TopList Яндекс цитирования
Русский переплет
Портал | Содержание | О нас | Авторам | Новости | Первая десятка | Дискуссионный клуб | Научный форум
-->
Первая десятка "Русского переплета"
Темы дня:

Ещё многих дураков радует бравое слово: революция!

| Обращение к Дмитрию Олеговичу Рогозину по теме "космические угрозы": как сделать систему предупреждения? | Кому давать гранты или сколько в России молодых ученых?
Rambler's Top100
Проголосуйте
за это произведение

Русский переплет

Критика
13.III.2006

Вячеслав Лютый

 

 

РУССКИЙ ПЕСНОПЕВЕЦ

 

(Художественный мир стихотворений Евгения Семичева)

 

 

 

А теперь пребывают сии три:

вера, надежда, любовь;

но любовь из них больше.

 

Св. апостол Павел.

1-е послание к коринфянам. 13,13.

 

 

И молчит сиротливо и скорбно

Русь моя на закатном ветру,

Будто ей перерезали горло,

Как и мне, на разбойном пиру.

 

Евгений СЕМИЧЕВ

 

 

1

Песнопевец √ таково другое название библейского Псалмопевца. Псалмы соединили в себе надежду человека на Божью милость, отчаяние, радость и гнев поэта, перед глазами которого рушится мир и гибнет все то, что еще вчера казалось прочным, надежным и если не вечным по земным меркам, то долгим, длительным, размеренно текущим┘ Главное в этих великих Песнях √ упование на Бога, укорение себя, поиски мужества и надежды. Все земное в них очень условно, все природное √ едва намечено. Потому, с точки зрения литературы, библейские Псалмы видятся прежде всего как поэзия исключительно духовная, ⌠умная■, не окрашенная образами природы. Это внутренние борения человека с самим собой и судьбой под всевидящим Оком Господним. Однако сколь силен здесь отпечаток сердца человеческого! И всякий поэт иных, позднейших времен, видя в древнем образце слепок почти универсального идейно-поэтического высказывания, вольно или невольно, сознательно или по наитию, невзначай √ но следует по этому художественному пути, который чрезвычайно широк и ни в коей мере не дидактичен. Ибо этот путь позволяет совместить личное дерзание и мольбу √ с плачем о мире и доме, радость поющего сердца √ и весеннее ликование природы, обнимающее поэта, исцеляющее его душевные раны.

Но не слишком ли безбрежно такое, вычерченное в присутствии древнего образца, русло? Совсем нет, если мы видим внутренним взором, как поэт самою судьбой своей помещен в пространство между небом и землей и его жизнь по существу есть великая попытка сшить разрыв земли и неба. Он ходит по земле, но витает в облаках, он трогает земное, но видит, как в нем светится небесное, он живет свой краткий земной век, но воистину знает, что за смертным порогом есть иные пределы┘

У поэтов √ разные лица и голоса, их духовное зрение различается по остроте и широте, а художественный словарь своеобразен, поскольку в нем видимо отпечатана скрытая от внешнего глаза душа художника. Но лишь тот, кто в состоянии почувствовать сердцем, уловить умом, выделить зрением и запечатлеть в живом слове широту и глубину родного √ кажется, только он может быть назван, по древнему примеру, ⌠песнопевцем■.

Наша память хранит таинственный духовный очерк скрытого временем лица автора гениального ⌠Слова о полку Игореве■┘

⌠Веселое■ и трагичное имя Пушкина уже почти два века почитается как символ отечественной поэзии┘

А непонятый современниками Андрей Платонов стал народным голосом и словом, которые оплакали такой горький для России ХХ век┘

Это русские имена, звучащие над русской землей, поющие на русском языке о русской беде, о русском счастье, что случились под русским небом┘ В них русское предстояние Богу, русское благодарение и русский вопль Иова. Вот о чем идет речь, когда в привычном облике поэта мы прозреваем русского песнопевца.

Но есть и еще одно качество, которое во многом делает отечественную поэзию столь узнаваемо русской. Это замечательная устность, скрытая в письменном слове, свободно льющемся √ кажется, так может петь только птица, и именно этот образ напрямую связан с живой русской песней.

Бог дал птице голос √ и она всем существом своим воспевает то великое целое, чьей малой частью ощущает себя. Именно так воспринимается это чаруюшее слушателя пение крохотного Божьего создания. Ее голос как будто отделяется от пернатого тела, предназначенного для полета, и мы думаем: эта птица создана для дивной песни, только для нее┘ Почему так? Потому что в волшебных звуках слышится хвала и восторг природным Божьим миром, его непостижимая для человеческого ума красота.

Человек погружен в бытие, это его крест и его предназначение: быть в природе и одновременно быть рядом с нею, ибо человеку Бог дал разум, тем самым уподобив Самому Себе. И потому, когда душа человеческая отворена для песни, человек поет не только природу, но и свой, человеческий мир, к глубокой и неосознаваемой скорби вынося Создателя за рамки собственного существования, и если не отрекаясь от Него, то забывая о Нем. Вот отчего человеческая песня так рукотворна, так печальна и столь напоена одиночеством.

Но когда певец обращает свой взор к природе, в каждой былинке которой сохраняется след Творца, когда он источает из своего измученного сердца любовное чувство к дереву, птице, полю, снегу, голубому небу, к пейзажу, в котором слилось воедино творческое начало земного мира, - тогда человеческая песня обретает редкую красоту и неуловимую подлинность, потому что в ней затаена благодарность Творцу и радость от этого малого соединения человека с Богом, земли с небом, божественного Прощения √ с жизнью человеческой.

В поле пересечения этих обозначенных нами смыслов √ художественных, нравственных, национальных √ и стоит искать ключ к поэзии Евгения Семичева, странного русского поэта рубежа двух тысячелетий.

 

2

В середине 90-х была издана первая книга Евгения Семичева ⌠Заповедный кордон■. За ней √ ⌠Свете Отчий■, ⌠От земли до неба■, ⌠Российский развилок■ и, наконец, в 2002 году Самарское отделение Литфонда выпустило семичевское избранное: примерно 250 стихотворений под общим названием ⌠Соколики русской земли■. Попутно шли частые публикации в московских журналах ⌠Наш современник■, ⌠Москва■, ⌠Молодая гвардия■, воронежском ⌠Подъеме■, региональных альманахах ⌠Нижний Новгород■, ⌠Русское эхо■, газетах ⌠Литературная Россия■ и ⌠День литературы■. В январе 2003 года ⌠Соколики русской земли■ были отмечены Всероссийской литературной премией ⌠Новая русская книга■. В 2002 году Евгению Семичеву исполнилось 50 лет.

Вот, пожалуй, все то, что может охарактеризовать выход Евгения Семичева к российскому читателю и поколенчески определить фигуру поэта. Тогда как собственно семичевская поэзия √ лицо и душа ее автора √ остается за скобками, в неловком положении явления необъясненного, голоса плохо услышанного, слова отчетливо так и не понятого┘ И это при том, что стихи Семичева, как видно, достаточно обильно рассыпаны по страницам российской литературной прессы. Как будто семичевский поэтический взгляд на мир ⌠не дается в руки■, как-то дичится и в картине нынешней русской поэзии кажется неким особенным ее приложением, о котором упоминают, когда все основное уже сказано.

И вот это последнее √ ⌠все основное уже сказано■ √ и есть главная беда нашей сегодняшней поэтической речи, впрямую связанной с постмодернистской установкой на мировоззренческую бесплодность. И пусть явно те или иные русские стихи и их авторы не встраиваются в постмодернистскую шеренгу ⌠работников пера■ (хотя и такое бывает, но это не правило, а вполне частный выбор). Однако фактически, самим результатом своего поэтического труда (нет никаких сомнений, что вполне вдохновенного, без лукавства) они словно демонстрируют читателю: говорить нечего, узкий круг тем озвучивается только новым темпераментом и фиксируется индивидуальными деталями. Личного предстояния Богу, небесам, отчей земле, России в них не найти, и подобную сдержанность иначе как упадком нашей поэзии не назовешь.

Уникальность того душевного положения, из которого поэт возносит свой голос┘

Внятное разделение добра и зла, и здесь же √ мягкость и неосуждение┘

Уступчивая любовь, горькое созерцание своего ⌠я■ и безоглядная жертвенность, когда нужно утвердить светлое, прозрачное, чистое┘

Неподражаемая интонация голоса и замечательно-характерный, ⌠портретный■ выход из коллизий, художественно прописанных узнаваемым ⌠почерком■┘

Трепетное чувство к родной земле и ее истории и способность увидеть давнее и далекое √ как близкое и вот сейчас происходящее┘

И, наконец, внутренняя свобода, естественная способность говорить и судить обо всем, потому что твой взгляд √ широк, а твое сердце √ большое┘

Вот чего катастрофически не хватает нашей поэзии, что встречается в ней сегодня так редко и почти точечно. И уже поэтому исключительно важно выделить и понять художественно-духовный мир, в котором подобные читательские √ почти немые √ вопрошания и требования определенно угадываются. Из таких точек очень часто рождаются завтрашние литературные вселенные.

 

3

При первом, беглом прочтении многие семичевские стихи оставляют какое-то смутное впечатление простоватости, литературной незатейливости┘ Вместе с тем, внимательно вглядываясь в течение этой стихотворной речи, замечаешь, как мастерски организована та или иная авторская художественная ⌠постройка■, как легко поэт владеет историческим материалом, какие духовно весомые знаки замечательно естественно, почти на уровне дыхания пронизывают его строки. И все более вчитываясь в странную простоту семичевской поэзии, наконец понимаешь √ тревожащая тебя почти устная простота идет от редкой в наше время творческой свободы, сплавленной интонационно с разговорностью, но не сорной, искусственной, а живой, мягкой, плавно вымолвленной, не исповедальной (когда ⌠рубаху на груди!■), но идущей от доверия к собеседнику и готовности поверить ему свою тайну.

 

Когда душа сольется с небом

И станет некуда бежать,

Я буду снегом,

Белым снегом,

На синем облаке лежать.

 

И дядя Жора √ местный дворник,

Ушедший до меня во мглу,

Порядка истовый поборник,

Возьмет лопату и метлу.

 

Он снег развеет по России,

Как веют манную крупу,

Чтобы архангелы босые

Не приморозили стопу.

 

И совершив благое дело,

Крутой поземкою влеком,

Я окажусь, как ты хотела,

Лишь у тебя под каблуком.

 

И буду снегом,

Чистым снегом

Под каблуком твоим дрожать.

Тогда земля и станет небом,

И будет некуда бежать.

 

Удивительный лиризм, редкая по нежности интонация мерно плывущего в тишине голоса, будто падает вечерний снег┘ И в то же время отчетливая, прочерченная, кажется, на уровне знания, определенность в отношении земной доли поэта. Он принадлежит всем: и любимой, и небу, и другим людям, знакомым и неизвестным, далеким и близким.

Но лишь ⌠через небо■ он сможет принадлежать своей возлюбленной безраздельно, как снег под ее каблуком┘

И только волшебной ⌠небесной манной■, как земным хлебом, он наполнит многие и многие ладони, спокойно разделит себя на всех и вот так сохранится...

Эту прекрасную развернутую метафору от начала до конца сопровождает похожее на прощальный выдох название: ⌠Как ты хотела┘■

Судьба художника √ мучительно разрываться между любимой и своим сокровенным предназначением. Но вот ⌠душа слилась с небом■ и все существо поэта превратилось в снег √ белый чистый снег, почти неотделимый от имени и образа России. Он морозно-холоден для небесного селения, так как по-земному суров, и потому-то его место √ на земле.

В стихах Семичева мы постоянно находим очень явно выраженное сердечное движение в пользу земли, а совсем не неба. Он жалеет все земное, чужое страдание причиняет ему боль, его душа радуется малой черточке человечьего быта. Нескладный человек, живущий посреди земной пыли, спеленутый малыми, бытовыми смыслами, бесконечно дорог поэту. Именно из такого начала, чутко-внимательного, исполненного высокой жалости, происходят давние семичевские строки, как будто невидимыми ладонями согревающие измученные женские лица, огрубленные тяжким трудом женские руки:

 

И бабы плачут. Бабы горько плачут,

Хотя и песня эта о любви.

И в фартуки залатанные прячут

Мозолистые рученьки свои.

 

Пожалуй, никого уже не надо убеждать в том, что гуманизм, так долго владевший умами, столь естественно питавший своими живительными соками мировые литературы, сегодня сокрушен и раздавлен и никто в Европе и Америке √ на деле, а не на словах √ не опечалится судьбой маленького, простого человека. При всех ужасах и неправедности, что творятся сейчас в России, возможно только здесь еще живет это затаенное христианское чувство √ на Западе сначала выхолощенное болтовней, потом откровенно попранное протестантской цивилизационной моралью и, наконец, практически отмененное с распадом СССР как помеха целям и средствам грядущего ⌠нового прекрасного мира■. Гуманизм рухнул √ ведь он стоял не на ⌠камне веры■, а на ⌠атеистическом песке■, но в любом случае здесь не повод для философского поучения, а горькая слеза об утрате любви и нашествии ненависти. Еще в 1955 году поляк Тадеуш Ружевич написал: ⌠днем и ночью я учил // что человека нужно любить // что нужно любить // я отвечал человека■.

И вот сейчас сильнейшим отголоском этой давней поэтической фразы внезапно становятся многие строки современного русского поэта Евгения Семичева. Острота разлада земли и неба √ вот один из главных семичевских конфликтов. И дело тут не в том, что ⌠небо■ допускает зло на ⌠земле■, не в философской теодицее √ оправдании Бога за существование зла. Но в любви поэта к земному миру как творению Божьему, в сердечной жалости ко всякой боли и ко всякому горю, в умилении образом человека и в редкостном умении почувствовать тепло земной человеческой жизни.

Снег, белый снег на облаке развеет душа ушедшего на небо скромного дворника дяди Жоры, который тщательно наводил порядок на земле, а теперь следит за ним на небе. ⌠Снег-поэт■ развеется по России, как манна небесная, через усилия простого человека, любящего свой дом и двор и обихаживающего их.

И лишь когда ⌠душа сольется с небом // И станет некуда бежать■, поэт будет покорен желаниям возлюбленной. Небо возьмет свое √ душу поэта, призвание поэта, голос поэта, а земля возьмет все земное.

Но что это за обмолвка: ⌠некуда бежать■? Здесь почти неуловимая цитата из Пушкина: ⌠На свете счастья нет, но есть покой и воля┘ давно усталый раб замыслил я побег // В обитель дальнюю трудов и чистых нег■. Перед нами своего рода печать поэта, можно сказать, узаконенная в русской культуре.

И здесь стоит обратить внимание на почти незаметный временной указатель, который вступает в действие после того как все земные и небесные долги уже отданы: ⌠И совершив благое дело┘// Я окажусь, как ты хотела, // Лишь у тебя под каблуком┘ // Тогда земля и станет небом, // И будет некуда бежать■. Никто и ничто уже не помешает этой любви, она превратится во всепоглощающее чувство и будет как раз той любовью, которая преобразит влюбленных, и ⌠тогда земля┘ станет небом■. Речь идет о даре чистой любви, о ее таинственной преображающей силе, которой подвластны и земля и небо, которая, оказывается, живет поверх всех высоких долгов и предназначений. Тут зерно семичевских размышлений о земле и небе, его ни на что не похожей нежности к земному при совершенно явном понимании небесной доли России и промыслительной участи поэта.

Замечательна художественная легкость, с которой у Семичева простые, обиходные предметы сочетаются с небесной предметикой: ⌠душа сольется с небом■, ⌠дядя Жора √ местный дворник┘ возьмет лопату и метлу■, ⌠снег развеет по России, как веют манную крупу■, ⌠архангелы босые не приморозили стопу■┘ Способность Евгения Семичева вовлекать в стихи самые разные очень бытовые вещи, порой и вовсе пустяки, поэтически поверять коллизии, кажется, совсем рядовые √ эта способность необыкновенно широка и соединена в таланте поэта с чрезвычайно острым образным зрением.

У Семичева практически не найти необязательных стихотворений, главная ценность которых заключается в живописании творческого быта: мол, смотри, читатель, обыкновенный человек, вот так живут художники! Этот богемный позор, этот этический срам удивительно прилипчив и распространен √ особенно сегодня, когда постоянно на слуху заляпанное лососиным жиром творческих презентаций словцо: элита. Впрочем, в нем есть и приметы маргинального, бродяжного творческого существования, которые знакомы нам еще по советским временам. Единственное, что не удастся найти в подобном ⌠эстетическом заповеднике■ √ это ⌠бесценный божий дар■, свободно живущий в детском сердце художника, такого √ как ⌠нищий Нико Пиросмани■.

 

4

У Евгения Семичева есть давнее и очень неброское стихотворение ⌠Пиросмани■. Его не стоит преувеличивать и называть художественным знаком, но мысль о творчестве, о назначении художника и его отношениях с шумящим базаром земной жизни там очень примечательна.

Среди разнообразного рыночного товара ждут своего покупателя картины знакомого всем горожанам бедного живописца Нико Пиросмани. Он рисует как-то непривычно, совсем непохоже на общепринятые в городе картинки, которыми торговцы украшают свои лавки для привлечения денежного народа. И потому никто не берет изображенные художником груши и яблоки, они не похожи на те плоды, что лежат неподалеку в корзине продавца фруктов.

На картине зреет груша.

Спеет яблока овал┘

Только разве можно кушать

То, что ты нарисовал?

 

Тут первые две строки √ увиденная поэтом прекрасная земная жизнь. Две заключительные √ рассудочное мнение практического ума. Вот, казалось бы, явный жест в сторону творческого самовыражения, которое и не может быть понято ⌠толпой■. Это принципиально не так. Художник вправе рассчитывать на понимание только в том случае, когда он выполнил божественное веление, которое водило его вдохновенной рукой. Ну, а если его кисть исполняет волю непросветленного, рационального разума, что ж, тогда его почитатели сплошь состоят из уже упомянутой нами ⌠элиты■ и тех же торговцев, нарядно украшающих свой товар √ только уже по-новому, в духе времени, которое определенно отрицает живую трепетную жизнь.

Заметим, в интонации у Семичева почти не видно того, что поэт √ это особый человек, говорит и живет по-своему, не как все другие люди. Точнее, сказано у него об этом много, но языком обычного, ⌠житейского человека■, на которого √ вы только подумайте! √ свалилось такое тяжкое, неизбывное творческое бремя.

В образе лирического героя-автора очень хорошо показано, как живет он в миру и как из него, поэта, надмирное ⌠сочится■. Оно неуловимо и непредсказуемо, это загадочное надмирное свечение всего и вся. Его можно почувствовать только когда ты берешь земное и отогреваешь его в своих ладонях √ и вот тогда в нем проступают черты небесные.

И потому в этих стихах практически нет ставшего уже почти правилом акцентного противопоставления поэта и мира. У Семичева, напротив, несмотря ни на что, поэт √ с миром, он его любит, и если нужно, не колеблясь пожертвует собой ради него √ мира домашнего, сварливого, расхристанного, но согретого теплом русской речи, светом русского пейзажа, искренностью русского обычая.

 

По этим ступенькам непрочным,

Ведущим на горестный свет,

По грубо сколоченным строчкам

Спускается с неба поэт.

 

┘Зачем ему с неба спускаться

Пускаться в неведомый путь?

Средь добрых людей потолкаться?

Соленого горя хлебнуть?

 

Сидел бы на облаке млечном,

Ничем никому не мешал.

И людям о добром и вечном

Хорошие мысли внушал.

 

Так нет же! На лестнице шаткой √

Того и гляди упадет! √

Он машет приветливо шапкой

И с неба на землю идет.

 

В очень простой и естественной, почти разговорной интонации этого стихотворения с программным названием ⌠Поэт■ сокрыто множество этических смыслов, которые мы найдем и в иных семичевских вещах. Не вдаваясь сейчас в их подробное толкование, подчеркнем только один образ, очень показательный, отчетливо характеризующий Евгения Семичева как художника.

Поэт, земной житель, соединен с небесами своей песней, своими стихотворными строчками. В минуту вдохновения он восходит по какому-то таинственному зову на небо, и именно там складываются поэтические слова, которые затем, на земле разомкнут уста поэта и станут общим достоянием. Куда как часто по этой ⌠стихотворной лестнице■ поэты взбегают в заоблачные высоты, остаются там и снисходительно поплевывают на землю, пыльную, бытовую, скучную. Много позже вдруг оказывается, что это был путь ⌠вверх по лестнице, ведущей вниз■. И вот здесь проступают черты библейского, бытийного контекста. Лестница Семичева √ как лестница Иакова, соединяющая земной прах с небесным сиянием. Каким образом вдохновение возносит поэта на небо остается за скобками. Главным становится его движение вниз √ к земле, которую он любит, к людям, которых он жалеет, к быту, который его согревает теплом однажды приложенных человеческих рук.

На самом деле Евгений Семичев √ очень экзистенциальный поэт. Но что бывает крайне редко, эта его экзистенциальность, одинокость, глубинная неизреченность того, что так мучает сердце человека, выражена совсем просто, в связях предметов затерто-обыденных, в отношениях людей, кажется, незамысловатых, в событиях иной раз уж совсем бытовых. Неизъяснимая, неподдающаяся человеческому слову подкладка мира видна постоянно, но, складываясь с невыразимостью микрокосма человека, она высвечивается и как загадка, и как манящая цель.

 

Собаке снится речка, не иначе┘

Вот почему, вздымаясь среди сна,

Колышется ребристо грудь собачья √

Как за волной вздымается волна.

 

А лодке снится, что она собака,

Прикованная к берегу реки.

И вздрагивают волны среди мрака,

Как вздрагивают спящие щенки.

 

А человеку снится: гибнут люди

И нету сил скрываться взаперти.

И человек встает, собаку будит,

Спускает лодку на воду с цепи.

 

И человек, собака, лодка, речка

В ночной и неспокойной тишине

Плывут куда-то по стремнине млечной┘

А может, это все приснилось мне.

 

В этом стихотворении все бытийственно связано, одно напоминает другое √ и созерцательно, и в связи с действием человека. Только человеку суждено объединять в одно целое бытие на земле, чтобы затем представить его Богу √ дабы мир был поднят Им из греховного состояния, куда он по вине человеческой упал. Оставим открытым вопрос о нашем соответствии такой великой задаче, но спросим: почему в центре человек? Потому что из человеческих уст земной мир принимал имена, и все на земле живет в соответствии с данным ему именем.

 

Снег спускался с небес осторожно,

И летел,

и летел,

и летел┘

И стоял среди снега прохожий,

И растерянно в небо глядел.

 

Может, просто в ночи заблудился.

Может, с верного сбился пути.

Или только что с неба спустился

И забыл, куда дальше идти.

 

Отметим, как удивительно точно и бережно Семичев подсоединяет свое, человеческое, к природному, дает штрихи мира внутреннего √ миру внешнему, что окружает и облекает живое человеческое существо. Душа поэта открыта жизни, и жизнь питает ее. Во множестве сегодняшних стихотворных опусов их авторы смелой рукой берут природное и монтируют его приметы в собственную постройку √ душевного дома, душевного мира. И там всегда тесно. У Семичева всегда √ просторно.

 

С неба спускаются белые мухи.

Даль, словно в юности ранней, светла.

То возвращаются слезы к старухе √

Те, что в девических снах пролила.

 

С неба спешат долгожданные гости.

И зарябило от света в окне.

Зря, что ли, ныли старушечьи кости?

Это по верной примете к родне.

 

Видевший и перевидевший много

Не доверяет потухшим глазам.

Знает старуха, что в небо дорога

Ей предстоит по замерзшим слезам.

 

Эти хрустальные юные слезы

В венчик терновый Исуса Христа

Нежно вплела, словно белые розы,

Кроткая чистая девочка та,

 

Что в одряхлевшей согбенной старухе,

Как в ледяном саркофаге, спала┘

┘С неба спускаются белые мухи.

Даль, словно ранняя юность, светла.

 

Русское лирическое начало так или иначе связано с воспоминанием √ это подмечено и иностранцами, и нашими внимательными читателями. Быть может, такова вообще природа лирического дара, но на русской почве это литературное качество особенно отчетливо и более того √ замечательно. Лирическая интонация свойственна едва ли не всем лучшим русским литературным свершениям. В лирике поэт не может спрятаться, выдать себя за кого-то другого, солгать √ интонация немедленно выдаст его. Потому-то исповедальное, идущее из глубины сердца через уста, так неотнимаемо от русского писательства, как и русская душа, умягчаемого слезой и непостижимой, не выговариваемой до конца грустью.

Русское воспоминание всегда лирично, наверное, как и воспоминание иного ума и иного сердца. Однако русское впечатление √ как никакое другое! √ моментально превращается в воспоминание, соединяясь с глубоко затаенной и неизбывной сокрушенностью русской души. И в этом отстранении от мгновения, уходе в медлительное время душевного космоса √ весь русский человек с его неутоляемой жаждой бытия, которое лишь крупицами узнается в быте, в природе, в любви и в борьбе.

 

5

Для Евгения Семичева, как и для всякого зоркого художника, метафизическое дыхание бытия сквозит в совокупности деталей сугубо бытовых, предметов очевидно утилитарных и вещных, его едва уловимые связи, его знаки, его явления узнаются поэтом в стертом антураже быта.

Надо сказать, что метафизика в литературе √ это не мистические вихри в вышине, а скорее дуновение, порой и очень сильное, по-над землей, ⌠поземка■ своего рода. Или, как говорил кто-то из критиков серебряного века нашей поэзии √ ⌠метафизический сквозняк■. В простых и, возможно, очень земных событиях и сгущениях предметов и людей есть некие невидимые обыденному взгляду стыки, которые и заполнены ⌠воздухом метафизики■. Этот ⌠воздух■ волнуется, движется √ и перемещаются предметы и люди, соприкасаются меж

собой сильнее или отталкиваются друг от друга напрочь, навсегда. Увидеть такой неотмирный ⌠воздух■ и обозначить его через плотное, мирское, которое им овеваемо, и есть подлинный литературный духовный дар. Тогда как отвлеченное жонглирование терминами сугубо надмирными есть попытка растопыренными пальцами судорожно или плавно ищущей что-то в пространстве руки схватить неосязаемое, потрогать то, чего нельзя коснуться кожей, √ а только взором, одухотворенным сердцем и ясным умом. Ничем иным как одержимостью эти смущающие душу взмахи рук назвать нельзя. Впрочем, таковыми они, по зрелому размышлению, и являются.

Семичев трогательно любит детали житейских картин, однако практически всегда видит в них бытийную подсветку. Можно сказать, что его любовь к бытовому главным образом и определяется тем, что поэт совершенно отчетливо для себя узнает бытийное в земной пыли. И эта неслучайность бытового в связи с бытийным настраивает поэтову душу на сердечную ласку, бережность и любовность в словах.

Какова же палитра Семичева? О ней можно сказать определенно, что она не изобилует полутонами, не свойственно ей и сгущение разных цветов в одном строчно-строфном пространстве. Скорее она скупа. В ней присутствует некоторое постоянство и отчетливое прикрепление смыслового к предмету. Его цвета ценностны. Такая работа с цветом напоминает иконопись, тем более, что душевный склад Семичева как нельзя лучше откликается на подобное определение, а сфера его смыслов и сюжетов также может быть отнесена к иконоподобной. В ней есть некоторая суровость, радость обетования, мука испытания, сознание собственного греха и детскость, которая сказывается во всем, даже во взрослых любовных стихах. И постоянное ожидание и упоминание ⌠света■ √ оно словно отсылает читателя ко всегдашнему присутствию Христа на иконе.

Поэтический мир Семичева, словно золотой нитью, прошит наблюдением и ожиданием света и упованием на свет. Едва ли не каждое второе семичевское стихотворение содержит эту зримую и несомненно нравственно окрашенную духовную эмблему. Это и солнечный вешний свет, и волшебный и тревожный свет зари, и небесный свет, льющийся на землю, кажется, отовсюду, и заветный вечерний свет окна возлюбленной┘ Но более всего √ это мистический свет, который ведет человека по жизни, озаряет битвы, грозно высверкивает на пороге бытия √ при утрате знакомого старого и наступлении неизвестного нового.

Если говорить о цветовой иконоподобности семичевской палитры, об иконной прорисовке земных сюжетов в его стихах √ то именно это обстоятельство, прежде всех иных, даст нам представление о свойствах семичевского глаза и о ⌠настройке■ его сердца: икона простые события переводит в ряд бытийных, великих. Русскому человеку, с его генетической памятью о нашем традиционном русском иконопочитании, такое качество художественного присутствия Евгения Семичева в современной литературе должно быть очень близко. Потому-то и возникает подчас как будто немотивированная душевная тяга читателя к семичевскому стиху, к семичевской интонации. Ибо свое √ к своему.

Обратим внимание на еще одну портретную черту лирики Семичева. В исповедальных признаниях, в живописании земного быта, в историко поэтических видениях, то есть во всем том, что составляет многообразие ее художественного мира, практически никогда не убывает способность к любви √ по нынешним временам, редчайшее авторское свойство. Сердце поэта отзывается на мимолетный житейский пустяк, ему мила скромная ветка или зверек, дорого всякое движение человеческое. Это примечательное нравственно-литературное умение легко можно найти в классической русской прозе √ у Толстого, у Чехова, у Тургенева┘ Однако в сегодняшней литературе сходные поиски затруднены: с одной стороны, по причине собственно нравственного упадка современного человека и его круга чтения, с другой √ в силу катастрофической растраты литературного мастерства нынешней словесностью. В этих обстоятельствах (которые иначе как отчаянными не назовешь) сердцевинное состояние семичевского человеческого и художественного существа можно определить только как благодарение Богу за малую придорожную былинку, за каждое проявление жизни, хотя бы и исполненной боли и горечи.

Впрочем, отношение поэта к ⌠горестям земным■ - видимо сострадательное и участливое, но не смиренное. В семичевской несмиренности нет обиды на собственную судьбу. Лирический герой плачет о земном, со скепсисом говорит о небесном рае √ но только в связи с собой, имея в виду собственную нескладную жизнь, исключительно свои падения и неправды.

Ну, какой уж мне рай, √ словно говорит записной ⌠идиот■ в стихотворении, что открывает книгу семичевского избранного, √ мои ведь только жизнь и смерть, горе, заботы, слезы:

 

┘О том я плачу, идиот,

Во мраке за сараем,

Что жизнь пройдет, и смерть пройдет,

И кончится все раем.

 

┘В том нескончаемом раю,

Благословя удачу,

Как идиот, я запою,

О чем я в жизни плачу.

 

Здесь очевидна авторская короткость в разговоре о ⌠небесном распорядке■, даже некоторая ироничность интонации. В других стихах мы услышим и требовательность по отношению к ⌠небу■ √ в связи с земным неустройством. Отчасти это похоже на ропот, на требовательное вопрошание русского Иова √ но не только┘

Голос библейского праведника Иова молил Бога о себе и о своих близких. В лирике Семичева русский грешник, сознающий собственное недостоинство, вопрошает за других. Эта принципиальная разница духовных позиций в огромной степени характеризует и нашу литературу, и русского человека на протяжении последних двух веков. Однако едва ли не всегда подобная речь из грешных уст в отечественной литературе присутствовала, что называется, явочным порядком: мольба, гнев, высокая жалость срывались как будто с обыкновенных, что и у всех остальных, губ √ тогда как сокрушенность о недостойном личном только подразумевалась, выносилась за скобки, словно приберегалась автором для исповеди или дневника.

У Семичева самоотвержение грешника и самопожертвование, свойственное праведнику, совершенно отчетливо стоят рядом. В равной степени они соотносимы с мужеством и кротостью, с негодованием и благодарностью. А ведь это √ высокие порывы чуткого к дуновениям Святого Духа поэтического сердца, состояния души, которой знаком вкус бытийного блага.

Странны отношения человека и неба. Настоящий художник, как правило, в глубине души остро чувствует некую незаконность своего творческого созидания. Такая, скрыто лежащая на сердце вина, внятно не обозначенная, √ скорее всего от сугубо земной, несвободной от греха, неидеальной чистоты помыслов человека-творца┘ От несоответствия его здешнего существования, подверженного мятежным страстям, √ тем, кажется, небесным словам, что почти спеты его охрипшим горлом.

Художник двойствен более обычного человека: сторонами добра и зла, чистоты и грязи, правды и лжи √ это звучит в нем, сопутствует ему, и он это в себе видит.

 

Месяц в небе над моим порогом

Тесаком кровавым заплясал √

То разбойник лютый перед Богом

На мое жилище указал.

 

┘Нет на мне ничьей невинной крови.

Все мои кровавые грехи,

В коих я поистине виновен,

Только в том, что я писал стихи.

 

Я вскормил их пред людьми и Богом,

Как сумел, небесным молоком.

Потому и небо над порогом

Мне грозит кровавым тесаком.

 

Подлинно русский художник всегда честен перед самим собой. Но присущее ему человеческое несовершенство жестоко угнетает его душу еще и потому, что русский человек в принципе есть человек небесного порыва и земной страсти на пределе их столкновения в едином существе, в едином человеческом сердце. Воссоздавая мир, человека, событие, то есть все то, что живет на земле по высшему произволению, художник не знает, разгневает ли он тем самым Бога или умилит. В незнании реакции Бога и заключена поистине смертельная √ в метафизическом, бытийном смысле √ смелость художника и беззаконность его существования.

Впрочем, у поэта есть три оправдания перед Всевышним, три образа, чистота которых для него кристальна: детство √ дом √ Родина. Именно в них сосредоточен наиболее сильный источник бытийного света, проницающего нашу смутную жизнь.

 

6

Для Евгения Семичева детство безгрешно. Взрослая жизнь вовлекает в свое течение маленького человека √ еще доверяющего миру, еще способного отдаться всем существом своим полноте бытия, √ и ломает его под себя, изменяет жестоко, безжалостно, превращая чистое лицо и наивное сердце ребенка в свою черствую, изолгавшуюся часть.

 

В нашей разноликой коммуналке

У детей особые права.

У трехлетней белобрысой Янки

Можно на стихи занять слова.

 

Эта мимолетная стихотворная зарисовка как будто очень конкретна √ но малый поэтический образ закономерно и самовластно вырастает в художественную мысль, которая отметает тесные границы частного и адресуется миру в целом.

Вся речь поэта, перенасыщенная уменьшительными суффиксами, словно пеленает ⌠человечка, маленького и слабого■. Ребенок, ⌠светлый, как струйка ручейка■, непостижимо легко сообщает свою изначальную чистоту взрослому, который уподобляется здесь ⌠мутной речке■. Детские хрустальные слова совсем не случайно перекликаются с Евангелием. Христово ⌠будьте как дети■ есть отчетливый указатель святости на земле.

 

Только ткнется личиком в ладони

Грубые шершавые мои,

И они серебряной ладьею

Проплывают по морю любви.

 

Эта обнаженно-русская мысль о ребенке, на котором держится мир, владела лучшими отечественными писателями и наиболее ярко проявилась у Достоевского. Сегодня она почти традиционна, и если необходим критерий современной российской жизни, то вот он: русское дитя с тяжким крестом на хрупких плечах.

 

Мне снятся

Крестный ход

И мальчик невеселый.

Ему десятый год,

А крест такой тяжелый.

 

┘Вокруг клубится мрак.

Вся в рытвинах дорога.

Ему охота так

Пожить еще немного.

 

┘Колышатся дымы

Над кровлями избенок.

Народу тьмы и тьмы┘

┘А крест несет ребенок!

 

Детские воспоминания питают многие стихотворения Евгения Семичева. В них живут удивительно обаятельные детские реакции на мир, на дружбу, на житейские передряги взрослой жизни, которая своими углами √ будто движущийся рядом громоздкий корявый предмет √ больно задевает маленькое ребячье тело и ранит до времени неопытное сердце. И только память о детстве позволяет нам нравственно судить жизнь и выявлять, выводить в слова изначальный разрыв между правдой и ложью, геройством и предательством, любовью и ненавистью.

Понятие дома в нашем сознании куда шире вполне предметного представления о домике, саде, улице, которые нам дороги, √ разумеется, их не отменяя и не снижая. Дом √ это освоенное детством пространство, где начиналось и продолжается все то, что нам близко до осязания и возлюблено навсегда. И потому малейшая примета, содержащая привязку к этому пространству, воспринимается нами как образ дома, подернутый туманной дымкой, колышущийся, нечеткий, но невероятно притягательный. Все детские воспоминания, где еще живут давние лица, проявляются характеры, берут начало последующие судьбы, сосредоточены в этом сравнительно небольшом месте, из которого прорастает человеческая душа.

Дом у Семичева √ это и улица, и подвал, и крыша, и сад, и крыльцо, и комната┘ И речка, и колодец, и лодка, и дворовый пес┘ Они овеяны теплотой детского сердца, каждая примета отсылает память к маленькой истории.

Подвал┘ Драка до крови, после нее √ выкуренный на двоих ⌠чинарик■, примирительная бутылка вина, а потом:

 

Он сказал: ⌠Я домой не ходок!

Твой отец будет жить с моей мамкой■.

У меня по спине холодок

Пробежал и застрял под лопаткой.

 

Я сказал: ⌠Ты домой не ходи.

Мы проспимся с тобой в этой яме

На всю жизнь, что у нас впереди┘

И проснемся навеки друзьями■.

 

Крыша┘ Обычно сонный дворик ⌠погрузился в гам и свист■, юный герой стихотворения идет по краю крыши ⌠без страховки и шеста■.

 

Как я шел по краю света,

Как прокладывал маршрут √

Пацаны потом про это

Мне с три короба наврут.

 

Только дворник наш болезный,

Опускаясь на скамью,

Проскрипит ногой железной,

Сплюнет в сторону мою.

 

Скажет: ⌠Ты у нас придурок,

Что тут много говорить┘■

Но помятый свой окурок

Мне позволит докурить.

 

Двор┘ Прежние озорные девчонки незаметно превращаются в девушек, которым мерещится ⌠город Париж■, где ⌠длинноногие принцы стройные, как журавли■, подарят им сказочное счастье.

 

Лучшие дурочки мира

В нашем гуляют дворе┘

Им ни к чему моя лира

В Богом забытой дыре.

 

┘Сны их уносят, как птицы,

Прочь от родимой земли┘

 

┘Провинциалки, проснитесь!

Жизнь не проспите свою!

 

Я вам сыграю на лире

В этой вселенской дыре┘

Лучшие мальчики в мире

В нашем гуляют дворе!

 

Уже видно отчуждение от знакомой с младенчества земли, уже появляется высокомерно-стыдливое определение √ ⌠Богом забытая дыра■. Это жестокая юность примеряет на себя библейский образ блудного сына. Но голос поэта все так же узнаваем в своей любви к детской родине. Здесь особенно заметны задушевность интонации Семичева, простота его стихотворной речи и запоминающаяся не домашность, но дворовость √ от двора, в котором умещаются все детские представления о мире. Эта дворовость мировосприятия √ отчетливая черта мальчишеской жизни 5060-х годов прошлого века. В поэтике Евгения Семичева она не исчезает, но придает ей характерный мировоззренческий оттенок.

И наконец, дом┘ ⌠В стороне моей тихой, заветной┘ дом мой полон прозрачной печали■. Поэтический рассказ о дачных сборах, о летних припасах на зиму √ таких много в городской лирике примерно тридцатилетней давности. Но, как правило, там мы встречаем осеннее изобилие плодов, взгляд с вагонной площадки, нетерпеливое ожидание города, который и есть для автора самое главное┘

У Семичева ценностный ориентир задан в первой строке √ ⌠в стороне моей┘заветной■, и во многом поэтому исподволь происходит некое нерядовое, словно подводящее черту под прошедшим, прощание с родными местами. ⌠Уезжаю, но я не в убытке. // И тепло заготовлено впрок■. Это бытийное, еще детское тепло, оказывается таинственным двигателем всего, что случится потом в судьбе поэта.

Невозможно прожить всю жизнь внутри ⌠детского■ пространства: физически оно мало, а ты √ вырос. Твоя душа зреет и становится все более определенной, твой характер уже можно объяснить каким-то одним словом √ не как раньше, когда он, переливаясь красками, плескался в воздухе детства и ускользал от словесных наименований. И вот уже взрослый поэт, в сознании своей певческой силы, печально промолвит:

 

Что нам с тобою считаться,

Старый скрипучий мой дом?

 

Предметы постарели, пейзаж изменился, люди разъехались:

 

Туча над речкой повисла.

Небо поникло зело.

И не поет коромысло,

И почернело весло.

 

Глухо вздыхает колодец.

Лодка скрежещет бортом.

Гулко, как в бубен, колотит

Пес по крылечку хвостом.

 

Поздно за юность цепляться.

Ворон сидит на меже┘

 

⌠Ворон■ √ сквозной образ в поэзии Семичева, хранящий в себе знаковую отсылку к суровой вести о смерти. Упоение жизнью, связаное в детстве с домом и двором, психологически проходит, перемещаясь в бережную память. Возникает сознание смерти, неотделимое от размышления и ответственности и необъяснимо связанное с понятием Родины. Точно так же как для ребенка изначально понятие родины совпадает с очертаниями дома √ для взрослого ума четкий абрис дома врастает в понятие Родины.

Хотя может, впрочем, и не ⌠врасти■, и тогда возникает вполне цивилизационная проблема укорененности ⌠малого дома■ в большом Доме. ⌠Мой дом √ моя крепость■ √ вот широко распространенная сегодня городская формула неукорененности малого ⌠перводома■ в поле Дома большого. И все проблемы России на протяжении ХХ века железными нитями привязаны к конфликту малого дома-крепости и большого Дома-Родины. Но даже в том случае, когда нет явной схватки двух сторон, духовной и телесной, это поистине метафизическое противостояние ⌠части■ и ⌠целого■ отражается в русской теплохладности: прежде такое сочетание читалось как оксюморон, поскольку русская страстность и склонность к последним вопросам общеизвестны, √ но теперь┘

Какой-то странный, не имеющий в мире аналогов взгляд на свою страну и на свою веру┘ Не отвергающий их пренебрежительно и безлюбовно, как отщепенец и нравственный эмигрант, но почитающий родину и веру за свои, что позволяет обращаться с ними с какой-то домашней короткостью, обиходной бесцеремонностью, вовсе не имеющей как будто внутреннюю цель умалить их, унизить или подавить. И одновременно √ обращение, как с чужим, которого не жаль, с которым можно повозиться, помять, попытаться переделать, посмотреть, что внутри, а наигравшись √ выбросить, забыть на дворе, вернувшись в дом. Вот только в какой дом?... Ведь именно этот, смятый тобой и забытый, и есть твое единственное, раз и навсегда данное и ничем в мире и жизни незаменимое жилище твоего тела, твоей памяти и твоей надежды.

Так мы подошли к ⌠материковой■ для художественного мира Евгения Семичева теме: русский песнопевец и Родина.

 

7

Есть множество способов окликнуть Родину по имени. Это имя может быть не только кратким словом, но и образом. Семичев очень часто роняет отепленное √ Русь, Родина, однако затем непременно рисует неповторимый характер (который эти знакомые имена только предваряют), окликая материнскую землю ее поэтическим образом: слуховым, зримым, осязательным, родово-памятным┘ И кажется, все то, что исходит от фигуры поэта Евгения Семичева и обращено к Родине, √ Родиной узнается, потому что и читатель, впитывая семичевские строки, проникается горячим чувством узнавания родного, а это есть очень весомый признак соответствия оклика √ окликаемому.

Родное окликает родное √ и так, как принято у родных в обиходе, в житейскости, в естественном ощущении близости и нерасторжимости уз.

В начале ХХ века русский народ отринул страх Божий и в последующие десятилетия сполна вкусил страх перед кесарем. Вся русская история этого страшного столетия прошла под знаком давнего отречения. Но необходимо уяснить, что здесь вина √ перед небом, а не перед жестоким мучителем, бичом Божьим, и во многом от неназванности такого положения происходят сегодняшние метания России, когда она, по Семичеву, ⌠и в буйство, и в кротость впадает у жизни на самом краю■. И тогда станет понятным √ и нравственно едва ли не безусловным! √ нерассуждающее чувство поэта, как упрек адресованное поколенческим ⌠отцам■ и ⌠детям■:

 

┘И не все вы были победители,

Да и среди нас не все предатели.

 

Но гореть, гореть нам синем пламенем √

Общая судьба нам уготована.

И плевать мне, под которым знаменем

Русь моя безвинно замордована!

Здесь важно обозначить чрезвычайно существенную в нашем контексте особенность поэтического самочувствия Евгения Семичева. Его этическая позиция в отношении своего ⌠я■ очень отчетлива. В собственно литературном приложении он чувствует себя большим русским поэтом. Но лишь только заходит речь о Руси, о судьбе Родины, он готов немедленно ⌠пригасить■ свое имя и стать малой частью великого √ того великого, которое любит, которому предан, в которое он верит.

Земля и небо √ бытийные смыслы, у Семичева они без колебаний привязаны к родовой памяти: ⌠Мне Отчина √ небо России┘ Земля моя, Родина-мати┘■, ⌠Нас грудью вскормила Священная Русь┘■. Небо √ не только ⌠пейзажное■, но и евангельское, неотделимое от слов: ⌠Отец мой небесный!■ Земля √ мистическое место, данное Богом человеку для жизни, принимающее скорбное тело человеческое по смерти.

По-земному, мать порождает сынов и уходит сама.

Родина √ порождает сынов, они уходят, она же остается, по земным меркам, √ вечно. И уже по этой причине в Родине человек подсознательно видит свое воплощенное желание продлить жизнь собственной матери, обрести мир, надежду и божественно-младенческое ощущение материнского лона, в котором √ покой и защита. Это уровень √ чаемого и должного, тогда как наличный русский мир стоит перед тобой как задача. В главном √ духовная и мистическая, в частном и реальном √ трудническая, воинская, стоическая┘

 

Прощайте, друзья! Расставаться пора.

Вы выбрали звонкое завтра.

А мне достается глухое вчера,

Я с ним остаюсь безвозвратно.

 

Нас грудью вскормила Священная Русь┘

Вы выбрали свет и свободу.

А я с разоренной страной остаюсь,

Мой Китеж уходит под воду.

 

Я вас никогда не смогу разлюбить,

Куда б далеко ни заплыли.

И буду в затопленный колокол бить,

Чтоб вы не забыли, кем были.

 

Господь нас не выдаст, и боров не съест,

Когда в суете канительной

Сверкнет православного Китежа свет,

Как Родины крестик нательный.

 

И Китеж всплывет из былинных глубин,

Взметнув Сетлояровы воды.

И скажет: ⌠Я тоже свободу любил,

Но Родина выше свободы!■

 

Любопытно, что в стихотворении, где четко рисуется некая картина, как будто совсем нет цветовой гаммы. Как мы уже говорили, цвет для Семичева √ сфера очень экономного использования. ⌠Сверкнет православного Китежа крест, // Как Родины крестик нательный┘■ Тут образно, неявно, небуквально показан золотой цвет √ цвет иконного фона, иконного неба. И сразу же ассоциативно в сознание вплывает белый цвет нательной рубахи. Это цвета любимого мира, традиционного, который стоит на смертном рубеже. На языке настоящего времени он обозначен как ⌠глухое вчера■, его вытесняет, сживает со свету уверенное в себе ⌠звонкое завтра■. Настоящее время здесь представляется как пограничная черта, бытийная линия, заступив за которую пути назад уже не найти.

В ⌠прекрасном новом мире■ цвет отсутствует. Есть неявное пространство √ ⌠свобода■, неявная прозрачность-освещенность √ ⌠свет■ и мажорный звук √ ⌠звонкое завтра■. Но качеств нет. Тогда как все качественно-ценностные определения-характеристики прикреплены поэтом к Руси: ⌠священная■, ⌠разоренной■, ⌠затопленный■, ⌠православного■, ⌠нательный■, ⌠былинный■ √ они тревожат его сердце, будят память.

⌠Глухое■ √ эпитет из ⌠зоны■ прогресса в сферу традиции.

⌠Канительной■ √ куда более мягкое ответное определение со стороны традиции √ в направлении прогресса.

Это обмен оценками.

Примечательно, что в стихотворении практически нет прямого осуждения поэтом беспамятных адептов ⌠звонкого завтрашнего дня■, но присутствует совершенно неожиданное в таком контексте чувство общего родства:

⌠Нас грудью вскормила Священная Русь┘ // Вы выбрали свет и свободу┘ Я вас никогда не смогу разлюбить, // Куда б далеко ни уплыли. // И буду в затопленный колокол бить, // Чтоб вы не забыли, кем были■.

Тут очевидная √ и очередная √ отсылка к притче о блудном сыне. Важно не разделять общую Родину на ⌠свою■ и ⌠не свою■, не отказывать в любви к ней тому, у кого пока что ⌠нет царя в голове■ и он в слепоте, но не в подлости губит все, к чему прикасается его суетливая рука. Однако бытийный приоритет объявлен поэтом со всей определенностью и ⌠вложен в уста■ Китежа:

⌠Я тоже свободу любил, // Но Родина выше свободы!■

Эта чеканно сформулированная максима есть образ-обозначение краеугольного камня, что лежит в духовном основании России и одновременно √ в сердечном основании корневого русского человека.

⌠Свобода■ в стихотворении очень мягко показана √ но не названа, не определена, не охарактеризована √ как привходящее начало, ⌠умное■. Напротив, Родина высвечивается как начало органичное и сердечное. Уже поэтому можно вспомнить, что ⌠свобода■ была внушена первым людям змеем-искусителем, в то время как укорененность и доверие были им приданы самим Создателем.

Колокольный звук, что идет из-под воды, √ это внятный символ двойного очищения. Колокол √ отгоняет бесов, очищает пространство; вода, освященная крестом, √ исцеляет тело и душу, изгоняет из нее демонов-искусителей. В том же ключе, ⌠звонкость■ √ скорее от ⌠кимвала бряцающего■, от фетиша, от кумира┘

Сегодня, пожалуй, ни у кого из русских поэтов голос, поющий Родину, не звучит столь самозабвенно, как у Евгения Семичева. Многие пишут на эту тему часто и с болью. Но никто √ с таким неизменяемым постоянством, с таким чувством незаживающей раны, с такой художественной убедительностью, внутри которой простота речи естественно сливается с духовной глубиной.

Семичев √ порубежный поэт, как ⌠порубежным■ был в свое время Есенин. Изменилась страна, но Есенин остался любовью в ее соборном сердце. И теперь страна меняется и очень скоро станет почти неузнаваемой. Но рубежное, раневое соответствие поэтического дара живому, с кровью меняющемуся существу, которое принимает новую форму своего бытия и пытается ее как-то обжить, применить к себе, √ это глубокое сердечное соответствие голоса поэта духу страны, кажется, должно остаться и не затеряться с годами.

Но прежде оно должно быть страной узнано, вобрано в себя с дыханием и выдохнуто как единственное признание в любви неувядаемой и родстве √ непресекаемом и неотреченном┘

 

Как полыхнуло октябрем

Во мгле осенней.

Идет с дрожащим фонарем

Сергей Есенин.

 

Среди берез, среди осин √

Родных, плакучих,

Идет и плещет керосин

Очей горючих.

 

А над землей дрожит, горя,

Полоска света √

Зажженная от фонаря

Заря поэта.

 

Какой же нужен Божий дар,

С какою силой,

Чтобы возжечь такой пожар

Неугасимый?

 

Покуда на родной земле

Такие светы,

Не бросят Родину во мгле

Ее поэты.

 

Поэт живет и пишет, вплотную прижавшись к телу мира, - вот тогда он гений. Почти без труда он может в земных пустяках увидеть знак или красоту и показать их черты в слове, соединив с собственной жизнью. Он легко переходит от малого к большому, от сегодняшнего ко вчерашнему, от наглядного к нерукотворному. Эти соизмерения нравственно окрашены его таинственными отношениями с Богом и с родной землей, и в них √ не только почитание и привязанность к этим огромным духовным величинам, но и всматривание в христианское солнце, уже тысячу лет сияющее над Россией.

Безвременье. Смута. Разруха.

А дальше не видно ни зги.

Мне в локоть вцепилась старуха:

⌠Сынок, помоги перейти!■

 

Куда ее, старую, тащит?

Она восклицает: ⌠Прости!

Господь охраняет скорбящих┘

Сынок, помоги перейти!■

 

⌠Да тут и сам черт сломит ногу.

Родимая, не обессудь!..■

Она мне: ⌠Доверимся Богу.

Авось и пройдем как-нибудь■.

 

┘ ⌠Средь тяжких земных бездорожий

Небось и тебе пригожусь┘

Зовут меня Матерью Божьей,

Иду в Православную Русь■.

 

8

Может возникнуть достаточно правомерный вопрос: к чему нам это пунктуальное проникновение в авторскую интонацию, почему нам так важно знать, что именно автор хотел сказать там-то и там-то, отчего мы радуемся, когда уясняем для себя то или иное ⌠темное место■ в стихотворении?

Ответ здесь возможен единственный. Мы заперты в ларце индивидуального существования, наш экзистенциальный мешок плотно перетянут в горловине и сквозь непроницаемую, метафизическую его ткань нам не дано объяснить себя другому в полноте √ лишь только отчасти. Но и тогда нам неведомо со всей точностью, как нас поняли и что о нас узнали наши слушатели и зрители, нас питает лишь надежда на то, что мы говорили, нас слушали и все это не зря, что в том есть изначальный, неизъяснимый для нас смысл┘

И вот когда мы начинаем познавать духовный мир поэта или художника, в нас горит едва ли осознаваемое желанье преодолеть роковой герметизм индивидуального микрокосма, понять другого, хотя бы в чем-то слиться с ним и уже так, пусть маленькой долей, но соединиться с полнотой мира и с полнотой духа. Нас ведет глубоко скрытая в подсознании память об эдемской гармонии, всесвязанности и всепонимании. И здесь уместна и важна высказанная прежде едва ли не боговдохновенная мысль о том, что в глубине своей душа человеческая √ христианка.

И еще одно замечание, к поэту и художнику относящееся в самую первую очередь. Во всех живых чертах мира, его деталях √ форма, мера, красота. Способность видеть красоту, отмечать ее при взгляде вокруг √ очевидно свойство лишь человека. Способность к красоте есть божественный дар. И пытаясь переиначить это глубинное человеческое качество √ естественное по высшему, бытийному счету √ на собственный, произвольный, нарочитый, условный лад, человек теряет свое таинственное богоподобие, тихо возвращаясь к поистине страшному мигу ⌠до-красоты■. Там √ потеря формы, меры, интуитивного ощущения гармонии и, в конечном итоге, √ самой жизни.

Песнопевец живет ⌠на краю■ мира √ так он чувствует себя, видя, как вокруг размываются ясные линии, замутняется прозрачность бытия, пространство сужается и становится тесным, время убыстряет свой ход и приближается мистически грозный последний час земной истории. Это чувствование, почти знание делает его фигуру трагичной и одинокой.

⌠И шестикрылый серафим на перепутье мне явился■, √ пушкинский образ певца, вдохновленного небесной силой, знаком каждому. Он величав и отвлечен от деталей, он, кажется, грозен и почти что надчеловечен.

На дворе иной век, на устах другая речь, но высокое предстояние русского песнопевца √ все то же. Вот только сегодня вокруг куда страшнее, чем вчера.

┘Бескрайние русские дали √

Погибельной пропасти край.

 

Мир грешный давно б завалился

В провал огнедышащих вод,

Когда б на краю не толпился

Пропащий мой русский народ.

 

Эти слова да услышит ⌠ухо мира■, они сказаны для него и пронизаны горьким стоицизмом, в них дышит мысль о русском предназначении. Но есть и другое признание, которое мы соотнесем с библейским: ⌠зане крепка яко смерть любовь■. Последнее признание √ которое однажды и навсегда √ русского песнопевца в любви к своей Родине:

 

Если жить нам с тобой не судьба,

Во всю смерть распахни мне объятья.

 

Упаду головой на восток,

А на запад √ стопами босыми.

И сгорю, как осенний листок

На дрожащей ладони России.

 

И это, пожалуй, все о Евгении Семичеве, странном русском поэте жестокого века.

Но закончим мы наши размышления словами чеховского простеца. По-Семичеву √ ⌠Горемыки, простолюдины, // Сердцевина земли родной■. И потому √ здесь нет противоречия.

⌠Жизнь долгая, √ будет еще и хорошего и дурного, всего будет. Велика матушка Россия!■

 

Проголосуйте
за это произведение

Русский переплет


Rambler's Top100