Рассказы на одну остановку

Сторож

 

Солнце встало. Сверкает на ветках иней. Лапы елей лежат на снегу. Я бегу в гору. Впереди по узкой тропинке бежит пёс.

Задыхаясь, добираюсь до вершины.

И телефон словно взрывается. Вконтакте, Телеграм, Макс. Перебивают друг друга: «Госуслуги… мошенники… освободили… новый клип…». Бесконечное «купи… купи… купи…».

Радиоволны рвут карманный приёмник. Кричат певцы. Врут политики. Тараторят продавцы.

Весь мир на вытоптанной площадке метр на метр.

Торопливо набираю что-то на клавиатуре. Собака лежит у ног. От холода пританцовываю. Хлопаю рукавицами. Тру открытое приемнику ухо. Не выдерживаю и бегу вниз. Собака трусит следом.

Обитая войлоком дверь. Печка топится днём и ночью. Не подброшу поленьев – к утру печь погаснет. Пес свернётся в клубок, уткнётся носом в живот. Замёрзнет вода в стакане.

Сгрести снег. Нарубить дров. Нагреть воду. Приготовить еду. Макароны с тушёнкой. Снова грести снег.

Телефон молчит. Радио не ловит в низине. Дачный поселок задавлен лесом.

Бросив лопату, иду в гору. Собака бежит следом.

Низкое солнце вровень с горой. Трель оповещений в проснувшемся телефоне.

«Ты ватник… ты хохол… ты должен… ты обязан… купи…»

– Я приеду! – врёт путана.

– Повысим на сорок процентов – клянётся политик.

Замерзший пёс несётся с горы, поджав хвост.

В доме протянуть руки к печи. Заваренный до черноты чай. Полмешка сухарей. На стекле морозные узоры. Продышав окошко, видишь, как стеной валит снег.

Ещё день снегопада и оборвутся провода. Через неделю иссякнет пауэрбанк. Через две сдохнут батарейки в приёмнике. Тушёнки и макарон хватит на месяц. Дров до весны.

Родные разлетелись по миру. Со мной только брошеная дачниками собака.

Садится быстрое зимнее солнце. Надеваю валенки. Собака виновато стучит хвостом по полу и остается в доме. В сумраке поднимаюсь на гору. Дачный поселок – головешки в сугробе. С чёрного неба падает снег.

Достаю телефон. Какие-то абоненты не отвечают. Какие-то умерли. Мир без них не изменился. Как и без меня.

Задыхаясь, карабкаюсь на вершину. Чтобы сказать:

– Я жив… Я вас ненавижу…. Я вас люблю.

Не знаю кому. Просто верю. Что меня кто-то услышит.

Побег из курятника

 

– Ко-ко-ко! – пёстрая курица снесла яйцо и забегала по птичнику.

Событие никого не впечатлило. Петух пригрелся на солнце и спал. Куры разгуливали по двору, ковыряли землю, лениво клевали корм из миски.

Пёстрая подбежала к чёрной курице.

– Снесла! – похвастала.

Чёрная сосредоточенно думала о чём-то.

Пёстрая оглянулась и прошептала:

– Ночью опять голос был. Про свободу. Полные зеленой травы поля, жирные черви, выползающие из земли после дождя.

– Думаешь, на этих полях миски с кормом стоят? – недоверчиво спросила Чёрная. – Червяков наешься, а от дождя не спрятаться. Будешь мокрая курица. Здесь навес. Тесно, но сухо.

Чёрная напряглась и выдавила яйцо. Гордо посмотрела на него.

– Первая категория! Вышло – надо пожрать!

Довольная собой направилась к миске с кормом.

Белая курица прихорашивалась у окна. Рассматривала себя в пыльном стекле. Выбирала клювом соринки в перьях.

– Петух спит, – подошла к ней Пёстрая.

Белая подняла голову.

Петух сидел на жерди с закрытыми глазами. Голова бессильно завалилась. Ссохшийся гребень повис тряпкой. Израненные лапы вцепились в жердь.

– Мне голос был, – зашептала Пёстрая. – На воле стаи молодых красавцев. Ты – блондинка! Лучшие петухи твои.

– Наш заслуженный! – засомневалась Белая. – Ветеран петушиных боёв, ему на лапу цепляли стальной коготь. Тот весь в зазубринах и проржавел от крови врагов!

– Толку от заслуженного как от чучела! Прокукарекал и дрыхнет целый день. Решайся! Я слышала про свободу. Голос во сне…

– Здесь я самая красивая, – Белая любовалась собой в стекле, – а там? От добра добра не ищут…

В стороне от других ковыряла землю вечно недовольная рыжая курица.

– Опять ругали, что яйца мелкие? – подошла к ней Пёстрая.

– Пусть ими подавятся! – пробурчала Рыжая. – Кормят антибиотиками, потом требуют. Живого червяка не найти. Яйцо под доски закачу, пусть ищут.

– Мне голос был. Я знаю, нужна свобода. Я думаю, надо вырваться из курятника. Я готова…

– Я, я, я, – разозлилась Рыжая, – «разъякалась»! Никого не слушаю и тебя не буду.

Кудахтая, пронеслась чубатая курица с хохолком над головой. Всегда, снеся яйцо, кричала на весь двор.

– Чего орёшь? – преградила дорогу Пёстрая, – снесла – эка невидаль!

– Курица должна нести яйца, – гордо заявила Чубатая, – это закон!

– Какой ещё закон?!

– Основополагающий-определяющий и единственно верный! Гарантирующий сбалансированный витаминизированный общеукрепляющий корм, защиту и уход.

– Твоя защита – забор и ржавая сетка над птичником. Уход – выгребание дерьма. Нафиг такой закон.

Чубатая, делая вид, что убирает травинку, поднесла клюв к уху Пёстрой и прошептала:

– Те, кто несёт мелкие яйца и вообще не несёт – исчезают. А те, – тут она заговорила громко, – кто уважает закон и порядок, живут долго и счастливо!

– Убежим! – горячилась Пёстрая. – Мне голос был. На воле сами добудем пищу.

– Зачем добывать, если здесь даром, – усмехнулась Чубатая, – живи по закону и жри от пуза.

И повернулась задом к Пёстрой.

Пёстрая вздохнула, вышла в центр птичника.

– Ко-ко-ко! – прокричала она.

Куры повернулись к ней.

– Мне голос был. О вольной жизни и свободе. О засеянных травой лугах. Там много еды! Жирные черви выползают из земли. Мы несём яйца. Почему их забирают? Выси'деть – и у тебя любящие дети, потом и внуки. Вспомним как летать. Зимой махнём через море в тёплые края, в Анталию или Черногорию.

Куры внимательно слушали. Петух приподнял веко и смотрел мутным глазом.

– Как грустно осенью смотреть на улетающих журавлей. Пусть не курлыканье, а кудахтанье доносится сверху! Наши яйца – наши правила! За мной! Свободу!..

– Червяк! – крикнула рыжая курица. Подкинула тощего белесого червячка и проглотила его.

Куры помчались к ней. Лихорадочно ковыряли лапами землю.

Вынесли миски с кормом. Свежую воду в корыте. Петух окончательно проснулся, прицелился и свалился с жёрдочки на белую курицу.

– Ко-ко? – взволнованно повела она крыльями.

Остальные безостановочно клевали корм.

Пёстрая вздохнула, глянула на сетку поверх птичника и залезла в щель между сараем и забором. Найдя дыру в заборе, теряя перья, протиснулась наружу.

Было страшно без привычной сетки над головой, но степной ветерок принес запах трав, а не птичьего дерьма.

Пёстрая расправила крылья, глубоко вдохнула и побежала.

– Свобода! Свобода! – кричала она.

На бегу схватила червяка. Склюнула зернышко. Разогнавшись, взлетела, отчаянно хлопая крыльями.

– Лечу-у-у!

Тёмная тень накрыла её. Коршун упал с неба, когтями вцепился в спину и перекусил шею мощным кривым клювом.

Пёстрые перья кружились метрах в десяти от курятника…

Когда стемнело, куры собрались под навесом. Ночью холодно, они распушили перья и дремали. Красавица белая, рассудительная черная, скандальная рыжая и послушная чубатая.

В полночь коршун спланировал на крышу. Нашел дырку. Острым глазом рассмотрел дремлющих под навесом кур и зашептал:

– Свобода!.. Всего в шаге! С ней ты сам решаешь, как жить! За забором чудесная страна, полная зеленой травы и жирных червей! Вас ждут молодые сильные петухи. Не нужен закон – нужна свобода! Твои яйца, – усмехнулся он, – твое право.

Последний уровень

 

Помню, были песня и рассказ. Светлые как луч солнца. Картина была. Стоять и смотреть, понимая: вот оно, родное.

Название когда-то записал, да затерялось. Теперь ищу.

Ерунда! С планшетом весь мир в кармане! По бесплатной подписке книги как жвачка, вместо музыки – бубнёж. На холсте – мазня и вычурность.

Плачу' до уровня «Супер».

Та же дрянь, только в ассортименте. Откуда они лезут? Безголосые. Косноязычные. Мы художники, мы так видим. Мне это видеть зачем?

Достаю банковскую карту. Уровень – «Бизнес». Сейчас найду. Я же помню. Мне лет пять, бежал к роднику и пил, нигде такой воды теперь нет. Смотрел как аист летит. Очень надо снова это увидеть. Мама пела. Душой и сердцем. Что вы суёте каких-то фриков? Мне читали – я, замерев, слушал. Где сегодня рассказ, чтобы я замер?

Уровень «Элита». Здесь точно…

Хочется разбить планшет о стену. Куда всё делось, пока мы росли, выбивались в люди, зарабатывали, рвали деньги, как волки кусок мяса? Теперь, нажравшись до отрыжки, опомнились. Суетимся. Тыкаемся, как слепые котята. Ищем. Словно это можно купить. Кидаем деньги.

Кто-то их подбирает и кричит: «Плати! Кидай ещё!..»

Рассказ на одну остановку

 

Дед зашел в вагон электрички на «Серпе и Молоте». Старый согнутый, как знак вопроса, в жилете с россыпью карманов.

Свободных мест не было. Девушка лет семнадцати – рыжие волосы рассыпаны по плечам – глянула на него и убрала с сиденья на колени рюкзак.

– Спасибо, внучка! – сказал дед, усевшись рядом.

Рыжеволосая улыбнулась. Поезд тронулся. За окном слева появились новые дома с большими окнами.

– Завод «Серп и Молот» здесь был, – показал дед. – В семнадцать лет в него зашёл, в шестьдесят пять вышел. Одна платформа от завода осталась.

Девушка равнодушно глянула в окно и кивнула.

– С матерью после войны сюда приехали. Отец на войне погиб, я и не помню его. Немцы деревню сожгли. Немца отогнали, мать меня в охапку и в Москву. К тётке. У той своих четверо. Комната в бараке. «Куда мне лишние рты, – ворчала, – самим жрать нечего».

Дед посмотрел на девушку. Лицо задумчивое. Переживает.

– Выжили! – улыбнулся. – Мать на вредное производство пошла, меня в ясли. Койка в общежитии. Спали вместе. За «вредность» ей молоко давали. Сливала в бутылочку, мне несла. На проходной вохра с наганами. Гайку какую выносишь – отберут, молоко – если не в столовой работаешь – отвернутся.

Девушка достала из рюкзака учебник. «История», с закладками между станицами. Перелистала его. Мелькнули портреты вождей.

– Кому история, кому жизнь! – вздохнул дед. – Хрущева ругают за Крым и кукурузу, а при нём жилье давать стали. Не комнаты – квартиры. Кран открыл – вода течёт! Горячая! Кухня своя. В ванную-туалет без очереди, как король.

Ещё одно знакомое фото. Маршальская форма, густые брови.

– При Брежневе хорошо жили. У завода техникум и институт, пансионат на Черном море. Чего людям не хватало? В девяностые барыгам власть отдали. Зарплату месяцами не платили. Жить как? Пошёл в горячий цех. За талоны в столовую. Первое съешь, котлету домой, внука накормить. Детей в столовую приводили. Охрана глаза закрывала.

Новостройки остались позади. Заброшенные фабричные здания мелькали за окном.

– И эти снесут, – задумчиво произнес дед. – По кольцевой едешь: тут ЗИЛ был, здесь Фрезер. Вся Москва утром поднималась, на заводы шла. Ничего не осталось. А мне… Ты, глянь, – дотронулся он до локтя девушки.

Та недовольно посмотрела на него, отвернулась в окно. И слева, и справа появились торговые центры.

– Глянь! – дед достал из кармана бумагу в пластиковом файле.

Девушка мельком глянула и пожала плечами.

– Вот и я не понимаю! – вздохнул дед. – За полвека работы пенсия с гулькин нос. Говорят, хорошая, московская. За квартиру, за лекарства заплатил, и пшик остался. Всю жизнь кричали: давай-давай, всё вранье оказалось, – он снова дотронулся до её локтя.

Девушка нахмурилась и отодвинулась.

– Чего злиться, если правда? Говорят, лишь бы не было войны. А она идёт и идёт. Всю жизнь звали куда-то, куда теперь зовут – не пойму.

Его рука на спинке сиденья впереди дрожала, он прижал её второй и наклонился к девушке.

– Не злись, если не по нраву говорю. Умру скоро, мне врать нельзя.

Девушка несколько раз качнула головой, словно укоряя, и дед оживился.

– Прости, если что не так. Поговорил с тобой и легче стало.

– Нижегородская! – Объявил машинист.

Девушка глянула на табло. Бросила учебник в рюкзак. Отвела волосы и достала из ушей толстые словно кокон наушники. В них громко, не понять о чём, пели на два голоса.

– Дед! Пройти дай! – нетерпеливо сказала она.

Выскочила в закрывающиеся двери, глянула на часы и побежала.

Сумка с учебниками болталась сзади, хлопала, словно торопила.

Электричка тронулась, набрала скорость и понеслась дальше, от остановки к остановке.