|
|
|
Проголосуйте за это произведение |
КУВШИН В ПЕСКЕ
Из книги "Человек на дороге"
У метро Домодедовская нужно сесть на автобус 32 и двигаться в сторону того же Домодедова. Здесь мы выходим на трассу.
Я сразу понял, насколько удобнее ездить с женщиной: не успел поднять руку, нас уже подхватывает грузовик.
Огромный плакат, которым колхоз приветствует проезжающих: колхоз такой-то обязуется в нынешнем году сдать 100000 литров молока.
Для чего это сообщается? Мы что сюда поедем проверять? Или известие о таком немыслимом удое должно благотворно подействовать на души всех российских путников, правдой или неправдой оказавшихся в здешних краях?
На дорогах всюду проверки - после постановления об усилении ответственности за нетрудовые доходы. Напротив: в пустую машину хотят впихнуть "попутный груз". Даже службу специальную для этого придумали, в подмогу ГАИ и милиции. И развесили плакаты соответствующего содержания: "Водитель, возьми попутный груз!" Попутный груз - это мы с Ритой.
Первая ночевка у нас была под Тамбовом, в четырехстах километрах от дома, недалеко от трассной автостоянки. В кромешной темноте мы ходили и выбирали себе место.
- Здесь слишком грязно, - брезгливо отвергала Рита все предложения.
Наконец я нашел что-то более-менее подходящее. Рита мрачно согласилась. Палатку мы просто расстелили, кинули сверху спальник и быстро уснули.
Утром мы обнаружили себя в центре огромной помойки. Утренние водители уже гудят моторами.
Водители нам попадались не без прикола. Тот, что вез нас на КАМАЗе от Тамбова до Волгограда демонстрировал чудеса образованности и помятливости на фамилии и стихи. Объяснил, что "хотел познать все понемногу". Удивил и своим не слишком патриотичным настроением:
- Я другой такой страны не знаю! - звучал постоянный припев по разным поводам: и попутный груз, и борьба с нетрудовыми доходами, и, главное, антиалкогольная компания. Уже вовсю ходят анекдоты: "От безалкогольной свадьбы к непорочному зачатию". Власть делает суетливые движения, чтобы остаться на плаву.
Драйвер, видимо, регулярно читал газеты, но трактовал события совершенно независимо, ссылаясь на рассказы очевидцев. Разброс его интересов изряден: то он повествует нам о острове Шикотан с дачей японского императора и бухте с веселым названием Конец Света, то уже о "тихо удавленных" в тюрьме партийцах с двадцатью автомобилями, о воровстве как наверху, так и среди той мелочи, с которой работает. О развале производства, лени и равнодушии. В сфере обслуживания вообще и обслуживания водителей в частности звучит постоянное "нет" - того, сего, пятого, десятого, вообще всего. И дела год от года все хуже, ему это хорошо видно.
Рассказал о печальной судьбе сына Женьки, переданной просто, без трагических тонов, как вещи обычной и чуть ли не закономерной в данном кругу - попался на выносе каких-то запчастей с родной автобазы. А где их взять еще? А они там годами лежат без дела, гниют и ржавеют.
Тюрьма - это не было чем-то из ряда вон выходящим, слишком понятное
и отцу и сыну, и любому человеку их профессии.
В Волгограде у Риты случилась истерика. Жара, пыльный, до тошноты современный город, раскинутый на десятки километров вдоль Волги, какой-то апофеоз неуютности и бездушия. Заводы, многоэтажные бетонные районы, портовые краны, улицы, по которым можно ехать часами нигде не сворачивая, наблюдая в окне одну и туже картину. Дурацкий монумент на горе, такой же бетонный и холодный, как и весь город.
Рита со слезами швыряет мне сумку и говорит, что дальше не поедет. Ей хочется пить, есть, отдохнуть, но сколько мы ни идем, нам не попадается ничего, где можно было бы сделать это хоть более-менее цивилизовано.
- Ты можешь таскаться сколько хочешь, - говорит она, - а я устала!
- Хорошо, - говорю я. - Сядем на поезд и вернемся в Москву!
Она долго молчит, потом берет сумку и говорит: "Пошли".
И мы снова едем через весь город вдоль Волги, ища выхода из этой западни,
что зовется городом-героем Волгоградом.
Навстречу нам прет странно знакомая машина. Я даже опустил руку, чтобы дать водителю моральное право проехать мимо. Но машина останавливается, открывается дверь, и отец Жени кивает нам:
- Здрасте, давно не виделись.
- Ну, значит, судьба, - говорю я.
Под впечатлением астраханских степей вспомнил миражи в Азербайджане. Миражей здесь нет, зато заметны старания не оскорбить степь немногими зелеными насаждениями. Посаженные и неполитые деревья засохли еще в возрасте кустов. Там, где была вода, главным образом потерянная из систем орошения, земля незаконно пучилась всей своей свежестью и силой. Иногда попадались места изумительных замесов: пастельно мягкий и ненасыщенный светло- и темно-зеленый переходит в охристые и бежевые тона, потом в разные оттенки желтого, вплоть до белесого.
Иногда встречается настоящий, как бы экспонируемый бархан, со всеми положенными извивами песку в прическе в несколько ярусов, прихотливо выветренный и голый. Водитель сообщает, что когда-то вся эта степь цвела, и татары пасли тут огромные табуны. В наше время ее взялись орошать, чтоб выращивать рис что ли, и полностью засолили, так что даже трава больше здесь не растет.
Попалась могила или кенотаф водителя: крест с повешенным на него рулем и овалом фотокарточки в средокрестии. Внизу заместо плиты - монументальная грузовая шина. Зрелище было грустное, я даже не осмелился сообщить о нем Рите.
В кафе под Астраханью, где нас очень невкусно накормили, играло "Браво"
с залихватской Ивонной Андерс - и паслась привязанная к палочке коза. И
я все ждал, что сейчас запоет Гребень. Поколение рока, все более переваливающее
хребет неизвестности.
Хиппизм - это форма интеллектуального бродяжничества, нерелигиозного отшельничества и невруб в социальную конкретику. И чем значительнее духовные искания, тем невруб в социальную конкретику делается полнее. Это герои О▓Генри и Марка Твена, но рассуждающие о Боге и кладущие на войну прик. Это бесспорное юродство, но юродство сознательное и гордое, не претендующее ни на сакральность, ни на снисхождение.
Они собираются на кухне и могут часами говорить о сути движения, шутить и играть весь день в детские игры, они могут не читать книг, они ездят в гости и кафе без определенной цели, рассчитывая не провести время, но создать его: ведь время, потраченное в кропотливом труде - потраченное время. Суетность претит им. Суетность - схватиться за меньшее, чтобы не тянуть большее. Иллюзия занятости, позволяющая человеку не смотреть на самого себя.
Они пьют чай и не заботятся о еде, они жуют хлеб и слушают музыку, и все время находят в ней что-нибудь новое, как все время находят что-нибудь новое в каждой своей незамысловатой минуте. Личности оригинальные, сильные, переполненные эмоциями и страстями, живущие с непогрешимостью Будды, вкушающего свинину. Они срываются с места и без денег едут в Улан-Удэ, в единсвтенный в стране дассан, где, должно быть, живут люди, похожие на них. Они любятся, пьют, стебают правительство и рассуждают о великом. Их мокрое полотенце висит в ванной, но это не раздражает, потому что они уже вешают на тебя обильные плоды своей скитальческой жизни, где нравственность корчится в любовном акте со свободой, и чтобы переварить этот невозможный синтез - нужна большая доза веселья.
Есть история про хиппаря, который вышел выбросить мусор - и исчез на два года. Недавно видели в Одессе.
Есть история про хиппаря, который разносил почту раз в неделю, уверенный,
что в газетах и журналах нет ничего, что не могло бы подождать.
Проехав чуть ли не тысячу километров за один день, что для стопа, вероятно, является рекордом, с одеревеневшими задницами и болью во всех местах мы сползли на астраханскую мостовую. У нас не было ни адресов, ни даже сколько-нибудь определенного представления, что есть Астрахань. Но это нам и не понадобилось. Переночевав в привокзальном садике среди цыган, утром мы стали предметом заботы местных "хиппи".
Астраханская тусовка началась для нас с Гоши (он же Игорь). Еще едва волосатый, молоденький неофит этого дела. Не очень начитанный, но симпатичный, отзывчивый, воспитанный и, как оказалось, самый культурный здесь.
Первый раз в этом городе к нам отнеслись хорошо. До этого был старик в автобусе, кричавший на нас: вы позорите моду! В желании нас за это покарать он доходил буквально до расстрела. Родина из его инвективы эвфемистически выпала: возможно, он не желал признать в нас соотечественников.
Гоша рассказал как им тут живется. Положение сходное: милиция, арест за чтение "прав человека", переписанных из "Курьера ЮНЕСКО", четыре месяца без работы, крыза. Еще самые первые, но страстные шаги в рок-музыке с отставанием на десять лет, но все тем же обязательным путем: Led Zeppelin, Pink Floyd, Deep Purple. Тот же сленг, тот же хайк, тот же питерский "Сайгон", то же винтилово на Гоголях.
Вообще, я еще раз понял одну главную вещь: волосатые везде одинаковы - в Москве, в Питере, в Ангарске, в Астрахани.
Это тип сознания: идеалистический, немного детский, живой, отзывчивый, весь на улицу и в то же время склонный к глубокой внутренней работе, к свободе до костра включительно. Это вкус, эстетически не приемлющий однообразие, пошлость, конформизм, жестокость и официозность. Они стихийные мыслители, но они делатели - в актах своего ежедневного протеста, просто в жизни - существовать как приятно и как хочется. Это голубоглазое противостояние, вылившееся в целую культуру. И она захватывает человека, словно грипп, и уже не отпускает годами.
Это даже удивительно, насколько хиппи, вне зависимости от места и подступов к информации, являют цельное и схожее мировоззрение. Наши новые френды прежде не были даже в Москве, два года назад они встретили каких-то московских волосатых проездом - и этого было достаточно: в Астрахани появилась своя "система", ее местный филиал, под гостеприимный кров которого мы попали.
Они, конечно, здесь очень серые, многие вещи и давно культовые имена для них совершенно в новинку, и они слушают нас, жадно распахнув уши. Но внутри себя, по характеру, они точно такие же: лентяи, идеалисты и стихийные ненасильственные революционеры. Здесь их учить нечему. Напротив, они трогательно добры, притом, что живут в условиях довольно диких, где волосатый кажется совершенно верблюдом. И лишь их старые дворовые знакомства спасают их от постоянной фейсовки.
Нас ведут на флэт к Витьку, в крошечную комнатку в старом двухэтажном доме без телефона. Витек самый старый из них: отслужил в армии, женился, бросил жену, работу и даже наркотики и стал совершенно свободен. В нем есть напор, энтузиазм и какой-то непробиваемый оптимизм, что не скажешь об остальных членах тусовки. Гоша - лентяй и сибарит, ему куда приятнее целый день просидеть на парапете лестницы, недалеко от Астраханского кремля, их "стрита", их "Пушки", их "Гоголей", куря, неспешно рассуждая или травя анекдоты про Ленина:
- Приходят к Ленину в Смольный ходоки. "Владимир Ильич, у нас в деревне есть нечего, помираем! Солому с крыш едим, как коровы. Скоро замычим." "Чепуха, батенька! Мы тут на днях с Феликсом Эдмундовичем бочонок меда навернули, так не зажужжали же."
Такой же его приятель Андрей. Такой же и Вася, только еще в более законченном виде. Это человек вообще невозможной самодостаточности, не имеющий нужды сделать одно лишнее движение, удовлетворенный любым положением, в которое его поместила судьба. Загадка, однако, как мог он время от времени попадать в Москву.
Я хорошо изучил их, ибо вся их "система" позже перебывала у нас, подолгу застревая в нашей недавно полученной комнате.
Нам с Ритой видеть такое было странно. Это был интенсивнейший для нас год: домашний театр, писание программных текстов, подготовка уличных выставок, нескончаемые политические и эстетические дебаты с агрессивной, недавно народившейся и стремившейся себя заявить третьей волной волосатых, для которых мы были менторами и связующим звеном со Второй Системой, к которой принадлежали сами.
Именно тогда возникли и ярко, хоть и недолго блеснули Умка, Сольми, Папа-Леша, ставшие системной легендой.
Я не знал более бессмысленного занятия, чем тусоваться на Гоголях. У нас дома и так беспрерывно толклась прорва народа и приходили все новые, готовые прямо сейчас что-то сделать, а не просто покурить и ненапряженно побазарить. Но в маленьком провинциальном городе, где трудно к чему-нибудь себя приложить, такой образ жизни, как у этой "системы", и был, может быть, единственным театром, поэзией и вялотекущей революцией.
Жертвуя ради нас своими правилами астраханцы ведут смотреть свой кремль, весьма впечатляющий и клевый, показывают город, по которому, как в Питере, ходят пешком. Город и вправду мил и хорошо сохранился. Кажется, что его просто забыли, и он живет себе понемногу, в стороне от грандиозных разрушительных программ, тихой, провинциальной, скучной жизнью, ничего не знает, ни во что не вмешивается, не очень даже рвется к новомодным словам и сменам курса.
Утомленных, полузажаренных нас везут на кораблике на астраханский пляж. Нежный мелкий песок, пучки ив, живописно разбросанные по его светлой плоскости. Вода мелкая и теплая, что-то вроде Рижского взморья.
Наш единственный день в Астрахани заканчивается. Нас кормят домашней
едой в добром семействе Гоши и предупреждают, что все нормальные дороги
в Астрахани кончаются, и дальше ничего хорошего нас не ждет. К тому же
жара, пустыня - тысячи километров... Был бы я без Риты, я бы, может быть,
и рискнул. Поэтому ночью мы садимся в поезд, отправляющийся в казахские
степи, чтобы с пересадкой попасть в город Ташкент.
Включили и тут же выключили свет. Все мужики вагона один за другим отправились в паломничество курить. Женщины, не такие многочисленные, шли с мыльницами и полотенцами.
Обитатели вагона: старик с орденами и расстегнутой ширинкой, неухоженный и обдерганный, две женщины, молодые бабушки:
- Ох, рано он женился, слишком рано! Поступил, сразу женился, родил ребенка. Ни работы, ни крыши над головой. Теперь будут мыкаться - пока-а еще что будет...
Они ездили в Белоруссию за продуктами. Смоленщина - голодный край, а вот в Белоруссии - гораздо лучше со снабжением, - узнаю я от них между прочим.
- А хорошая у вас квартира? - спрашивает одна другую.
- Хорошая, двухкомнатная. Жили раньше втроем, теперь двое остались.
Достают фотографии из сумочек и конвертов. Одна женщина опять про проблемы сына: в институте ему поставили условие - или практика после вуза у черта на рогах, или армия. А у него жена и маленький ребенок. Ох, рано он женился...
Полная блондинка-проводница. Весело грубит и издевается. Кричит на нас за отказ брать белье:
- Надо спать на постелях, как всем белым людям!
Чужим пассажирам:
- Ходят тут всякие, потом носки пропадают.
Сперва не скупится на чай, потом на извинения за отсутствие оного:
- Золотце, да я бы!..
Что-то русское и круглое во вполне эмансипировавшейся форме.
Постоянно кричит ребенок, казачка в который раз не закрывает дверь в сортирный тамбур, словно оставляя путь к отступлению, курсант играет в карты с мужиками, весело.
Обнаружилась нищая совершенно дряхлая старуха с палкой и без билета. На попытку проводницы ее ссадить весь вагон встал как один, предложив проводнице заплатить за нее. Моя соседка даже давала рубль - легко, чуть ли не с испугом быть заподозренной в скупости. Едуший с нами мент стал защищать старуху жарко, но своеобразно, с милицейской прямоугольной настырностью:
- А как же вы сажаете без билета? А надо проверять! Нету времени? - не надо здесь работать! Не ссаживать надо, а работу делать, распустились все! Платить еще - сами виноваты! Пусть так едет, не обеднеете...
Старуха тем временем полулежала с молчаливой безжизненностью и полной безучастностью, одетая в демисезонное старое пальто с одной солдатской пуговицей.
В восемь утра мы сходим на маленькой пыльной станции в степи за Гурьевым где-то рядом с городом со звучным именем Октябрьск. До нашего следующего поезда несколько часов - вроде бы достаточно, чтобы пополнить запас провизии.
По случаю раннего часа на самой станции буфет не только не работал, но даже не производил впечатления, что вообще когда-нибудь на этой станции имелся. Я остался ждать у кассы билетов, Рита направилась в поселок.
Выяснив, где расположен поселковый магазин, она явилась туда уже после открытия - и нашла закрытые двери.
- Почему не работает магазин? - стала допытываться Рита у местных женщин, уже собравшихся в очереди: есть-то хочется...
- Ну, значит, продавщица еще не пришла, - меланхолически ответили женщины.
- Как не пришла? - переспрашивает Рита. - Написано же в девять? А уже почти десять.
Они посмотрели на нее, как на ненормальную.
- Ну и что? Степанида задерживаиться, что тут такого? Придет и откроет. Чего вы волнуетесь?
- Так ведь и поезд скоро придет!
- Ничего, успеете, - спокойно отвечают женщины, словно ясно видят ритину судьбу у нее на челе.
Если бы они все же ошиблись, голодать нам, судя по карте, до самого
Ташкента.
В ташкентском поезде едут сплошь восточные люди, и вовсе не разносят чая. У всех пассажиров свои железные чайники, свои пиалы и своя заварка. Они ходят к проводнику, столь же восточному, как и они сами, и заливают чайник кипятком. Выпрашиваю у соседа немного зеленого чая и завариваю его в железной кружке.
За окном бесконечная серая пустыня, раскаленное марево в непрозрачном тусклом небе, не предвещающем ни одного дождя, но, может быть, предохраняющем от полной гибели. Поезд долго стоит на полустанке маленького городка Аральска. По стопнику и по названию тут где-то должно быть море. Об его присутствии напоминают полузасыпанные песком ржавые поломанные рыбачьи баркасы. Вокруг на сколько хватает глаз - ровная пустыня.
Перед Ташкентом в вагон шмыгнул немой с грудой фотокарточек. Сунул мне совершенно тошнотворную порно