TopList Яндекс цитирования
Русский переплет
Портал | Содержание | О нас | Авторам | Новости | Первая десятка | Дискуссионный клуб | Чат Научный форум Рунетки рунетки
-->
Первая десятка "Русского переплета"
Темы дня:

Президенту Путину о создании Института Истории Русского Народа. |Нас посетило 40 млн. человек | Чем занимались русские 4000 лет назад?

| Кому давать гранты или сколько в России молодых ученых?
Rambler's Top100
Проголосуйте
за это произведение


Русский переплет

Поэзия

27 февраля 2022 года

Наталья Рожкова

СТИХИ, КОТОРЫЕ ЗАЩИЩАЮТ

 

Наверное, уже приготовились бросить камушек феминистки, но всегда полагала, что для особи женского пола важно, чтобы рядом находился заступник. А если рядом нет любимого, Его, лучшего на свете, можно, хотя бы, почитать стихи настоящих мужчин. Например, тех, кто представлен в этой подборке.

С Михаилом Шелеховым я впервые встретилась на совещании молодых писателей в 1984 году. Со мной, самой юной в семинаре, все обращались как с забавным ребёнком, в том числе и Михаил – высокий, ошеломляюще красивый голубоглазый блондин, немного похожий на актёра Бориса Щербакова. Стихи поэта из Белоруссии, яркие и сильные, у большинства вызвали восхищение, у некоторых – неприятие, однако никого не оставили равнодушным. Особенно запомнился «Провинциальный вестерн» – о том, как Михаил был в детстве крещён – мало кто из молодых поэтов в советское время осмелился бы поднять такую тему… К концу обсуждения все участницы семинара, включая меня, (и, подозреваю, руководительницы тоже) были влюблены в Шелехова. Родился он в деревне Плотница Брестской области в семье учителей, окончил журфак БГУ, Высшие курсы сценаристов и режиссёров при Госкино и Высшие литературные курсы при Литинституте. Работал ночным сторожем детского сада, главным редактором киностудии «Беларусьфильм». Автор многочисленных поэтических книг, пьес, сценариев художественных фильмов. Публиковался в журналах «Новый мир», «Дружба народов», «Юность», «Москва», «Знамя», «Волга», «Неман», альманахах, антологии «Русская поэзия ХХ века». Лауреат премии «Имперская культура» (2008), удостоен золотой медали международного конкурса-фестиваля «Русский STIL-2009» (Германия) и других наград. Живёт в Минске.

Со вторым нашим героем – Севой Арматуриным я познакомилась осенью прошлого года, и настолько вдохновилась его творчеством, что опубликовала в «Независимой газете» заметку о презентации книги поэта. Пространство его можно сравнить с освещённым бунюэлевским солнцем лугом, где начертали невидимый след «осы в тельняшках, танцующие фокстрот», «улитки, исповедующие дзен», «муравьи, как всегда, методично и технологично строящие свою утопию». «В миру» литератора зовут Савелий Немцев, родился он в 1972 году, вырос на Сахалине, с 1983 по 1999 жил в Краснодаре, сейчас – в Ростове-на-Дону. В армию отправился добровольно. «Демобилизовавшись, – рассказывает Савелий в автобиографии, – я короткое время пообщался с братками (по армейской рекомендации), в среде которых, отнюдь не чуждой поэзии (в духе Данилы Багрова), получил погоняло Сева Арматурин (потому что носил заточку из арматуры для самообороны). Однако эта романтика меня не прельстила». После окончания (почти с отличием) филологического факультета Кубанского госуниверситета, Немцев активно участвовал в литературной жизни Краснодара, сотрудничал с Независимой творческой группой Поэтическое королевство Сиам, название которой родилось из строки Велимира Хлебникова: «Все поэты должны отдыхать на берегах Сиама». Работает тренером по шахматам (мастер спорта). Роман Савелия Немцева «Винтовая лестница», по мнению критиков, «может дать фору любому английскому детективу».

Завершают подборку произведения Юрия Беличенко, которого, к сожалению, уже почти 20 лет нет с нами. Лично мне его знать не довелось, а вот мой супруг, поэт Александр Дорин (тоже ныне покойный) с ним общался и высоко ценил его поэзию. Юрий Николаевич родился в 1939 году в семье агронома, вырос на Кубани. Окончил Харьковский политехнический институт, Литературный институт, экстерном – военное училище, с 1962 года служил офицером-ракетчиком, затем работал #спецкором в газете «Красная звезда». Много лет шефствовал над Пушкинским музеем-заповедником в Михайловском. Автор поэтических сборников: «Звенья» (1969), «Виток времени» (1974), «Время ясеня» (1978), «На гончарном круге» (1986), «Полынь зацвела» (1986), «Зов чести» (1989), «Арба» (2002) и других. Награждён серебряной медалью имени А.А. Фадеева, лауреат премий журналов «Огонёк» и «Москва», имени М.Ю. Лермонтова. Жил в Москве.

Всего несколько стихотворений от настоящих поэтов, настоящих мужчин. Вы, прекрасные дамы-читательницы, под надёжной защитой! А скоро и ваш праздник…

 

Выражаю благодарность главному редактору газеты «Российский писатель» Союза писателей России Николаю Ивановичу Дорошенко, любезно предоставившему для публикации произведения Юрия Беличенко.

Стихи Севы Арматурина (Савелия Немцева) взяты из книги «Отморозок оттепели» (Free Poetry, Чебоксары, 2019).

Стихи Михаила Шелехова взяты из коллективного сборника «Дерзость» (М., 1984), антологии «Русская поэзия ХХ века» (М., 1999), журнала «Знамя» (№ 6, 2018). А «Провинциальный вестерн» я записала в тетрадку тогда, на совещании…

 

Наталья Рожкова

КЛЮЧИК ОТ БЕССМЕРТИЯ

Михаил Шелехов

 

ПРОВИНЦИАЛЬНЫЙ ВЕСТЕРН

 

Душу мою крестили в городе Борисоглебске.

Мальчиком без фамилии я упомянут там.

Бабушка Евдокия украла меня из детской!

И тайком от родителей свезла на телеге в храм.

В послевоенное время в Бога никто не верил.

Носил разрывную пулю вместо креста отец.

Бабушка Евдокия, чтоб не будить зверя,

Одиннадцать лет молчала, пока не вырос юнец.

Когда мне сказала мама, пряча глаза и руки,

Что был я крещён однажды мальчиком лет пяти,

Я возгордился ужасно! И побежал к подруге,

Чтобы поведать про бабушку — романтический детектив!

Ни волоса не блестело на коже моей загорелой,

И знал я одну молитву — щуки и соловья!

И девочка хохотала, потому что хотела,

Чтобы медвежьи зубы носил, как охотник, я.

Но я не убил медведя, в русские веря сказки!

И не повесил жёлтый коготь орла на грудь.

Бабушка Евдокия, когда-то, боясь огласки,

Провинциальным вестерном мне указала путь.

Забыл я и вкус просфоры, и терпкий запах кагора!

Лишь помню, как грохотала и пела душа моя,

Когда, как индеец родины, скакал я в телеге гордо

С бабушкой Евдокией в неведомые края…

 

 

ИСТОРИЯ ЛЮБВИ

 

Он в атаку пошёл, он не знал ничего,

А попал под обстрел, как на чай к сатане.

Персонально из пушки стреляли в него,

Видно, очень понравился той стороне.

 

Как собрали его по кускам, по частям

И снесли в медсанбат, он на ладан дышал!

Но сестрицу увидел хорошую там

И, буквально в могиле, к ней клеиться стал.

 

У меня организм, он кричал, пулемёт!

Я тебя уведу, я тебя украду!

Мы с тобою закатим такой Новый год,

Никаким проституткам не снилось в аду…

 

И сказала ему медсестра по культям,

Что поскольку снарядом его разнесло,

Надо резать и душу доверить врачам.

Если Бог не спасёт, то спасёт ремесло.

 

Он шептал неприличные байки сестре

И бессильной рукой за колено хватал.

И никак его смерть не брала на заре,

И никак хлороформ его душу не брал.

 

Как гвоздями Христа, так ремнями его

Прикрутили, распяли на паре досок!

И, как смертнику, чтобы не знал ничего,

Нацепили на голову грязный мешок.

 

И пока его резали все, кто хотел,

И бросали в ведро его бренную плоть,

Он зубами прогрыз свой мешок и глядел,

Но сестру заслонял от солдата Господь.

 

Отойди! он хрипел и таращил белок.

И Господь отходил. И на место его

Приходил сатана, чтобы парень не мог

Медсестру соблазнить и не знал ничего.

 

Заорал он: Снимите свой драный мешок!

Не хватало ослепнуть по вашей вине…

Но хирург запихнул в него пару кишок

И поставил скобы на дырявой спине.

 

Поломали пилу, хлороформ извели,

Кровь текла из него, как вода в решето.

Медицинские братья на двор сволокли

Две руки, две ноги и ещё кое-что.

 

Он в мешке поседел, он на свет поглядел

И увидел сестру и её красоту.

Приходи ко мне вечером! он прохрипел,

я тебя уведу, я тебя украду.

 

И когда уходил навсегда поутру,

Как младенец в пелёнки, завёрнут в бинты,

Он увёл за собой полковую сестру

По причине великой её красоты!

 

 

ПУТЕВОДИТЕЛЬ

 

Это кто? — Путеводитель. — А чего так поздно? — Надо.

И нечаянный проситель заявляется в мой дом.

То ли он телохранитель. То ли он посланец ада.

То ли шляться он любитель. Обмозгуется потом.

 

Но молчит ночной будильник. И разгадывай приблуду.

Если он шпагоглотатель, так нажрался всяких шпаг.

То ли он хранитель яда. То ли продаватель чуда.

То ли ворователь чада. Нету чада. И аншлаг.

 

Он сказал — путеводитель. Только врут всегда словами.

Это чтобы оглоушить. Это чтобы я пустил.

Никуда уже не надо. Я на дне природы житель.

Я ещё не протоплазма. Но уже не крокодил.

 

Кофе будешь? — Кофе буду. Вместо сахара изюму

Насыпаю на сосновый и такой весёлый стол.

Кофе пити, не курити, ничего не говорити.

И ногой стучати в ногу. Хорошо. Не балабол.

 

Сколько их прошло ночами через дом — чужих и нищих,

Длинноносых, чёрных, диких, не глядящих на меня.

Вот такой мне выпал домик. На заброшенном кладбище.

На военном пепелище. На костях иного дня.

 

И встречаю-провожаю, чаем чёрным угощаю,

Я в кастрюле на два литра для себя его варю.

И молчу, ногой качаю, разъяснения не чаю,

Курагу, изюм и финик сыплю в очередь свою.

 

Посидят, да и исчезнут. Только холод некой бездны

Налетит и ухмыльнётся. И растает в темноте.

Я давно не сплю ночами. Спать ночами бесполезно.

Я, конечно, не железный. Но воспитан в доброте.

 

То ли люди, то ли звери через дом идут, как в двери,

И живу я приживалом, как вратарник при вратах.

Чай гоняти. И молчати. И ногой, ногой качати.

И навеки провожати. Не испытывая страх.

 

Все прошли — не воротились. Просидели — промолчали.

Море чаю перепили. И пропали. В тьму и свет.

Это кладбище ночами, через дом идёт ночами,

Не какими-нить костями, а гостями — лучше нет.

 

Жили-были, жили-были. А однажды всех убили

И в песочек положили в три-четыре этажа.

Но могущественный кто-то их востребовал из пыли.

И пошло за телом тело, за душой пошла душа.

 

И с седою бородою я однажды дом закрою.

И протоптанной дорожкой я исчезну невзначай.

Это кто? — Путеводитель — скажет дом в ночи герою.

Где хозяин? — Не вернётся. Сам вари, бродяга, чай

 

 

СОЛДАТСКОЕ ЖИТО

 

…Но однажды труба запоёт под землёй!

И — очнутся в могилах полки.

И — потянутся руки за отчей сохой,

Да истлели в земле сошники…

И разведка пойдёт — и вернётся пустой.

Но отыщут в земле коваля.

Молодой и хромой, с бородой золотой…

И — просветится горном земля!

Из осколков войны, из зубов чужины,

Из болотистой ржавой реки

Накует он орал для родной стороны!

И — возьмутся за сохи полки!

И распашут отчизну навстречу корням,

И — железное жито взойдёт!

И споёт оно славу солдатским костям

Через все небеса напролёт…

Сева Арматурин

 

* * *

Когда возвратимся…

А. Тарковский

 

Не с войны мы вернулись. Но с бранью покрытого поля.

Или нет: мы честнее, откуда вернулись — не помним.

Чуждо нам говорить, что там петь, о забытых героях,

чьи останки утрачены в пыльной воде.

 

Мы вернулись, но, странно, не стали ни капли спокойней.

Только серой корой испещерились выше надбровий

да глазами простывшими белим и суше, и строже,

словно ветер всю мокредь повыдул из нас.

 

И вступая в жилища к чужим нашим жёнам,

но любимым, как те, мы, полмира ища, удивлённо

всё находим полмира, не больше, в душистых причёсках,

понимая: нет места вселенной в нас…

 

Потому что я видел, и слышал, и делал такое! —

Всё на том — без войны искорёженном бранями поле.

 

 

* * *

Три стопки книг, полстопки выпить,

бывалый стол, стоваттный свет.

Пишу — чтоб жить, не чтобы выжить:

как будто сплю. Меня как нет:

 

ищите мощи в склепах стен.

Проём окна — на снежный город.

В ветвях (махровый неоген),

Как стон в подушке, тонет молот

 

машин, сапог — потребность граждан…

 

Но зримый рай — как сказка: ложь!

Рвануть окно — и плюнуть дважды,

и в третий раз… Схвативши ствол,

пальнуть по гроздьям — отряхнуть,

очистить суть от наносного,

пускай прекрасного, как суть…

 

И есть за стол смиренно снова.

 

 

* * *

Когда помру — так что, вперекосяк

пойдёт структура мирозданья?

Взорвётся гроб, и с ним в обломки зданья?

Объявят в розыске: пропал? Или иссяк?

 

Вздохнув, ругнётся сотоварищ.

Другой, поэт, высокий сморща лоб,

народной горькой мути — хлоп!

Девчонки в слёзы… Только калеч —

 

Участник войн, ЧП, забытый командир,

до дна родной души просветит:

«Земли поверхность… Обло… Те и эти…

А ни за что!.. Гвадалквивир…»

 

 

* * *

Я буду богатым праздным!

Вольются в меня силы мира,

как реки втекают в моря,

моря — в океаны. На сушу! —

 

нахлынем на сушу телами,

прибоем источим граниты!

Я сделаю, что ты захочешь,

А ты — только то, что хочу

я!

 

Нет воле могущих предела,

нет места гигантским подошвам

на точечной нашей Земле! —

как в комнатке этой убогой

 

нет места широким углам,

хозяйку зовут Степанидой,

собачку Дружком, а котёнок —

нет в мире умильней существ…

 

 

 

Юрий Беличенко

 

* * *

Я помню первый год от сотворенья мира.

Царапинами пуль помечена стена.

«Вороне где-то Бог послал кусочек сыра...» —

Учительница нам читает у окна.

Нам трудно постигать абстрактную науку.

И непривычен хлеб. И непонятен мир.

И Витька, мой сосед, приподнимает руку,

И задаёт вопрос: «А что такое сыр?..»

То было так давно, что сказка современней,

Сквозь годы протекло, растаяло в судьбе.

Но бабушка и внук однажды в день осенний

Вошли за мной в трамвай, бегущий по Москве.

Бульварами идти им показалось сыро.

Ребёночек шалил. И бабушка, шутя,

«Вороне где-то Бог послал кусочек сыра...» —

Прочла, чтобы развлечь игривое дитя.

Я опустил глаза, и память, будто внове,

Пересекла крылом родительский порог...

А мальчик, перебив её на полуслове,

Потребовал: «Скажи, а что такое Бог?»

 

 

* * *

По выходным, когда его просили,

Хоть старым был и за день уставал,

Колхозный кучер, Ващенко Василий,

Военные иконы рисовал.

Ещё казались вдовы молодыми,

Ещё следили за дорогой мы.

Ещё витала в сумеречном дыме

Печаль вещей, покинутых людьми.

А дед Василий — памятники строил.

Он выпивал, но дело разумел.

Он как художник, — ничего не стоил,

Но ключик от бессмертия — имел.

По имени погибшего солдата

Он брал сюжет. И посреди листа

Изображал Николу с автоматом

И рядом с ним с гранатою — Христа.

Мы шли к нему. Нам странно это было.

Но вот стоишь — и глаз не отвести,

Увидев меч в деснице Гавриила

И орден Славы на его груди…

 

 

* * *

Что ты заводишь песню военну

Флейте подобно, милый снигирь?..

Г. Державин

 

С утра морозно. Над домами

дымы стоят веретеном.

Снигирь в гусарском доломане

клюёт рябину за окном.

В снегах, вдали от жизни светской,

от службы царской ли, советской,

по чьей-то воле иль вине

отставлен я живу, как пленный,

сменив суровый шарф военный

на разгильдяйское кашне.

Судьбе и веку благодарный,

почти не явленный числом,

осколок рати легендарной,

зачем-то пущенной на слом,

я не ищу в себе героя.

Я лучше печку растоплю.

Музы́ку нежную настрою

да бабу снежную слеплю.

Да на границе огорода

для снега выстрою заплот...

Когда в России нет народа

то каждый сам себе народ.

А куст рябины, чуть оттаяв,

с ветвей отряхивает лёд...

Снигирь клюёт как Чаадаев

своё отечество клюёт.

О, сколько их, таких свободных,

страну клюющих задарма,

отменно умных, благородных,

но всё же сдвинутых с ума,

казнимых, каторжных, болящих

родило в замыслах благих

свободу блуда для гулящих,

свободу слова для глухих!

Обманы те и те порывы,

увы, я знаю по себе.

вот живу теперь как рыба

с крючком на порванной губе.

Неволи нет. И нет желаний

вменять порядок мировой.

А день уходит за елани...

Лети снигирь, пока живой!

Лети над изморозью пенной,

калину сладкую ищи.

Но только больше песнь военну

на русской флейте не свищи!

 

 

ТАМАНЬ

 

Отложи карандаш, и сознанье своё не тумань!

Жизнь и так не длинна. Но покуда она ещё длится —

Различаешь — опять: где-то около сердца Тамань,

Как тяжёлая рыба в придонной крови шевелится.

А придонная кровь — это вовсе не квас, и не чай —

У неё накопились привычки к серьёзным нагрузкам.

Значит, снова пора археологу крикнуть: «Встречай!»

И поехать к нему, просочась через горлышко узко.

Он имеет привычку портвейном споласкивать рот,

Говорить торопливо и жить в прибережных кошарах.

Он потащит в раскоп, где он роет столетья, как крот,

И покажет следы миновавших людей и пожаров.

Он, наверно, один из оставшихся в жизни людей,

Чья свобода легка, а рука и судьба непродажны.

Да, я помню, что здесь напрягал паруса Одиссей —

Но пускай говорит! — мне его останавливать страшно.

А потом мы лежим с опрокинутым в небо лицом

Среди хора сверчков и мерцающих крапинок света,

Различая вопрос, задаваемый людям Творцом,

На который мы оба пока что не знаем ответа.

Приминая полынь, погрузившую корни в века.

Отыскав звездолёт на светлеющем небе лиловом.

Хорошо понимая, что здешняя жизнь коротка,

Но она, говорят, иногда продлевается словом.

А на север — Мстислав на касога уводит полки.

И куда-то на юг проплывают суда из Ростова.

И степной паучок оплетает слюной черепки,

Огребённые здесь за века до Рожденья Христова.

И на свежих могилах кузнечики звезы куют.

И советские звёзды на красных холстах выгорают.

И колючие травы казачеству славу поют.

И залётные ветры в проливе рубашки стирают...

Проголосуйте
за это произведение

Русский переплет


Rambler's Top100