на самом деле аппетита, она нордично ела кусочки душистого мясца, пахнущего костром, макала в кетчуп геометрически правильный ломоть ржаного хлеба.

Потихоньку приближались сумерки. Пение соловьев словно удалилось вглубь. Края огромного сада становились таинственными. Вокруг не было ни души, кроме них троих.

Все трое насыщались, утоляя голод, - который вызрел, пока они шли сюда по проспекту, разводили костер, жарили шашлыки. Сейчас даже не хотелось беседовать - рот был занят необыкновенной вкуснотой. Но каждый думал о чем-то своем.

Что касается Петра - то он размышлял о том, о чем успела рассказать ему Аня. Ведь после него и она встретила Лану. И звонила ей. И Петр сейчас не хотел говорить о том вслух.

Но он радовался, что все кончилось так, а не иначе.

Лана выучилась на медсестру и быстренько выскочила замуж. И не менее проворно забеременела. Что было делать - с такими длинными и не менее открытыми ногами она "залетела" быстрее всех┘ А теперь у Ланы появилась маленькая дочка. Неподражаемо, честно и искренне, в неудержимом восторге сказала она по телефону Горлум:

- Я так хотела стать мамкой! И вот теперь стала!!

И еще долго увлеченно рассказывала Ане про памперсы и распашонки. А Аня подкупала тем, что хорошо и спокойно умела слушать, все понимая, но мало говоря. Лана же дала дочери немножко побеседовать по телефону с Горленко, - не через "алло", а через "агу".

Ланин муж был шофер и работал на фирме, день-деньской развозя корреспонденцию и все такое прочее.

Всё оказалось так просто┘ И это была какая-то поистине спасительная простота. Петр в который раз невольно улыбнулся. Потому, что все оказалось именно так.

Горлум поведала, что встречала и Марьяшу. Но не сразу ее узнала. Марьяша переболела длительной легочной болезнью, и теперь оправлялась. Улыбка ее была не прежней - какой-то слабенькой┘ зато казавшейся куда более искренней, чем когда-либо раньше.

Медков служил в армии, Челинцев уже работал автомехаником на базе.

Поток Петиных воспоминаний прервался┘

Медведевский раздал пластиковые стаканы, налил сухое красное вино.

- За нашу встречу! Нашу!! - подчеркнул он, подняв палец.

Все трое синхронно мягко сощелкнули стаканчики и выплеснули в рот жгуче-прохладный сгусток. Потрескивали угольки. В желудках переваривался шашлык, дополняя собой невыразимую прелесть обсерваторского сада.

А наш Вятчина, думал Петр, уже написал первую маленькую книгу. Про ансамбль "Биттлз". В стиле занимательных жизненных историй. Опять же, как просто┘ "Чужая слава, как же ты наивна и проста".

Но уже через минуту Петр забыл, о чем, собственно, рассуждал только что. Он смотрел на Аню Горленко. И даже не тайком, а вроде уже совсем не стесняясь того, что и ее рассматривал теперь с любопытством.

Она была такая же русокудрая, в таких же очках в тонкой красивой оправе. С такими же красивыми ногами в босоножках, только вместо всегдашней юбчонки - в укороченных брючках. Словно живших на ней самостоятельно от нее. Горленко стояла, тихонько заложив руки в карманы. Бывшая староста класса. Которую почему-то прозвали "Горлум". Просто от ее фамилии.

Когда костер был затушен и засыпан землей, они шли, держа в руках подаренные Медведевским книжки, а потом уложили их в сумки. Стемнело. Птицы пели уже какими-то иными голосами. По-ночному. Возможно, уже не соловьи, а другие пернатые.

У ограды они миновали маленький домик, похожий на сторожку. Приблизившись, заглянули внутрь. Но там призрачный луч голубого лунного света лежал, ломаясь углом. Он пересекал косо притулившийся сейф, деревянные шкафы и папки.

- Тут международное астрономическое сообщество, - сообщил Петр.

Удивительно, подумала Аня. В таком маленьком домишке - целое международное сообщество, на съезды которого собираются астрономы сюда, в Москву, со всех концов Земли? Но вслух она опять ничего не сказала.

Они двинулись дальше, плотной тройной цепочкой. Под руки с двух сторон Вячик и Петр держали мягко ступающую Горлум, крепко и одновременно нежно. Медведевский по-прежнему нес упакованные шампуры, обернутые на острых концах в тряпицу, только уже покрывшиеся копотью и свиным салом, а Петр - свернутую клеенку, ставшую пятнистой.

И не верилось, что стоит только протиснуться сквозь решеточную калитку ограды, будто составленной из длинных, вертикально воткнутых пик - как уже здесь начинается проспект. По нему, как по желобу, стекали в центр Москвы переливающиеся потоки разноцветных капель. Капель разных размеров, сверкающих в свете луны и звезд, - с колесами и дымными огнями боковых поворотов и фар.

Вячеслава отпустили первого - он убегал в другую сторону, на автобус, пожав им руки.

Они остались вдвоем. Они не расцепили руки и также, под локоток, шли по проспекту, почти безлюдному. Один кавалер отчалил слева, зато другой, справа - остался┘

По ту сторону дороги, за деревьями, в перекрещении толщ ложащегося света виднелся цветной молчащий шатер цирка.

Вскоре их обогнал одинокий велосипедист на дорожной супермашине с двумя ручными тормозами. В нем Петр узнал еще одного гостя пятничных вечеров. Этот человек вечером, когда уже стихало интенсивное движение, ездил сюда на велосипеде. Он гнал аж от Солнцева по дорогам Москвы, лихо, со статью опытного спортсмена.

- Как мама? - вдруг коротко спросил Петр.

- Мама? - усмехнулась Горлум, ничуть не стушевавшись. - Понимаешь┘ - она подняла глаза, будто подбирая слова. А потом сказала, спокойно и неторопливо рассуждая: - Прав, наверное┘ Печкин. Он, помнится, изрек: я был злой, когда у меня велосипеда не было. Так вот, обе мамины работы наконец издали. И тогда ей сразу стало получше┘ Ты можешь не верить, но с нее все равно как что-то свалилось. Когда она просто осознала: я автор двух книг. Она раздражалась на мир, пока не напечатала их. Так вот легко разрешилось. А стоило┘

Петр на самом деле вполне верил ей. И еще раз подумал о молодом и раннем Медведевском с его битлами.

Аня почти уже не украдкой смотрела на Петра и размышляла, что же притянуло ее сюда? Какая незримая нить? Она вдруг тоже вспомнила школьное вялое прошлое с редкими порывами храбрости┘ Ее подростковые ночные грезы┘ И урок физкультуры, когда ее сбили на велосипеде┘ Но теперь она стала повыше и стройнее. И ей хотелось ребенка. Тоже, как Лане┘

- Ты знаешь, - вдруг заговорил Петр, - когда я был еще маленький, лет десяти, мы с двумя дворовыми приятелями - теперь даже не знаю, где они - залезли в старый заброшенный храм. Он находился недалеко от квартиры, где мы раньше жили. Полуразрушенный, измалеванный. Ребята всё думали в него забраться, но побаивались - что там такое внутри? И мы оказались самыми смелыми - мы проникли. И даже умудрились забраться на крышу, развели там костер. Сготовили еду, порубали, справили с крыши вниз естественные надобности, - Петр говорил, почему-то совершенно ее не стесняясь. - А днями я пришел на исповедь в недавно отреставрированную церковь. Ту церковь, кстати, тоже отреставрировали┘ Она теперь такая белокаменная. Но я пришел сказать и сказал: каюсь, я в детстве принял участие в осквернении храма. Он стоял оскверненным и до нас, но все же мы добавили к этому┘

Повисла пауза. Они шагали вдвоем.

- Были ли мы тогда виноваты - я и они? - просто и искренне рассудил вслух Петр. - Родители не привели нас за ручку в церковь┘ Поэтому легла ли на нас вина, ведь мы были малы и нас не воспитали? Но так или иначе, я подумал: может, оттого, что мы лазали туда, жизнь и дала мне много всякого такого, о чем не всегда хочется вспоминать┘

На проспекте дул неправдоподобно сильный ветер, не прекращающийся ни на минуту. Поэтому здесь было куда прохладнее, чем во всей остальной Москве. Что-то, наверное, было тут с геодезической точкой.

Они держали курс к метро. И остановились.

- Приходи ко мне, - в такой же нахлынувшей простоте сказала Аня, повернув к нему лицо. Теперь понимая нутром: здесь она не сфальшивит.

Весь ее вид говорил: что уж получится - может, просто дружба, - но - приходи┘

И он, поняв, ответил, чуть двинув губами, однако очень слышно:

- Приду.

Она была рядом. И напропалую дул ветер, развевая Анин шейный платок и протянув его вдоль себя, как бьющийся вымпел. Ветер ли вскружил ему, Петру, голову? Или она повеяла на него запахом духов и русых кудрей?

Они почти физически ощутили под подошвами вибрацию. Там, внизу, приближался мчащийся поезд метро. И тут они синхронно повернули головы и взглянули косо вверх.

Над проспектом, лежащим в движущемся мерцании, как огненные муравьи, бешено вертелись блики прожекторов. Они упорно обгоняли взор, пытающийся их уловить в какой-либо одной точке. Они неслись бесконечное число раз по круговой, по низким, как будто разровненным облакам.

А ветер снес на далекой заброшенной стройке символически закрытые ворота, повисшие в виде двух металлических листов. Хрустко и гулко приземлил их на песчаный земляной покров. Потом, долетев до проспекта, он превратился в тугую спираль, символизирующую виток, и рванул ввысь по диагонали.

И тогда появилась первая звездочка - вдали, в углу неба. А ветер метнулся под натянутый облачный покров и наконец исчез там, на глади.

 

 


Проголосуйте
за это произведение

Русский переплет

Copyright (c) "Русский переплет"

Rambler's Top100