TopList Яндекс цитирования
Русский переплет
Портал | Содержание | О нас | Авторам | Новости | Первая десятка | Дискуссионный клуб | Научный форум
-->
Первая десятка "Русского переплета"
Темы дня:

Ещё многих дураков радует бравое слово: революция!

| Обращение к Дмитрию Олеговичу Рогозину по теме "космические угрозы": как сделать систему предупреждения? | Кому давать гранты или сколько в России молодых ученых?
Rambler's Top100
Проголосуйте
за это произведение

 Роман и повести
15 декабря 2006 года

Андрей Кутц

 

Час ИКС

Повесть

1

Телеграмма от отца пришла в самый неблагоприятный момент. Контракт уже был на мази, оставалось только провести самые последние переговоры и приступать к работе. Людмила хоть и твердила все время, что Федор Николаевич зажимает ее инициативу, теперь боялась взять эту инициативу на себя. Остальные и подавно были не пригодны для ответственного дела. Евгений вообще без Людмилы ничего сам предпринять не умел, а Артур двух слов подряд вряд ли скажет даже за большие деньги. Только он сам - Федор Николаевич - держал в руках все нити переговорного процесса. Он уже досконально знал, чего боится Чернышев, чего исподволь хочет, и на что ни за какие пряники не пойдет, поэтому только ему было понятно, где загодя нужно подстраховаться, где соврать, а где и правду сказать. Федор Николаевич умел убеждать людей. Этому искусству его нигде не учили, само как-то выросло. Он сам считал себя если не гением, то, во всяком случае, очень способным человеком в плане бизнеса. И, надо отдать ему должное, так оно на самом деле и было, несмотря на его тридцать с небольшим лет. Больших денег он пока не заработал своими способностями, но создал тот задел, который стоил немалого.

Не уехать было нельзя. Хотя в телеграмме только одно слово: "Приезжай", но, зная отца, можно догадаться, что просто "приезжай" на самом деле обозначает "срочно приезжай" и уж тем более не допускались никакие отговорки. Последний раз Федор Николаевич видел отца вот уж почти два года назад. Не потому, что он был такой нехороший сын, а потому что отец сам так устроил их отношения и, кажется, нисколько не жалел о том. Впрочем, Федор Николаевич тоже от этого много не страдал.

- Вечно у тебя так. Если в атаку, то или золотуха, или понос, - в этом упреке была вся Людмила с ее армейским юмором и открытой неприязнью ко всему, что было не по ней.

- Ты бы выраженьица выбирала. Отец он мне все-таки, а не собутыльник.

- Понимаю, что отец. Просто очень не к стати. Ума не приложу, как я буду с этими хмырями общаться.

- Вежливо, Людмила. Вежливо. Главное выбирать выражения. С ними особенно придется поднапрячь себя.

- Когда твой поезд отправляется?

- Через три часа.

- Тогда давай по быстрому объясняй, пока я еще не очень разозлилась. Я когда злюсь, то очень плохо соображаю.

- А разве бывает такое состояние у тебя, чтобы ты не злилась?

- Я, между прочим, хамить тоже умею. Может быть, даже лучше чем ты.

- Не сомневаюсь.

Переговоры были назначены на завтра в полдень. Перенести их даже на одни сутки было нельзя, потому что Чернышев послезавтра уезжал на несколько дней в Лондон. Через несколько дней могло случиться что угодно. Чернышев человек легко убеждаемый, но так же легко и разубеждаемый. Брать его надо было тепленьким, пока он еще думал, что ему свалился на голову рекордного размера алмаз. Когда он поймет, что этот алмаз требует, по крайней мере, еще три его цены для огранки и обрамления, будет поздно созывать переговоры. Если же убедить его завтра, то дело завертится, нужно будет только успевать подбрасывать ему периодически платежные документы и снимать со счетов деньги. Очень жаль, что в такой ответственный момент приходится уезжать. Доверять Людмиле такое ответственное дело очень опасно, но ничего другого Федор Николаевич придумать не мог.

- Значит так, Люда, слушай внимательно, а лучше записывай, чтобы ничего не забыть.

- Вот еще.

- Перво-наперво, запомни, что Чернышев большой перестраховщик. Поэтому ни в коем случае не смей при нем сомневаться ни в чем. Не смей говорить слова "может быть" или "наверно". Вариант у нас один на все случаи жизни - полная победа. Ты и ему должна втемяшить эту уверенность. Понятно?

Людмила покорно кивнула. Федор Николаевич посмотрел на нее внимательно.

- Ну, давай, рожай быстрее, цигель идет, чего уставился, - не выдержала она.

Федор Николаевич улыбнулся. Все-таки этого шарма от нее не отнять ни в какой обстановке.

- Следующий момент. Не вздумай надевать на себя свои дурацкие балахоны, и уж не дай бог тебе напялить свои пошлые бриллианты. Они тебя, во-первых, мало украшают, а во-вторых, Чернышева такая вычурность может насторожить. Я не знаю, как у него со вкусом, но с чувством меры у него кажется все в порядке. Даже больше того. Сам он одевается далеко не от Кардена. Хотя заместитель его, Антон Павлович, тот как раз наоборот. Но о нем разговор отдельный.

Людмила не произнесла ни слова в ответ. Съела и "дурацкие балахоны" и "пошлые бриллианты". В другое время, как минимум запустила бы нецензурным словечком. По всей видимости, она на самом деле максимально сосредоточилась.

- Дальше по списку. Тебе нужно произвести впечатление человека, полностью погруженного в этот проект и отдающего ему самое себя без остатка. Причесаться конечно надо, но лучше не поспать эту ночь, чтобы вид был усталый, глаза красные. В общем, ты понимаешь. Не вздумай с ними кокетничать. Во время серьезного разговора Чернышев на такие штуки не клеится. Когда все подпишут, тогда можешь кокетничать, сколько твоей душе...

- Жду, не дождусь. Я бы еще с этими пендюками...

- Не перебивай. Слушай дальше. Почаще произноси всякие экономические термины типа "рентабельность" или "налог с оборота". Мне кажется, что я на него произвел впечатление именно этим. Но не переусердствуй. У Антона Павловича, его заместителя, экономическое образование, правда, экономическое по швейному производству, но все равно с основными терминами он знаком. Теперь следующий важный момент. Если Антон Павлович тоже будет присутствовать на переговорах, а это скорее всего так и будет, не вздумай игнорировать его или оттирать от разговора. Он мужик очень обидчивый, при этом очень въедливый и занудливый. Так что, это для тебя, наверно, будет самое трудное. И уж не вздумай, конечно, его подковыривать твоими солдатскими шуточками. Чернышев его мнение ценит и ни одну резолюцию без его согласия не подпишет. Антону Павловичу можешь даже пару раз улыбнуться. Главное запомни, как его зовут - Антон Павлович, как Чехова. Он такой слащавый красавчик, с ямочкой на подбородке, каких ты больше всего не любишь, так что не ошибешься. И теперь последнее. Одолжи мне десятку до послезавтра, в крайнем случае, до понедельника.

- Ты что до понедельника собираешься удрать?! - недовольно воскликнула Людмила.

- Мало ли что.

- Даже не мечтай. Приедешь позже пятницы, можешь сюда и не появляться.

 

Поздно ночью, когда Людмила, изрядно наволновавшись и накурившись до тошноты, наконец, заснула, в ее квартире, которую она снимала за сто долларов в месяц, задребезжал телефон.

- Это ты? - сквозь треск раздался очень знакомый, но искаженный помехами голос.

- Ну.

- Волнуешься? - спросил Федор Николаевич.

- Совсем спятил?! Нашел время интересоваться. Ты где?

- Да тут станция какая-то. Стоим десять минут. Я просто вспомнил важную вещь, решил позвонить. Насчет суммы же мы с тобой не говорили. Соглашайся на любую сумму. В крайнем случае...

В этот момент оборвалась связь и пошли короткие гудки.

- Это он? - спросил вылезший из-под одеяла Евгений.

Он включил лампу и смотрел на Людмилу сонными сплющенными глазами.

- Он, он, кто же еще. Спи, давай. Ты еще будешь вопросы задавать, - ворчала Людмила пока укладывалась по новой.

Настроение было у нее препаршивое. Начиналась нервная лихорадка, которую Людмила обычно сбивала хорошей порцией спиртного, но сейчас пить никак нельзя - завтра важные переговоры.

Это было уже не первое дело, которое она начинала вместе с Федором Николаевичем. Пять лет назад они пытались наладить издание деловой газеты. Нашли деньги, думали, что очень быстро разбогатеют. Но деньги кончились еще быстрее, а газета так и не стала популярной. Потом к ним присоединился Евгений, и они стали делать базу данных по банковским компроматам. Денег им тоже не хватило, к тому же пришлось скрываться от налоговой полиции и кредиторов. И хотя приобрели они огромный опыт, но и натерпелись с избытком всяких неприятностей. Потом было еще одно дельце, о котором даже вспоминать не хочется. В общем, все без толку. И всегда Федор Николаевич вылезал на полкорпуса вперед нее, представлялся всюду начальником, хотя работали они всегда поровну без какой-либо субординации. Людмиле же казалось, что она больше заслуживала быть первой. Ее очень раздражало быть вечно на вторых позициях. С какой стати, думала она. Я тоже имею право - это было ее любимое выражение. Болезненное самолюбие не успокаивалось ни на минуту. Все время казалось, что Федор Николаевич хочет снова обойти ее на повороте. Вот и злилась она на него по любому поводу и без повода. Дня у них не проходило без ругани. Федор Николаевич уже много раз серьезно думал о том, что пора им с Людмилой расстаться. "В конце-то концов, - говорил он самому себе, - почему эта женщина, с которой у меня нет никаких интимных отношений, разговаривает со мной в таком возмутительном тоне, а я все это выслушиваю каждый день". Но приходило завтра, и все начиналось сначала. То ли у Федора Николаевича не хватало духа окончательно разругаться, то ли он уже не представлял своего дела без Людмилы.

Людмила и сама понимала, что она не сахар. Она так и говорила Федору Николаевичу: "Да, у меня амбиции, а ты мужчина, мог бы и уступить. Другие же уступают".

- Это ты Евгения имеешь ввиду? - ехидничал в ответ Федор Николаевич.

Людмила очень сердилась на эти намеки, хотя все вокруг знали, что Евгений у нее частенько ночует. Правда, никто не хотел верить, что у них там происходит что-то большее, чем просто сон.

А хоть бы и Евгений, мысленно отвечала она воображаемому Федору Николаевичу. Тебе какое дело, с кем я время провожу. Евгений, по крайней мере, человек понимающий. Ему, по крайней мере, скажешь - спи сейчас же, он тут же отвернулся к стеночке и сопит в две дырочки. А тебе слова лишнего не скажи, тут же в ножи. Все норовишь начальственность свою лишний раз показать. Тоже мне Руперт Мердок.

Сон был окончательно испорчен. До самого звонка будильника Людмила мысленно ругалась с Федором Николаевичем и утро встретила с таким свирепым выражением лица, что Евгений не рискнул даже слова произнести.

 

Доверенные ей переговоры Людмила, конечно же, провалила. Двухчасовые нравоучения Федора Николаевича пошли коту под хвост. Бряцая теми самыми пошлыми бриллиантами на груди, она уже на двадцатой минуте переговоров поставила на место этого выскочку Антона Павловича, которой был далеко не Чехов, а всего лишь Горохов. Пренеприятный тип оказался. "Еще перед такими пендюками я не заискивала", - подумала Людмила, как только переступила порог кабинета Чернышева.

- Послушайте, - сказала она Антону Павловичу после того, как он в очередной раз что-то вякнул насчет инвестиционного риска, - у меня такое впечатление сложилось, что вам очень хочется показать себя умнее меня.

Антон Павлович сначала оторопел, а потом обиженно зашевелил ноздрями.

- Я деловой человек, поэтому мои подозрения вполне объяснимы. Это моя работа. И замечания я всегда делаю по существу, а не просто так, - сказал он.

- По существу? Лезете все время со своими вопросиками поперед батьки в пекло, а сами еще ничего даже не поняли. Это называется по существу? У вас конкретные претензии есть или у вас цель такая - создать обо мне плохое впечатление?

- Ничего я не хочу создавать, вы сами создаете. Я дипломированный экономист, и когда при мне доход называют прибылью...

- Знаем мы, какой вы дипломированный экономист. По швейным машинкам вы экономист. Или насчет придирок вы экономист? При чем здесь доход или прибыль?

- Ну, знаете ли. Такая элементарщина и ребенку известна.

- Не пытайтесь меня унизить, пожалуйста. Я с этим проектом скоро молочницу заработаю (Чернышев при слове "молочница" смущенно щелкнул кнопочкой шариковой ручки). Ведь вы же прекрасно поняли, что я хотела сказать прибыль, а не доход. К чему тогда этот выпендреж. И вы поняли, - она перевела требовательный взгляд на Чернышева, который был так напряжен лицом, что не понять - то ли он сейчас закричит от возмущения, то ли расхохочется. - Ведь все поняли, скажите честно?

- Поняли, - согласился Чернышев.

Он потупил глаза и скривил губы. Людмила догадалась, что Чернышев еле сдерживает улыбку, и эта гримаса вдохновила ее еще больше.

- А зачем тогда придираться по пустякам? - она снова накинулась на Антона Павловича. - Чтобы перед начальством себя показать?

- Ну, знаете ли.

Антон Павлович поднялся от стола, словно хотел сказать этим: "Хватит, моя милая. Поищите себе других дураков". Однако Чернышев его не поддержал. Он уже совладал со своим лицом и больше не делал неопределенных гримас, но и решительных телодвижений тоже не совершал. Он как будто размышлял о чем-то совсем не касающемся этих переговоров.

- Любое дело требует определенного такта, - сказал Антон Павлович.

- Причем здесь такт? - все также резко отвечала ему Людмила. - Зачем нужен какой-то там такт, когда объясняешь очевидные вещи. Я с этим проектом уже полгода и сплю, и ем, и в туалет хожу...

- Мы это уже слышали.

- Снова перебиваете. У вас профессия такая - перебивать?

Больше Антон Павлович не встревал. Он коварно молчал и не смотрел в разложенные на столе бумаги. Людмила тоже перестала на него обращать внимание и весь напор перекинула на Чернышева.

Чернышев, кажется, боялся ей возражать. Он только изредка поддакивал и уводил глаза от настырного взгляда этой наглой девицы неопределенного возраста.

- Конечно, резон в этом есть, - сказал он, когда Людмила перестала говорить и демонстративно бросила карандаш на стол. - Есть, конечно, резон. Но вопрос в том, что деньги в это вкладываю я, причем немалые...

- Разве это деньги, - хмыкнула Людмила, - Разве для вас это деньги. Всего каких-то двести тысяч.

Она хотела польстить. Впервые за это время она хотела им польстить. Но Чернышев с заместителем вдруг вылупились на нее, будто она прямо тут, перед ними сняла блузку.

- Извините нас, мадам, но с вашим боссом у нас шел разговор о пятидесяти тысячах, - выдавил, наконец, Антон Павлович.

- Во-первых, не мадам, а мадмуазель, - тут же разъярилась Людмила. - Во-вторых, Федор Николаевич мне не босс, а партнер. Деловой партнер. А в-третьих, за пятьдесят тысяч сегодня даже пирожками торговать не начнешь.

- Вы меня, конечно, простите, - вмешался Чернышев. - Я вот на этом самом месте слышал от него цифру пятьдесят. Это странно с вашей стороны. Это очень странно.

- Значит, я, по-вашему, вру? Очень хорошо.

Она стала судорожно собирать бумаги со стола. Какой-то мелкий предмет - кажется, карандаш, - покатился и свалился на пол.

- Мне вам больше нечего сказать. Господа.

- И нам пока тоже нечего сказать, - радостно ответил Антон Павлович.

- Но учтите, - Людмила обернулась уже у самой двери, - срок вам до следующего понедельника. Во вторник я с этими бумагами пойду к другим людям, которые нас уже давно ждут. Например, к Смолянскому.

Дверь закрылась. Чернышев с заместителем уставились друг на друга, почти не мигая.

- М-да. Вот вам и мадмуазель.

- Какой-то тайфун в чулках.

- И с фальшивыми бриллиантами.

- Я в одно мгновение даже подумал, что она влепит мне по физиономии.

Лицо Чернышева сморщилось. Он будто заплакать хотел. Бесцветные глаза под очками заблестели и сузились. По голому яйцевидному черепу одна за другой часто-часто выстроились морщины. Он хотел зажать рот ладонью, но не успел и, наконец, сделал то, что хотел сделать уже давно - расхохотался. Только что вроде бы за столом сидел черствый человек-ящерица, с неприступными, бесстрастными глазами, но в одно мгновение наружу показался вполне чувственный, очень смешливый и оттого вполне симпатичный пожилой мужчина.

"Ничего, ничего, - успокаивала себя Людмила по пути к метро, - как миленькие согласятся. Или я не стратег. Или я ничего в этом не кумекаю. И до чего же противные мужики бывают. Этот яйцеголовый с безбровыми глазами мог бы с успехом в кино сниматься. А шакаленок его напудренный, явно педераст. Сидел бы себе машинки швейные переучитывал. Так нет же, туда же. Бизьнесьмен из Мариуполя. И черт с ними, если не согласятся. Это даже хорошо, если не согласятся. С такими пендюками вместе работать, себя не уважать".

Она так и сказала Федору Николаевичу, когда он вернулся: "С такими пендюками работать, себя не уважать".

Федор Николаевич приехал уставший и какой-то растерянный. Он завалился в квартиру Людмилы, в которой у них было что-то вроде штаба, под вечер прямо с вокзала. В руках он держал обшарпанный рыжий чемодан, каких уже давно нигде не производят. Это чемодан отец зачем-то передал Федору Николаевичу. Он сказал, что там "его труды", что их надо сохранить, что это "твое наследство". Федор Николаевич не стал ему перечить, потому что не хотел обострять и без того не простые отношения с отцом.

- Это что у тебя за реликвия такая, - насмешкой встретила его Людмила.

- Ничего, - сухо ответил он и сел на диван. - Рассказывай.

- Что?

- Анекдоты.

- А ты не хами. Я тоже умею. Тебя там не накормили, что ли? Чего ты зубами скрипишь с порога.

- Люда, давай не будем накалять обстановку. Рассказывай.

Она рассказала. Себя постаралась показать супер-дипломатичной, а Чернышева и его заместителя совсем с обратной стороны.

- Ничего страшного, - сказала она в конце, - с такими пендюками работать, себя не уважать.

- Так, - Федор Николаевич резко встал, начал застегивать пальто.

Евгений и Артур тоже были здесь. Евгений забился от испуга в угол, Артур курил, глядя в окно, якобы совершенно не прислушиваясь, о чем там разговор идет.

- Скажи, Люда, я хотя бы раз обмолвился такой цифрой как двести? - сквозь зубы спросил Федор Николаевич.

- Это тактика такая. Проси больше, получишь хоть что-нибудь.

- Какая к черту тактика! - заорал Федор Николаевич. - Ты же все дело завалила. Я этого Чернышева три месяца искал, потом еще месяц не мог попасть к нему на прием. А ты одним дурацким словом, одним своим идиотским капризом все дело завалила.

- Не ори на меня! - в ответ заорала она и выпучила маленькие невзрачные глаза. - Я тоже орать умею. Если у тебя там что-то стряслось, то никто в этом не виноват.

Федор Николаевич еще что-то сказал, но никто не услышал. Он только губами пошевелил, схватил чемодан и ушел. Но через минуту снова вернулся, что бы сказать только:

- Считай, что ты уволена.

Людмила бросилась к двери и выкрикнула в пространство лестничной клетки:

- Считай, что ты сам уволен. Тоже мне начальник нашелся.

Потом она ушла на кухню. Евгений на цыпочках пошел за ней. Людмила стояла у зажженной газовой плиты и всхлипывала. Ее редко можно было застать плачущей. Евгений и сам чуть не расплакался, растрогавшись от такой картины. Он прикоснулся к ее плечу.

- Не расстраивайся, пожалуйста. Все обойдется. Ты же на самом деле не виновата. Ты сделала все как лучше. А он не понял.

Людмила отмахнулась от него и краем рукава проехалась по мокрым глазам. Потом громко высморкалась для уверенности.

- Еще посмотрим, кто уволен, - всхлипнула она. - Сейчас замок на двери сменю. Фиг, он завтра сюда попадет.

- Не бери в голову.

- А куда это брать? В печень?

В это время на кухню зашел Артур, ни на кого не посмотрел, достал стакан, налил воды и выпил, шумно глотая.

- А ты чего ухмыляешься? - грозно сказала в его сторону Людмила.

- Я, что ли? - спросил Артур, не глядя на нее.

- Ты, ты. Злорадствуешь? Не очень-то надейся надолго здесь задержаться. Считай, что ты тоже уволен.

Артур пожал плечами, тряхнул своими длинными, засаленными волосами, поставил стакан на место и раскачивающейся походкой ковбоя, громыхая металлическими нашлепками, кнопками и коваными каблуками, направился к выходу.

- Вот и вали отседава по добру по здорову, пока я еще сковородку в руки не взяла, - вслед крикнула Людмила.

Артур сдернул с вешалки свою кожаную куртку и ушел, не сказав ни слова в ответ.

- И с такими людьми я связала свою судьбу. Одни уроды кругом, - не могла успокоиться она.

- И я?

- Ты не урод. Ты дебилушка, - вздохнула Людмила. - Зажми уши. Сейчас начнется.

- Что начнется?

За окном взревел мотор мотоцикла.

 

Федор Николаевич пока ехал в трамвае, убеждал себя, что теперь настал, наконец, тот момент, когда он может с чистой совестью разорвать с Людмилой. "Я вовсе не обязан терпеть все это. Нас абсолютно ничто не связывает. Подумаешь, один год проучились вместе в институте. Что ж мне теперь всю жизнь выслушивать оскорбления и терпеть ее хамство", - думал он, сопротивляясь многочисленным локтям, упирающимся ему и в спину, и в бока, и в грудь. Тяжелый отцовский чемодан все время тянул к низу, но поставить его на пол не было никакой возможности - кругом ноги и сумки.

Когда Федор Николаевич пришел домой, то уже определенно знал, что будет делать дальше - пребывать долго в подавленном настроении было не в его правилах. Главное - четко видеть перед собой цель. И никаких угрызений совести. Одна только цель должна оправдывать все. Людмила сама виновата, и уж конечно же на его месте она поступила бы также.

Во-первых, надо выпить водки для приведения всех чувств в состояние равновесия и для уничтожения оставшихся ростков сомнения. А потом я позвоню Чернышеву. Хотя Чернышеву не получится, потому что Чернышев сейчас в Лондоне. Тогда я позвоню Антону Павловичу и все ему объясню. Я скажу ему, что вполне с ним согласен, что Людмила вела себя недопустимым образом, что называть такую немыслимую цифру ее не уполномочивал никто, что она вообразила себя невесть кем, что если для дела понадобится, я сегодня же прогоню ее - рука не дрогнет, не сомневайтесь.

Он так и сделал - не снимая пальто, прошел на кухню, открыл холодильник, налил пятьдесят граммов водки, отрезал кружок колбасы и уже поднес рюмку к губам, когда зазвонил телефон.

- Наконец-то я вас нашел, - услышал он голос Антона Павловича. - Я вас целый день ищу и нигде найти не могу. Как съездили к родителю?

- Так себе, - ответил растерявшийся от неожиданности Федор Николаевич.

Он не сразу даже понял, кто это говорит, и так и стоял с рюмкой на уровне рта в одной руке, с колбасой в другой, и с телефонной трубкой, зажатой на манер скрипки между ухом и плечом.

- Что-то случилось? - изобразил беспокойство в голосе Антон Павлович. - Может быть, лекарства какие-нибудь требуются? Вы не стесняйтесь, говорите. У меня есть кое-какие связи.

- Нет, нет, ничего не надо. Лекарства здесь не помогут. Здесь совсем другое. Мне вообще не хочется вас загружать своими проблемами. Так что, давайте лучше о другом поговорим. Людмила мне все рассказала, и я как раз собирался вам позвонить, чтобы...

- Да, да и я о том же хочу поговорить с вами. Давайте встретимся в каком-нибудь ресторанчике и поговорим. Я обещаю замечательную кухню, а вы пообещайте, что не откажетесь.

Значит, не все еще потеряно, обрадовался Федор Николаевич, значит еще можно договориться. Иначе, зачем все эти маневры с лекарствами и рестораном.

- Вы уж извините ее, пожалуйста, - продолжал говорить Федор Николаевич, как будто и не слышал ничего про ресторан, - она женщина чересчур импульсивная...

Антон Павлович расхохотался.

- Да, я это заметил. Чересчур и даже больше. Тем не менее, Чернышеву она очень понравилась. Можно даже сказать, что, благодаря ей, он согласился профинансировать ваш проект. Мало того, он согласился профинансировать на все двести тысяч.

У Федора Николаевича перехватило дыхание.

- Согласился?

- Приезжайте скорее, я все вам расскажу. Жду вас через полчаса в "Золотом петушке".

Федор Николаевич положил трубку на рычаги и несколько секунд стоял неподвижно, глядя широко раскрытыми глазами в одну точку.

- Я же никогда не рассчитывал на такую сумму, - прошептал он. - Это же.

Хотелось подпрыгнуть и закричать, но Федор Николаевич просто застонал от счастья и сел на стул, выплеснув из рюмки водку прямо себе на брюки. Даже в самых своих смелых планах он никогда не предполагал такую цифру. Ерунда какая-то получается. Самое ужасное, что Людмила оказалась права. Теперь к ней на драной козе не подъедешь. Но двести тысяч. Двести!!! За такие деньги можно и извиниться перед ней. Можно даже на колени встать.

 

Они с Антоном Павловичем здорово выпили в тот вечер в "Золотом петушке". Заместитель Чернышева оказался на этот счет очень могучим мужиком, хотя по его пижонскому виду не скажешь. Антон Павлович говорил почти без перерыва и то и дело подливал вино в бокалы, которые пустели на глазах. Федор Николаевич от счастья потерял чувство меры.

Потом грянула музыка, и полураздетые юноша и девушка на небольшой эстраде энергично запели под латиноамериканские мотивы. В этом шуме слова Антона Павловича еле доходили до ушей Федора Николаевича, а витиеватый смысл их не доходил и подавно. Несколько раз была произнесена фраза "когда наступит час ИКС", это Федор Николаевич услышал отчетливо, а все другие слова никак не хотели нанизываться на логическую нить.

- Да, да, конечно, - он только это и произносил весь вечер в ответ и улыбался.

- Мне бы очень хотелось сегодня быть правильно понятым вами. Очень бы хотелось, - сказал Антон Павлович в начале ужина.

- Да, да, конечно, - ответил счастливый Антон Павлович.

У него перед глазами стояла огромная, залитая неоновым светом комната, много компьютеров и много людей вокруг. Люди напряженно всматриваются в мониторы и щелкают по клавишам, а Федор Николаевич из-за стеклянной ширмы наблюдает за этим процессом, который он сам же организовал, настроил и возглавил. Такого успеха еще никогда не было в его довольно насыщенной событиями жизни.

- Чернышев умный человек, - продолжал говорить Антон Павлович, - но он романтик. Я иногда даже думаю, что ему и деньги совсем не нужны. Лишь бы все красиво было. На самом деле это не так, но красота идеи играет очень большую роль в его решении. Когда вы сами пытались ему объяснить на цифрах, он, конечно, загорелся этой идей. Но все же сомнений у него было предостаточно насчет вашего проекта. Он же, как вы наверно успели заместить, большой перестраховщик. Странная композиция - романтик и перестраховщик в одном лице. Но когда вот эта девушка, ваша напарница, с такой энергией стала наваливаться на нас, он не выдержал...

Официант сменил пустую бутылку на полную, убрал пепельницы, поставил на их место чистые. Федор Николаевич и ему улыбнулся счастливо, официант улыбнулся ему в ответ.

- Нет, конечно, я не спорю, что это дело очень интересное и, вероятно, даже полезное. Я сразу для себя так и отметил - это дело интересное. Но и опасное. Я сразу так и отметил - опасное. Очень может быть опасным это дело, если неправильно распорядиться имеющимися силами. Тут без определенного опыта не обойтись. Вот вы профессионал в своем деле, и я профессионал в своей ипостаси. Но я рационалист. Для дела важен только голый расчет, а не эмоции. Никаких эмоций. Это мое кредо.

- Да, да, конечно. Я тоже так всегда думал.

-... И уж конечно совсем некстати и совсем не нужен здесь романтизм. Голый расчет, только он. Потому что, в конце концов, настоящий друг это не тот, кто максимально полезен, а тот, кто минимально опасен. Поверьте мне, я чуть старше вас и знаю, о чем говорю. Надеюсь, вы меня правильно понимаете. Если у нас с вами, то есть лично у вас и лично у меня не будет взаимопонимания, то это дело не только не будет иметь успеха, оно может погубить жизни. Много жизней! Сам же Чернышев, когда поймет, что это дело опасно для него, он сам станет вашим первым врагом. Я согласен, что в процессе работы без разногласий не обойтись, и у нас с вами обязательно будут разногласия. Это же, как Библия, здесь кругом возможны разночтения. Но когда настанет час ИКС, вы и я должны мобилизоваться и действовать в унисон.

К этому моменту Федор Николаевич уже понял, что больше пить ему никак нельзя. К горлу подкатил горячий комок, и даже те немногочисленные слова, которые он все время произносил, стали заплетаться одно за другое. А Антон Павлович продолжал покачивать бутылкой над бокалами и, знай себе, подливал без перерыва.

- Главное, не забывайте про час ИКС. Он обязательно наступит. Я не знаю когда, может быть через год, может быть через пять, но наступит, - сказал Антон Павлович уже на улице, перед тем как сесть в свою машину.

Федор Николаевич держался за дверцу машины и не мог решиться отпустить ее. Казалось, если он сейчас ее отпустит, то никогда уже себя не поймает, так и будет реактивно перемещаться по склизкой зимней улице, биться об углы, как воздушный шарик, из которого резко выдернули нитку.

- Может быть, вас все-таки подвезти? - спросил Антон Павлович с такой же наигранной обеспокоенностью в голосе, с которой он спрашивал про отца.

- Я сам, - отрезал Федор Николаевич и решительно оттолкнул от себя дверь, так что чуть не ударил Антона Павловича по голове.

- Ну, тогда прощайте, - сказал Антон Павлович.

Он сжал ладонь Федора Николаевича и долго держал ее в своей ладони, словно влюбленный на пороге дома, который не может отпустить свою возлюбленную.

"Может быть, он действительно гомик", - подумал Федор Николаевич уже дома, глядя на свою расплывающуюся в зеркале физиономию. Он вспомнил приторную гримасу дружелюбия на лице Антона Павловича, и ему стало не по себе. "Чего он, спрашивается, хотел от меня?"

- Прохиндей, - решил Федор Николаевич и показал себе язык.

Пошатываясь, он долго добирался до своей кровати, на ходу вырывал пуговицы рубашки из петлиц и тщетно пытался сдернуть галстук с шеи.

- Настанет час ИКС. Обязательно настанет. Никто и не сомневается, - бормотал он, ввинчивая себя в одеяло.

Сон сразу не пришел. Сначала все завертелось вокруг, и снова подкатил горячий комок к горлу. Потом вдруг стало очень радостно на душе, еще радостнее, чем в ресторане, а потом неожиданно обдало волной смущения и даже стыда. Он сел на кровати и стал искать на ощупь телефон. "Если я не сделаю этого сейчас, то завтра точно не сделаю", - подбадривал себя Федор Николаевич. Но телефон в темноте в руки не давался. Пальцы нащупывали что угодно - носки, часы, шариковую ручку, расческу, какой-то цилиндрический предмет неизвестного происхождения, но только не телефонную трубку.

 

В два часа ночи в квартире Людмилы раздался звонок.

- Люда, я хочу перед тобой извиниться, - услышала она невнятный голос Федора Николаевича.

- Ты решил теперь каждую ночь мне звонить, чтобы говорить всякие глупости?

- Да, я буду звонить тебе каждую ночь, пока ты меня не простишь и не сменишь тон разговора. Я был не прав. А ты, выходит, была права...

- Выходит? Слушай, ты что пьяный? Ты где так успел нализаться?

- Выпивший, но уже не очень пьяный. То есть совсем, но не очень. Я хотел сказать...

- Хватит, Федор Николаевич, ложись спать. Твое "не очень" даже через трубку воняет. Завтра поговорим...

- Нет, ты скажи...

- Завтра! - рявкнула Людмила и бросила трубку.

- Дура, - бормотал Федор Николаевич, укутываясь в одеяло. - И я же еще должен перед ней извиняться. Где справедливость?

- Вот же пендюк, - сказала Людмила и включила свет.

Евгений сделал вид, что спит.

- Не притворяйся, пожалуйста. Тут пьяные Федоры Николаевичи звонят, а ты притворяешься.

Евгений покорно открыл глаза.

- Прощения, видите ли, просил. Понадобилось ему посреди ночи мое прощение. Как тебе это?

Евгений непонимающе таращил глаза из-под одеяла.

- Вот и я не пойму. На него это не похоже. Он для этого должен быть совсем пьяный. Не совсем, но очень, - усмехнулась она. - В чем тут дело, как ты думаешь?

- А дело в том, что Чернышев согласился все-таки нас профинансировать, - объяснился Федор Николаевич утром.

Выглядел он неважно: лицо помятое, голос охрипший, вокруг глаз круги, движения неуверенные. Они собрались как всегда на квартире Людмилы. Позже пришел Артур. Он молча зашел и сел, как обычно, в углу в кресло, разбросав колени в разные стороны. Казалось, никакие радостные новости, его совсем не радовали.

Людмила, выслушав признание Федора Николаевича, бросила в сторону Евгения победный взгляд. Тот ответил ей понимающей улыбкой.

- Чернышев сам тебе это сказал? - ехидно спросила она.

- Он не мог мне этого сказать, потому что он в Лондоне. Я вчера встречался с Антоном Павловичем.

- Значит, это ты с ним так нализался?

- Не важно. Главное, что деньги на проект будут.

- Кто бы мог подумать. И на каких же условиях они будут нас финансировать.

- Пока не знаю. Какая разница? Хоть на каких за такие деньги.

- Сколько?

- Что сколько?

- Сколько они дают?

- Ну, двести.

- Сколько, сколько?

- Людмила прекрати. Да, твоя взяла. Ты это хотела услышать? Тогда, растопырь уши. Две-сти!

Некрасивое лицо Людмилы расплылось в очень многозначащей улыбке. Такие моменты в ее жизни уже бывали, и можно гарантировать - все они надежно упрятаны в самых сокровенных уголках ее памяти, чтобы много лет позже облегчить ее страдания на смертном одре. Во всяком случае сейчас она больше радовалась тому, что утерла нос этому выскочке, чем тому, что их затея так дорого оценена.

- Моя взяла, потому что это был тонкий расчет, - сказал она, чеканя каждое слово. - Мой личный тонкий расчет. Если бы я пошла у тебя на поводу, то сегодня было бы пятьдесят. Пять-десят! Я с самого начала знала, что он струсит. Так вот, выходит, зачем ты звонил посреди ночи со своими глупыми извинениями.

- Людмила, я последний раз говорю, прекрати. В конце концов, это наше общее дело. Никто не должен выпячиваться. Я рад, что получилось по-твоему. Искренне рад. За всех нас рад. А ты все время выпячиваешь себя.

- Да выпячиваюсь, потому что есть, чем выпятиться. А тебе нечем. Ты всюду в этой ситуации в дерьме. Можешь считать, что ты уволен за недальновидность.

- Какая же ты все-таки...

- Какая я, ну какая? Обделался, так уж молчи.

Несколько секунд они свирепо смотрели друг на друга. Федор Николаевич первым попытался взять себя в руки.

- Ради бога, Людмила. Давай не будем сейчас заниматься перетягиванием одеяла. Нужно разрабатывать наш дальнейший план, формировать подробную смету и так далее. Через неделю приедет Чернышев...

- Я просто хочу, чтобы у нас все было на равных, чтобы твое решение никогда не считалось заведомо правильным. Я тоже имею полное право. И, как видишь, у меня иногда это лучше получается.

Артур в углу громко хмыкнул и заелозил коваными ботинками по полу. Людмила резко повернула голову в его сторону и выстрелила гневным взглядом, но ничего не сказала.

- Ты имеешь полное право, - по слогам вымолвил Федор Николаевич. - Никто твоего права у тебя отнимать не собирается.

- Только поласковее это надо произносить, поласковее.

Федор Николаевич закрыл глаза. Сначала он подумал, что сейчас взорвется. Уже подобралась из сердца к самому горлу взрывная волна. Потом ему показалось, что он контролирует себя и ничего такого не случится. Но в последнее мгновение взрыв все-таки произошел.

- Надоело! - заорал он и шмякнул о пол что-то, что до этого момента все время теребил пальцами (это "что-то" рассыпалось по полу мелкими фрагментами). - Хватит!

Он ушел, хлопнув дверью так, что где-то на нижнем этаже залаяла собака.

- А ты чего расселся здесь? Беги за своим хозяином, прихлебатель, - тут же накинулась Людмила на Артура, когда прекратилась вибрация в ушах и во всем доме.

- Полегче насчет прихлебателя, - спокойно сказал Артур, - А то...

- А то что? Ну, что а то?

Артур снова хмыкнул, встал и тоже ушел. Через пару минут за окном оглушительно заревел мотор мотоцикла.

Евгений испуганно смотрел на Людмилу и боялся сказать слово. Она села в кресло и поджала под себя ноги. Самое противное, что она чувствовала себя виноватой.

- Ладно, побрыкались и хватит, - сказала она вечером Федору Николаевичу по телефону, - Считай, что я тоже была не совсем права и тоже должна принести свои извинения. Но и ты...

- Ты извиняться позвонила или снова права качать будешь? Давай не будем начинать.

- Давай, - согласилась она.

Чернышев приехал на два дня раньше, чем его ждали. Они собрались в его кабинете - Чернышев с Антоном Павловичем, Федор Николаевич, Людмила и Евгений. Артура не взяли чтобы не испортить обедни.

- Он у нас без году неделя. Нечего ему там делать. Не заслужил еще такого доверия, - решительно сказала Людмила, перед тем, как отправиться на встречу.

Федор Николаевич усмехнулся.

- Какого тебе надо доверия, и каким образом надо умудриться заслужить твое доверие?

- Ты на что намекаешь?

- Ни на что.

- Нет, ты не юли. Ты в чем таком меня уличить все время хочешь?

- Давай не будем из пустого в порожнее переливать, смешно ей богу. Не хочешь его брать, значит, не будем его брать. Хотя я в толк не возьму, почему. Он тебе в чем-то когда-то помешал? За что ты его так? В меру неопрятен, в меру хамоват и торс мужественный. В твоем вроде бы вкусе...

- Опять намекаешь! Сейчас вообще никуда не пойду.

- Ну, все, хватит цепляться за слова!

- А ты не ори на меня! Тоже взял моду чуть что орать! Я сама могу орать еще как!!!

На встречу они опоздали на десять минут. Чернышев с Антоном Павловичем терпеливо их ждали. Чернышев сидел за столом, а Антон Павлович стоял рядом с ним, как на доисторическом фото зажиточной крестьянской семьи. В такой позе они их и застали. Чернышев дружелюбно улыбнулся Людмиле. Антон Павлович вышел им навстречу, чтобы пожать руку Федору Николаевичу и Евгению.

- Антон Павлович вам уже все рассказал. Мне лишь осталось проставить все точки, - начал Чернышев.

- Антон Павлович ничего мне лично не рассказывал, - тут же встряла Людмила. - Так что, пожалуйста, давайте еще раз поподробнее.

Рыбьи глаза Чернышева под очками дрогнули, голый череп порозовел. Он еле сдержал улыбку.

- Хорошо. Антон Павлович, пожалуйста, расскажите Людмиле. м-м. извините, как вас по отчеству?

- Вячеславовна, - охотно ответила она, не смутившись ни на секунду.

- Антон Павлович, расскажите, пожалуйста, Людмиле Вячеславовне все, что мы тут с вами напридумывали.

"Да, да, конечно, как же я позабыл, - подумал Чернышев, - Именно Вячеславовна. Людмила Вячеславовна, рожденная в 1966 году в городе Барнауле в семье потомственного геолога. С Федором Николаевичем познакомилась в институте. Так было написано в досье. Еще там было написано - очень задиристая и взрывная женщина. Не замужем. Как же я мог забыть? С моей-то памятью".

У Чернышева с детства была очень хорошая память. Он практически наизусть мог запомнить целую страницу текста, однажды только ее прочитав. Он помнил это досье до мелочей, хотя читал его не очень внимательно, причем почти месяц назад. Чернышев заказал это досье после первых же переговоров с Федором Николаевичем.

2

Эта история началась в конце января. Первый же визит Федора Николаевича озадачил Чернышева.

- Очень толковый парень. Сразу видно, что он может добиться своего, если звезды не подведут, - заметил он Антону Павловичу. - И задумка у него, как мне кажется, очень оригинальная. А вы что думаете на этот счет?

Антон Павлович пожал плечами.

- Я бы не стал называть ее оригинальной. На Западе такое уже давно практикуется, но там работают настоящие специалисты. А у нас.

- А у нас энтузиасты.

- Энтузиасты, между прочим, задаром работают. А этот, посмотрите, сколько запросил, - он кивнул в сторону синей папки, оставленной Федором Николаевичем.

- Бросьте, Антон Павлович. Для нас это не такие уж большие деньги.

- А риск?

- Любой риск оценивается деньгами, деньги же, как я сказал, для нас не очень большие, поэтому и риск соответственный.

- Но здесь не только деньги. Можно потерять много больше.

- Вы о репутации? Так ведь существует много механизмов, позволяющих не испортить репутацию и в то же время не потерять контроль.

- Не знаю, не знаю.

- То есть вы, Антон Павлович, насколько я вас понимаю, категорически возражаете?

- Не то чтобы категорически, и не то чтобы возражаю. Но я привык смотреть на несколько шагов вперед. В этом же случае мне не удается сделать такой рентген, там сплошная чернота.

Чернышев встал из-за стола, прошелся в задумчивости за спиной своего заместителя из угла в угол кабинета, тронул рукой бронзовые часы, поправил картину на стене.

- А мне все равно эта идея нравится, хотя, конечно, не совсем по нашему профилю, - сказал он.

- Вот именно, что не по нашему.

- К тому же я хорошо знаю себя. Мне поначалу все идеи кажутся гениальными, а утром проснешься, подумаешь-подумаешь и поймешь, что все это ерунда.

- Вот именно, утро вечера мудренее.

- Значит, не советуете?

- Не советую, - решительно ответил Антон Павлович.

Чернышев еще раз прошелся туда-сюда по диагонали кабинета и сел за стол.

- Хорошо, - сказал он, - не будем торопиться с решением. А пока попросите завотделом безопасности собрать сведения на Федора Николаевича.

- На кого?

- На этого молодого человека, который только что был здесь.

- Вы даже запомнили его ФИО?

- У меня хорошая память. Разве вы не знали?

- Я знал. Просто подхалимничаю.

Они улыбнулись друг другу и расстались до следующего утра. Чернышев еще на некоторое время остался в кабинете, чтобы разобраться с бумагами Федора Николаевича, а Антон Павлович пошел в отдел безопасности, чтобы распорядиться насчет досье.

 

Чернышев ценил своего заместителя. Они работали вместе уже несколько лет и понимали друг друга с полуслова. Чернышев знал наверняка, что Антон Павлович будет его отговаривать от этого проекта. Он всегда отговаривал его от разных авантюр и приводил тысячу вполне убедительных доводов. Чернышев с ним вроде бы и соглашался, но вслух этого не высказывал. Он просто говорил: "А мне эта идея нравится". В результате сам же Антон Павлович и находил вполне разумное решение, которое устраивало всех. Ценнейший человек в нашем деле, думал о нем Чернышев. И вообще в нашем деле оптимист и скептик в одной упряжке - это оружие массового поражения, любые проекты можно доводить до логического совершенства, даже самые сумасшедшие проекты. Себя он считал оптимистом.

Антон Павлович же считал своего начальника неисправимым романтиком. Он не любил романтиков. Если бы не я, думал Антон Павлович, эта фирма уже давно загнулась бы и перестала существовать.

Через два дня Чернышеву принесли досье. У них был очень хороший отдел безопасности, очень надежный и расторопный. Чернышев сам набирал этих людей, переманивал их из различных организаций, переплачивал, уговаривал, в результате получился не плохой коллектив.

В досье было написано, что Федор Николаевич родился в таком-то году, в таком-то городе, в семье дипломированного биолога, заработавшего неплохую репутация в научном мире, но в последние годы выжившего из ума на почве религии. Мать Федора Николаевича умерла, когда ему самому было 12 лет. После окончания школы Федор Николаевич уехал из родительского дома в Москву и поступил в геологический институт. Мальчика влекла романтика, или мальчику просто хотелось вырваться из-под родительской опеки. С тех пор у отца в доме он появлялся очень не часто. После армии Федор Николаевич в свой институт не вернулся. Вероятно, пыл романтики у него иссяк. Он устроился работать брокером в одну небольшую фирму, которых тогда пооткрывалось очень много по всей стране. ("Правильно, правильно, мы и сами когда-то с этого начинали", - усмехнулся про себя Чернышев и, замечтавшись, выпустил из внимания несколько строк в досье). В той фирме Федор Николаевич познакомился с Сосновым Виктором Васильевичем (рожденный в 1964 году в городе Москве, образование среднее, совершенно безответственный тип, без особенных пристрастий и устремлений, сейчас находится под следствием по делу о финансовых махинациях). Соснов к тому времени успел сколотить небольшой капитал на игре с ценными бумагами и мечтал открыть свое дело. При этом он хотел попробовать себя на более серьезном поприще чем спекуляции на бирже, но так как особенных увлечений и пристрастий у него не было, то определиться он никак не мог. Ему в этом помог Федор Николаевич. Он предложил издавать малобюджетную, еженедельную газету-дайджест по статьям из иностранной прессы. Соснов принял эту идею на ура. Они бросили свою прежнюю работу, купили несколько компьютеров, наняли профессиональных переводчиков и арендовали пару комнат в редакции одной из загнивающих газет. Соснов взял на себя все расходы, Федор Николаевич - организационные работы. На этом этапе к ним присоединилась Каверина Людмила Вячеславовна, рожденная в 1966 году в городе Барнауле в семье потомственного геолога. Она закончила тот же институт, который бросил Федор Николаевич, и один курс они учились в одной группе. Впоследствии она несколько лет работала в одном геологическом НИИ в Москве, но уволилась из него, как только Федор Николаевич предложил ей работать вместе с ним в новой газете. Очень задиристая и взрывная женщина, не замужем - отмечалось в досье.

Втроем (Федор Николаевич, Соснов и Людмила) они составили костяк этого предприятия и, конечно же, мечтали о славе Максвелла или Руперта Мердока. Однако газета прожила всего пятнадцать недель, было выпущено пятнадцать номеров, деньги Соснова быстро кончились, а никаких поступлений не последовало - ни тебе рекламы, ни подписки. Без гроша в кармане Соснов снова пошел работать на биржу, великодушно оставив Федору Николаевичу все нажитое оборудование.

Сразу после ухода Соснова к Федору Николаевичу и Людмиле присоединился Евгений Степанович Чижов (рожденный в 1970 году в городе Москве, три курса финансовой академии, живет вместе с матерью на улице Обручева, совершенно безвольный тип, находится под гипнотическим влиянием Людмилы Кавериной, отношения с которой очень похожи на близкие. Не смотря на то, что академию он не закончил, имеет глубокие познания в финансовой сфере, напечатал несколько статей в специальных журналах). Федор Николаевич в это время каким-то образом умудрился взять кредит, купил еще несколько компьютеров и оборудование для хранения больших массивов информации. Втроем они решили заняться созданием базы данных, которая включала бы в себя упоминания различных банков в прессе. В основном в учет брались скандальные заметки. В то время на волне гиперинфляции банки плодились как грибы. ("Точно, точно, мы и сами тогда свой банк создали, да только он долго не прожил", - вспомнил Чернышев). Федор Николаевич надеялся, что при такой популярности банковского дела, его база данных будет иметь успех. Они так и назвали свой продукт - "Банковские компроматы", и даже успели выбросить на черный рынок около сотни дискет, но ими заинтересовалась налоговая полиция. Весь тираж был опечатан. Федор Николаевич едва успел снять другую квартиру и перевезти все свое оборудование туда. Его не нашли ни кредиторы, ни налоговая полиция. Людмила же с Евгением вообще не значились в этом деле ни по каким документам, поэтому их и искать не стали.

На целый год Федор Николаевич вышел из поля зрения. Людмила и Евгений в это время занимались мелкой коммерцией. Через год, когда страсти поутихли, они снова объединились, но теперь их было четверо. К ним присоединился Артур Чупров (рожденный в 1974 году в городе Москве, закончил институт радио и электроники, но диплом так и не защитил, потому что был исключен за какую-то серьезную провинность буквально за несколько недель до защиты. Совершенно аскетичный, молчаливый и беспристрастный тип, не признает в жизни ничего кроме компьютеров и своего мотоцикла). Эта четверка стала целыми днями пропадать на квартире Людмилы, выдумывая какие-то новые планы. Соседи несколько раз сигнализировали в милицию, жаловались, что в их квартире бывает шумно и иногда пахнет чем-то паленым. Милиция приходила, но ничего криминального не нашла. Квартира была захламлена старыми газетами и журналами, компьютерами и их запчастями. На вопрос, чем вы тут занимаетесь, Федор Николаевич гневно ответил, что они ведут научные разработки на общественных началах, что научными разработками еще никому заниматься не запрещено, что, в конце концов, денег мы ни у кого не просим и тем более не воруем, так что не мешайте работать. Милиция на них обозлилась, но придираться не стала. Ушли, пригрозив прийти снова.

Еще в досье отдельно был отмечено, что Федор Николаевич - неприхотливый, но довольно амбициозный молодой человек. Он не склонен к роскоши, и деньги для него значат не многое, но важнее этого - уважение и признание окружающих. В свои тридцать с небольшим лет он привык, чтобы его называли по имени отчеству, и очень оскорбляется, когда с ним открыто фамильярничают или пренебрегают его мнением.

 

Чернышев отодвинул от себя досье и подумал: "Способный малый. Хоть и не еврей. Способный и шустрый. Не имел ничего своего и в итоге...".

- А чем он в итоге владеет теперь? - спросил Чернышев у Антона Павловича.

- Кто?

- Наш Федор Николаевич.

- Кое-каким оборудованием для хранения информации, правда, не самым современным. Но не в оборудовании дело, хотя оно довольно дорогое даже по нынешним временам. Самая главная его ценность - это кадры. Сам он, как вы успели увидеть, хороший организатор различных проектов. Людмила в свою очередь служит как бы противовесом его амбициям, кроме того имеет навыки словотворчества, то есть владеет печатным литературным языком, и тоже может организовать дело, правда в несколько иной манере, чем Федор Николаевич. Евгений Чижов - подкован в финансовой теории, может разложить по косточкам любые финансовые потоки и быстро выявить и устранить любые неточности. А Артур Чупров просто талантливый программист, таких программистов во всем мире очень не много. Я, конечно, и сейчас вам не советую этим делом заниматься и финансировать их, но скажу честно, команда у Федора Николаевича довольно сильная. С такой командой можно работать. Поэтому я бы рекомендовал вам просто переманить этих ребят к себе и озадачить их чем-нибудь другим, более соответствующим нашему профилю.

- Но они же ничего не смыслят ни в нефти, ни в торговле ею.

- Этому не долго научиться.

- Нет, Антон Павлович, в этом я с тобой не согласен. Они сильны в том, в чем они сильны, и не надо заставлять корову нести яйца, пусть она попробует дать больше молока.

- Как знаете.

- Значит, вы до сих пор против?

- Против.

Чернышев встал, прошелся из угла в угол, потрогал картину, поправил бронзовые часы.

- Давайте, по крайней мере, пригласим его к себе и поговорим более конкретно. Более детально, что ли, рассмотрим его планы.

Антон Павлович вздохнул.

- Вы здесь начальник, я вам не могу противостоять. Если вы так решили, я сейчас же ему позвоню.

- Ну, сейчас же не надо. Пусть еще чуть-чуть помучаются ожиданием. Хотя передерживать тоже долго нельзя. Вдруг он пойдет с этим проектом еще к кому-нибудь. Например, к Смолянскому. Если Смолянский заинтересуется, то представляешь, против кого он в первую очередь направит эти вилы. А если это дело еще и выгодным будет, и Смолянский начнет получать хотя бы мизерную прибыль, я себе этого никогда не прощу. Так что, давайте не прямо сейчас, но завтра позвоните ему. Он ведь оставил свои координаты?

Вечером, укладываясь спать, Чернышев еще раз пробежался по бумагам Федора Николаевича, подсчитал все минусы и плюсы, увидел, что плюсов все-таки больше, и спокойно уснул. Но утром, как это часто с ним бывало, каждый плюс представился ему увядшим и сморщенным, зато минусы разрослись и налились до голубоватого блеска.

Весь день он продолжал заниматься текущей работой: подписывал документы, отдавал распоряжения руководителям подразделений и даже провел срочное совещание (тогда как раз случился небольшой всплеск биржевых цен), но на заднем плане сознания все равно маячил Федор Николаевич со своей синей папкой.

- Я вот что подумал, - сказал он своему заместителю, когда они остались в кабинете одни, - может быть, все-таки не стоит торопиться с этим делом?

- Вы насчет Охлобыстинского трубопровода?

- Нет, я насчет Федора Николаевича.

- Ах, вот оно что. Вы, слишком близко принимаете это к сердцу, - ответил Антон Павлович. - Мое мнение остается прежним. Я бы не только советовал вам не торопить события, но и вообще прекратил бы все размышления на этот счет. Это мое личное мнение. Вы, в конце концов, начальник, и вольны поступать, как вам покажется нужным.

- Думаете, никаких шансов?

- Шансы-то есть, их даже много. Но...

- Вот же какой вы извилистый, Антон Павлович. Никогда от вас поддержки не дождешься. Нет, чтобы отрезать окончательно, и я бы тогда не мучался и тоже отрезал, так вы еще больше подливаете масла.

Антон Павлович добродушно рассмеялся.

- Да не переживайте вы по таким пустякам. Мы же решили вчера, что стоит послушать Федора Николаевича еще раз. В конце концов, что для вас важнее - это пятидесятитысячное дело завтра или миллиардное дело сегодня?

- Миллиардное сегодня.

- Вот и не загружайте голову мелочью. Давайте думать о крупном. У нас запуск Охлобыстинского трубопровода на носу.

- Мелочь-то она мелочь, но все же..., - Чернышев задумчиво переставил пресс-папье на своем столе, - Ладно. Забудем до завтра про это дело. Так что у нас там из Охлобыстино слышно?

 

На следующий день Федор Николаевич чувствовал себя в этом кабинете уже более уверенно, чем накануне. Он хорошо подготовился, расписал все будущие затраты до копеечки, в противоположной колонке показал прибыль, для наглядности цветным фломастером нарисовал повременные графики того и другого.

- Причем обратите внимание, - Федор Николаевич ткнул тупым концом карандаша в бумаги, - затраты я показал по максимуму, а прибыль минимальную. Так что настоящий эффект наверняка будет еще сильнее.

- Но вы забыли про налоги, - взял слово Антон Павлович, который до этого момента сидел, положив ногу на ногу, несколько в стороне от происходящего, с видом умудренного наблюдателя, с очаровательной улыбкой на лице, - налоги очень быстро съедят всю вашу замечательную прибыль. Материальную продукцию вы не производите, следовательно, на себестоимость относить практически нечего, придется показывать всю эту прибыль де-факто в ваших бухгалтерских отчетах.

- Да, да, Антон Павлович прав, - подхватил Чернышев и пытливо уставился своими рыбьими глазами на Федора Николаевича.

Федор Николаевич посмотрел на них с улыбкой профессора математики, которого только что попытались научить умножать столбиком.

- Господа, - сказал он, выдержав нужную паузу, - вы до сих пор считаете меня мошенником? Думаете, я эту синюю папку в почтовом ящике нашел? Мы уже два месяца назад пришли вот к этим графикам, а все остальное время только тем и занимались, что выискивали всевозможные проколы, которые могут произойти, придумывали всякие нестандартные ситуации. У меня, если вам это интересно знать, есть один человек по имени Евгений, который осязает финансовые потоки так, как мы с вами осязаем жесткость стен. Он гений в своем роде, простите за такое громкое слово. Вот смотрите.

Федор Николаевич выудил из своего портфеля очередную стопку бумаг и разложил на столе.

- Они действительно хорошо подготовились, - сказал Чернышев, когда Федор Николаевич ушел.

- А я вам сразу сказал, что это толковые ребята. Их обязательно нужно к нам переманить. Один Федор Николаевич чего стоит. Выдать такую авантюру за абсолютно беспроигрышное дело и ни разу не сбиться с ритма - такое уметь надо. Талант. Да и Евгений этот хорош. Схема ухода от подоходного налога просто изумительная. Не каждый инспектор почувствует подвох. Но если нарваться на профессионала, то, конечно, весь этот карточный домик тут же рухнет.

- Иными словами, вы хотите сказать, что он вас не убедил? Вы снова против?

Сам Чернышев уже настолько был убежден и очарован Федором Николаевичем, что для него этот вопрос казался почти решенным. Осталось только выяснить, когда и сколько платить. Ему в эту минуту было просто неприятно слышать какие-то слова сомнений из уст своего заместителя. Какие могут быть сомнения? Ведь так красиво придумано.

- Конечно против. И я вам сейчас покажу почему, - ответил Антон Павлович.

Он развернул перед Чернышевым тот же лист бумаги, который несколько минут назад держал в руках Федор Николаевич и ткнул пальцем в одну графу.

- Как вы думаете, на какой счет перекинется этот остаток? Думаете, что вот сюда?

- А куда же?

- Но ведь это строго запрещенная законом проводка! Опытный инспектор сразу поймет, что к чему.

- Разве?

- Вот именно! И весь этот огромный остаток пойдет вот сюда, а налогооблагаемая база увеличится, по крайней мере, вдвое. Вы представляете себе, что это значит?

- Я не знаток всех этих бухгалтерских тонкостей, Антон Павлович, вы же знаете. Но если это действительно так, то что же вы раньше ничего не сказали, когда он сидел здесь перед нами?

- До меня самого это дошло буквально несколько минут назад.

Чернышев так расстроился, будто это в его собственных расчетах нашли неисправимую ошибку. Он несколько раз пересек свой кабинет по диагонали, потом сел, вызвал секретаршу по селектору и заказал два кофе.

- Мне, пожалуйста, чай и обязательно без сахара, - величественно отставив в сторону секретарши указательный палец, заметил Антон Павлович.

- Да, да, конечно, я совсем забыл, что вы кофе не пьете, - стушевался задумчивый Чернышев, - Машенька, пожалуйста, один кофе без сахара и один чай с сахаром. Тебе сколько кусочков, Антон Павлович?

Антон Павлович благосклонно улыбнулся секретарше, та улыбнулась ему в ответ, дескать, не беспокойтесь, я и так поняла, что именно в чай сахара не надо, а в кофе наоборот.

- Значит, вы настоятельно не советуете? - снова спросил Чернышев.

- Я не хочу выглядеть в ваших глазах таким уж ярым консерватором, но мое личное убеждение состоит в том, что ни в коем случае нельзя распыляться по пустякам. Эти пустяки очень отвлекают внимание и расходуют силы. Если уж вам нравится такого рода бизнес, то давайте купим целую газету или журнал. Это конечно тоже не ахти как прибыльно, но, по крайней мере, уважительно и все на поверхности. К тому же и польза немалая бывает.

- Жалко. Очень жалко. Красивая могла бы получиться штучка.

- Красивая, - согласился Антон Павлович.

Машенька принесла на подносе две чашки и удалилась.

Антон Павлович пригубил - чай был приторно сладкий.

- У вас кофе с сахаром? - поморщившись, спросил он.

- А мне все-таки нравятся эти ребята, - Чернышев его не слушал и помешивал в чашке, глядя в сторону окна. - Такой задор. Такая изобретательность.

Антон Павлович отодвинул чашку от себя и обмакнул платочком губы.

- И мне они тоже нравятся. В конце концов, если уж вы никак не можете себя успокоить, никто нам не мешает назначить встречу Федору Николаевичу еще раз. Вдруг он снова выкрутится. Я буду только рад его послушать.

- Действительно, - оживился Чернышев, - позвоните-ка ему сегодня часиков в пять и назначьте на завтра к десяти.

- Может быть, все-таки не на завтра. Пусть помучаются ожиданием.

- Зачем же их мучить. Сами же говорите, что хорошие ребята, а теперь собираетесь их мучить. Эти дипломатические маневры здесь, по-моему, не совсем уместны. Масштаб не тот. Лучше с Охлобыстинским трубопроводом выдержим паузу. Там хоть резоны есть.

- Хорошо, хорошо, завтра, значит, завтра. А пока я съезжу в министерство, еще раз поговорю насчет льготных тарифов.

- Поезжайте. И по пути заскочите, пожалуйста, к Семенову на станцию. У него там какие-то проблемы.

 

- Вы бы видели их лица, - взахлеб рассказывал в это самое время Федор Николаевич на квартире Людмилы, - заместитель Чернышева чуть шляпу не съел от злости. Хитрый, гадюка. Любую мелочь не упустит.

- Он что, так в шляпе там и сидел? - заметила Людмила.

- Я для красоты фразы так сказал. Глупым не понять.

- На себя посмотри. Тоже мне умник. Если бы не Жека, не известно еще, кто бы там стал есть свою шляпу.

- Людмила, не надо пытаться испортить мне настроение. Оно сегодня такое, что испортить его невозможно. Я разве спорю, что заслуга Евгения огромна? Не спорю. Евгений действительно молодец.

- Слышишь, Жека? Он тебя молодцом назвал. Цени момент. Он у тебя в жизни первый и последний.

- Я кстати., - робко попытался что-то сказать Евгений, но Людмила от него отмахнулась.

- Ты кстати, Жека. Ты всегда кстати, - сказала она ему и тут же снова стала пытать Федора Николаевича. - И что же они тебе пообещали?

- Пока ничего. Сказали только, что еще раз сами все хорошенько посмотрят, отдадут на экспертизу своим специалистам-аналитикам и денька через три позвонят, если...

- Если что?

- Если не будет никаких замечаний. Если будут замечания, то могут позвонить раньше или вообще не позвонить. Кто-нибудь знает какие-нибудь молитвы?

- Я кстати нашел сегодня одну закавыку, - все-таки вмешался Евгений и тут же потупил глаза, чувствуя собственное ничтожество.

Артур громко хмыкнул в углу и затушил окурок о подошву ботинка.

- У нас, между прочим, пепельница имеется, - недовольно заметила ему Людмила, - Что за закавыка, Женечка?

- Что он сказал? - переспросил Федор Николаевич.

- Закавыка он сказал. Слово такое есть старорежимное - за-ка-вы-ка. Если Жека говорит закавыка, то это значит, что у нас могут быть проблемы.

- Евгений это ты серьезно?

Евгений снова потупил глаза и сцепил пальцы замком. Артур сплюнул на пол, встал и ушел, не сказав ни слова. Никто не обратил внимания на его уход. Никто даже не шелохнулся, когда за окном заревел двигатель мотоцикла. Федор Николаевич и Людмила внимательно слушали сбивчивый лепет Евгения. Он им что-то пытался начертить на клочке картона, который поднял с пола, но Федор Николаевич никак не мог ничего понять. Людмила не выдержала.

- Жека, возьми нормальный лист бумаги и не бубни, ты не у доски, и двойки тебе никто не поставит. Объясни, в конце концов, суть! - заорала она.

- Ты вчера эту закавыку не мог найти? - раздраженно сказал Федор Николаевич, когда ему стало понятно, что Евгений хотел сказать.

- Не рычи на парня. Сам бы взял и нашел, - заступилась Людмила.

- Он за эти закавыки деньги, между прочим, получает.

- Ой-ей-ей, как смешно. Получает. Забыл, как мы тебя с Жекой кормили, когда ты от кредиторов скрывался. На рынке в двадцатиградусный мороз шмотками торговали, как самые последние биндюжники.

- Нашла что вспомнить. Во-первых, это продолжалось очень недолго, всего месяц, а потом, если ты не забыла, я устроился в лабораторию и тоже денежки в общий котел сбрасывал, даже побольше вашего. А во-вторых, я же тогда за всех отдувался. Кредит-то я на всех брал, а кредиторы гонялись только за мной лично. Не стыдно попрекать?

- А ты не рычи. Жека тоже за всех отдувается. Он же не специально. Он сделал ошибку, он ее и исправит.

- Я уже исправил, - снова втерся между ними Евгений и засопел. - Вот, смотрите, - он поднял с пола еще один кусок картона.

 

- Ай-яй-яй, Антон Павлович, - улыбался во все лицо на следующий день Федор Николаевич в кабинете Чернышева. - Вы по-прежнему нас недооцениваете.

Он достал из портфеля очередной лист бумаги с уже загодя заготовленной схемой и слово в слово повторил вчерашние объяснения Евгения, только более уверенно, с выдержанными паузами и огоньком в глазах. Залюбоваться можно было.

Чернышев вопросительно посмотрел на Антона Павловича. Тот развел руки и надул тщательно выбритые щеки. От него исходило густое амбре дорогого заграничного одеколона.

- Что ж, - ответил он, - толково. Очень толково. Не подкопаешься. Но ведь вы понимаете, Федор Николаевич, что это всего лишь один из тех нерешенных вопросов, которые вам в ближайшее время нужно решить.

- У вас, Антон Павлович, еще какие-то вопросы есть? - забеспокоился Чернышев.

Заместитель обаятельно улыбнулся и с удовольствием показал собеседникам, какие у него изумительно белые зубы. Федор Николаевич сохранял наружное спокойствие, но внутри исходил на желчь: "Пижон недобитый. Надушился как баба, не вздохнуть".

- Я вчера совещался с нашими компьютерщиками, - замурлыкал Антон Павлович, - они мне откровенно сказали, что чтобы обработать такой массив информации да еще с такой точностью, нужен компьютер не хуже того, что работает в Пентагоне. А вы знаете, сколько стоят такие компьютеры?

- Сколько?

- Да примерно столько же, сколько наш новый вертолет, купленный для Охлобыстинской партии, за который мы, кстати, еще недовнесли положенную сумму.

- Неужели так много могут стоить компьютеры?

- Они еще больше могут стоить, - согласился Федор Николаевич. - Но вас это не должно волновать.

- Почему же нас это не должно беспокоить? - усмехнулся Антон Павлович и смахнул что-то с лацкана пиджака. - Напротив, нас это очень сильно беспокоит.

- Вас это не касается никаким образом, потому что наш проект потребует нескольких "пентиумов" и один маломощный сервер. Не более того. Согласен, это тоже дорого, но ведь я все это занес в смету и ничего не утаил.

- То есть вы нашим компьютерщикам верить не хотите?

- Я верю вашим компьютерщикам. Но у меня есть молодой человек по имени Артур и ему я верю больше. Не то чтобы просто верю, а уверен в нем, как в самом себе. Он сделает нам программу, с помощью которой можно будет обрабатывать всю информацию на обычных компьютерах.

- А что есть такое этот Артур? Почему мы должны давать такие деньги под какое-то имя совершенно незнакомого нам человека.

- Я вам сейчас одну достоверную историю расскажу, чтобы показать, что такое есть Артур. Хотите?

- Пожалуйста, только если не очень длинную, а то у нас еще дел полно.

- Говорите, говорите, - поддержал Федора Николаевича Чернышев и бросил косой взгляд на бронзовые часы, - еще есть время.

- Тогда слушайте. Несколько месяцев своей жизни мне довелось работать в сейсмологической лаборатории...

- В какой?

- В сейсмологической. Они занимаются прогнозом и изучением землетрясений.

"Что-то я не припоминаю в досье никаких лабораторий", - нахмурился Чернышев.

- Артур тоже работал в этой лаборатории программистом. Как правило, сейсмологические программы у всех лабораторий мира одинаковые. Они отличаются друг от друга только мельчайшими нюансами, которые определяют характер рельефа, горных пород и так далее. Программист-сейсмолог как раз тем и занят, что подгоняет эту стандартную программу под конкретные природные условия, то есть работа не очень творческая, поэтому башковитые программисты там долго не задерживаются. Я понятно объясняю или что-то надо повторить?

- Понятно, только какое это имеет отношение...

- Сейчас все узнаете. Однажды к нам приехали канадцы...

- Постойте, постойте, - не выдержал Чернышев, - вы-то сами каким образом попали в эту лабораторию?

- Совершенно случайно. У меня был тогда непродолжительный финансовый кризис, нужно было устроиться куда-то работать, чтобы перебиться некоторое время, вот я и устроился. Чисто по блату, еще институтское знакомство помогло. Так вот, однажды к нам приехали американцы.

- Вы же только что сказали канадцы?

- Какая разница? Пусть будут канадцы. Они приехали то ли по обмену опытом, то ли просто катались по свету, себя показывали, не знаю. В общем, пришли они познакомиться с результатами работы нашей лаборатории. Посмотрели и ахнули. Погрешность нашего прогноза оказалась на порядок меньше чем та, которая считается очень хорошей в этой отрасли науки. Я уж не помню, какая там была погрешность, десять в минус какой-то степени. Это не важно. Они посмотрели на нашу аппаратуру и убедились, что наша аппаратура вышла из моды еще лет пятьдесят назад, и на такой аппаратуре такую погрешность дать нельзя. "Итс импосибл", - сказали американцы. "Смотрите сами, - сказал наш начальник, - мы ничего от вас не скрываем и очковтирательством уже лет пять не занимаемся". А виновником такой парадоксальной погрешности оказался именно наш Артур, который в ту самую стандартную программу внес очень маленькое изменение. Я точно не знаю, что это за изменение, потому что не смыслю в программировании почти ничего, но я видел глаза американцев, когда они это поняли. Американцы потом тайно уговаривали Артура уехать с ними, но Артур отказался, хотя получал в этой лаборатории копейки.

- Почему же он отказался?

- Потому что это такой уникальный человек. Ему в жизни ничего не надо, кроме возможности покопаться в компьютере и покататься на мотоцикле. Если бы американцы пообещали ему подарить Харлей-Дэвидсон, он, может быть, и уехал бы с ними, хотя тоже не факт. Мне иногда кажется, что Артур влюблен в свою "Яву", как в живое существо. Вы бы видели, как он ее обхаживает. Он, кстати, все свои программы выдумывает прямо на мотоцикле. Просто сядет за руль, заведет мотор и начинает на месте выворачивать ручку газа. Часами так сидеть может. Его уже несколько раз в милицию привлекали за нарушение общественного порядка. Так он теперь уезжает думать куда-нибудь за город.

- Как же вам удалось переманить его к себе? Он ведь и у вас, наверно, не много получает.

- Пока мы все получаем не много. Работаем на голом энтузиазме. Поэтому и к вам пришли за помощью.

- Тогда как же вы его переманили?

- Это мой секрет. Не хочу, чтобы его кто-нибудь другой переманил.

Чернышеву история понравилась. Ему вообще все это очень нравилось. Ребята эти особенно нравились - такие молодые, нахрапистые, по отдельности такие разные, а вместе одного от другого не отодрать. Чернышев в молодости тоже мечтал такую вот группу единомышленников собрать, чтобы на голом энтузиазме взять и перевернуть мир на зло всем. А в результате получился обычный бизнес - найм по контракту, строгая иерархия, бюрократия и дисциплина. Никакой любви и преданности. И вот так вдохновенно о своих подчиненных он говорить не научился. Он даже своими их назвать не мог, потому что они все вольнонаемные и в любой момент могли его продать за обычную надбавку к зарплате. Эти же, смотри, все как один готовы за идею последнее отдать. Молодцы, черти!

- Согласитесь, Федор Николаевич, что все это только эмоции, - сказал Антон Павлович.

Чернышев чуть ли не с ненавистью посмотрел на своего заместителя. Что за зануда, ей богу. С ума можно сойти от его дотошной въедливости.

- Эмоции, - повторил Антон Павлович. - Рассказать можно что угодно и о ком угодно. Любую чепуху можно так изложить, что заслушаешься. У вас, кстати, это очень здорово получается. Но я пока не вижу фактов. Где эта программа, где это творение вашего юного гения, которое должно повергнуть в шок наших специалистов-компьютерщиков? Она у вас есть, или ее у вас нет?

Федор Николаевич замялся.

- Что? - забеспокоился Чернышев. - Так она у вас уже есть? - с надеждой спросил он.

- Пока нет.

- То есть, как это нет? Совсем нет?

- Сейчас нет. Но я обещаю, что уже через неделю будет, по крайней мере, на бумаге.

- Что значит, по крайней мере, на бумаге?

- О программе нельзя говорить хорошая она или плохая без приложения ее к соответствующему оборудованию, потому что программа сама по себе, без оборудования, ничего ценного не представляет. У нас такого оборудования нет, потому что, как я уже сказал, у нас нет денег.

- Иными словами, - Антон Павлович наклонился над столом и замер, отставив палец в сторону Федора Николаевича, - иными словами, ничего такого вы нам представить не можете, пока мы не дадим денег. Но в свою очередь мы себя ничем застраховать не можем, потому что существует шанс, что уже написанная программа не заработает.

- Я бы не стал проводить такие жесткие причинно-следственные параллели, - ответил Федор Николаевич. - Мне трудно говорить об этом, потому что я не специалист. Вам бы лучше поговорить с Артуром, но он, к сожалению, и двух слов вместе связать не в состоянии. Могу только сказать, что я лично уверен в нем на все сто.

- Это не гарантии для делового человека.

- Я понимаю.

- Подождите, подождите, - замахал руками Чернышев, - Давайте спокойнее все обсудим, раз у нас опять возникли какие-то проблемы. Только давайте для начала сделаем небольшой перерыв, выпьем чайку, что ли. Маша! - крикнул он, хотя обычно вызывал секретаршу по селектору.

Маша встала в дверях, грациозно отставив одно бедро.

- Три чая, - коротко приказал Чернышев.

- Мне без сахара, Маша. Совсем без сахара. То есть не сладкий, - чуть ли не по слогам произнес Антон Павлович.

Когда Федор Николаевич вышел на улицу, уже стемнело. "Все идет по плану, все как надо, - убеждал он себя, нервно прохаживаясь вокруг покрытой мокрым снегом будки автобусной остановки. - Осталось только найти Артура. Найти бы его, охламона".

 

Найти Артура вечером в большом городе практически невозможно, потому что как только зажигались фонари, он садился на свою "Яву" и с грохотом мчался вперед, или сворачивал в первый попавшийся проулок, обрушивался шумом на тишину дворов и волочил за собой стаю визжащих собак. Где же его найдешь? Иногда он только под утро возвращался.

- А где же ему быть? - удивился отец Артура, когда Федор Николаевич спросил его об этом по телефону. - Он или в своем сарае железяки крутит, или неизвестно где.

Домой Артур захаживал редко. Разве что совсем оголодает. Его настоящим жилищем был гараж, что был за пять километров от родительского дома, на пустыре. Идти туда Федору Николаевичу не хотелось. Подходы к гаражам были почти не заасфальтированы, промочишь ноги насквозь, пока дойдешь. Но Федор Николаевич все-таки пошел. Другого выбора не было. "Приду, сяду у гаража на какое-нибудь бревнышко и буду ждать, пока в сосульку не превращусь", - твердо убеждал он себя, приподнимая полы пальто, словно барышня оборки платья, чтобы не заляпаться грязным снегом. Хорошо хоть освещена была эта дорога редкими фонарями, а то вообще в темноте утонуть здесь можно.

Артур, к счастью, оказался в гараже. Зима в этот год выдалась сравнительно теплая, но все же температура была около нуля, а он в одной майке, вымаран по плечи в мазут и масло, обвязал длинные волосы грязной тесемкой, чтобы в глаза не лезли, и что-то там ковырял в двигателе своей любимицы.

В гараже Артура было довольно чисто. В самом заднем углу, который сейчас не было видно в темноте, стоял стол с компьютером, напротив небольшой топчан, аккуратно заправленный старым одеялом. "Ява" стояла в центре, под самой лампой, как главная достопримечательность.

- Вот ты где, - обрадовался Федор Николаевич, остановившись в пороге.

Артур повернул голову, посмотрел на него из-под руки, выплюнул окурок и, не вставая с корточек, протянул черную ладонь. Федор Николаевич дотронулся до нее, потом поднял с пола, клочок материи обтер пальцы от мазута.

- А я к тебе по делу.

- Засорилась, падла, - буркнул Артур. - Второй час вожусь. Трубку продул, бензином промыл, все равно глохнет на полдороги. И стучать чего-то начал. Только в прошлом году новый движок ставил. А он уже стучит. Ты подожди минутку, я быстро. Соберу его. Не бросать же.

- Ну-ну, давай. Я на улице подожду.

Федор Николаевич вышел наружу. Вдоль стройного ряда гаражей только пять или шесть дверей были открыты. Там тоже кто-то продувал, подкачивал, вальцевал. Сам Федор Николаевич не любил технику и особого уважения к автомобилистам никогда не испытывал.

Из соседнего гаража доносился властный мужской голос. Там кто-то кого-то поучал. Федор Николаевич прислушался.

- Теперь еще раз, как я говорил. Не торопись. Аккуратно засовывай конец в рот, но не глубоко, а то вытащить не успеешь. Да не делай ты такую брезгливую рожу. Если хочешь стать профессионалом, научись сначала делать элементарные вещи и забудь о гигиене. Еще никто от этого не умирал. Засасывай теперь в себя. Осторожно. Пошло? Быстро вытаскивай. Тьфу ты, растяпа. Опять в рот попало?

Кто-то другой, раскашлялся, потом стал громко отплевываться. Первый голос приговаривал:

- Ничего страшного. Я сам столько этого дерьма за свою жизнь наглотался, сколько ты чаю не выпил. Давай еще раз попробуем и тогда перейдем к водным процедурам.

Федор Николаевич подошел на цыпочках к двери соседнего бокса и заглянул внутрь одним глазом. Там, в круге света, он увидел массивного бородатого мужчину с огромным животом, обтянутым рваной почерневшей тельняшкой. Он стоял подбоченясь над мальчиком лет девяти, который с брезгливой физиономией пытался через тонкий резиновый шланг перекачать бензин из одного ведра в другое.

- Папа, я больше не могу, - робко сказал мальчик.

- Не можешь, научим, не хочешь, заставим. Я же для тебя стараюсь. Не дрейфь, сынок. Это еще семечки. Вот завтра мы будем двигатель от копоти промывать, вот это дело. А бензин глотать, разве это дело. Ну, давай, как я говорил, всовывай конец в рот.

- Ну, что там у тебя, - спросил Артур, подошедший в этот момент сзади.

Федор Николаевич поспешно отпрянул от двери.

- Ты закончил?

- Ага. Хочешь прокатиться? А то я сам боюсь уже садиться на него. Мне кажется, что он на меня за что-то обиделся. Глохнет и глохнет падла, ничего с ним сделать не могу.

Федор Николаевич определенно не хотел кататься. Из всей техники он больше всего не любил мотоциклы. Но вся трагедия его взаимоотношений с Артуром была именно в том, что он не имел права отказать. В эту игру он играл уже почти два года. Однажды из корыстных соображений он убедил Артура, что ему все это тоже не безразлично, и что даже он от всего этого на седьмом небе - колеса, запах выхлопных газов, долгожданная искра, брызги из-под колес. Теперь приходилось постоянно подпитывать созданную им же иллюзию. Иначе Артур мог обидеться и отказаться работать на него. Возьмет и вернется снова в сейсмологическую лабораторию. Его туда всякий раз при случае зовут.

Когда они вместе работали в сейсмологической лаборатории, с Артуром случилась трагедия. У него была девушка, которую он полюбил почти так же, как свою "Яву". Федор Николаевич видел ее однажды - ничего особенного, но симпатичной назвать можно. Чем ее привлек Артур, понять нельзя. Может быть, ей нравилась мужественная немногословность Артура, или его мощный торс, или мозолистые, потрескавшиеся пальцы, которые становились вдруг такими проворными на компьютерной клавиатуре, но были совершенно деревянными, когда нужно было просто погладить по щеке. Определенно можно только сказать, что не мотоциклом он ее привлек. Мотоцикл, как оказалось, она возненавидела сразу. Даже когда девушка видела на его багажнике превосходный букет цветов, то от этого ее ненависть к мотоциклу не становилась меньше. Она фыркала и проходила мимо. А когда Артур приходил к ней домой, то в прихожей его демонстративно обливали с ног до головы одеколоном. Он это терпел до тех пор, пока не было поставлено окончательно бескомпромиссное условие.

- Либо я, либо он, - сказал девушка.

Артур долго мучался, но выбрал "Яву".

- Очень хорошо, - сказала девушка, в ее глазах блеснули слезы, она резко развернулась и побежала прочь.

Артур стал догонять ее.

- Убери свои вонючие руки, - сказала она с ненавистью, вырвалась и снова побежала.

Артур очень переживал. Даже к мотоциклу своему не подходил несколько дней и на работе не появлялся. В который уже раз в жизни он столкнулся с непониманием. Разве его вина в том, что на свидании он ни о чем другом кроме мотоцикла и компьютеров говорить не может. Либо молчит, либо скажет что-нибудь о карбюраторе и снова замолчит.

Друзей у него тоже не было, потому что заядлые компьютерщики считали его неотесанным и грубым для погружения в тонкие материи, а отъявленные рокеры не могли понять красоты удачно построенного алгоритма не то что в СИ+, но даже в простейшем "Фортране". Артур попал однажды в такую компанию рокеров и удрал оттуда, как ошпаренный, когда к нему на седло вдруг плюхнулась совершенно голая красавица с наколкой во всю ягодицу.

- Чего вылупился? - сказала красавица. - Я, может быть, трусы принципиально не ношу. Из идейных соображений.

Родители тоже шпыняли Артура по любому поводу. При этом они обязательно ставили в пример его младшего брата, который только два года как школу окончил, а уже живет в своей двухкомнатной квартире и родителям, между прочим, ежемесячно помогает.

Федор Николаевич на тот момент уже подумывал бросить эту лабораторию и заняться тем делом, которым он сейчас и занимался. Схематично он представлял, что будет делать. Был небольшой материальный ресурс, был некоторый интеллектуальный ресурс. Не хватало только хорошего программиста. Такого программиста он видел перед собой каждый день, но тот был какой-то дикий, на контакт идти отказывался. Специально по такому случаю Федор Николаевич приобрел в магазине книгу "Чайникам о мотоциклах" и мужественно заставил себя прочитать ее от корки до корки.

Через некоторое время в курилке лаборатории он завел непринужденный разговор с Артуром, сам себе поражаясь. Артур оказался на удивление доверчивым парнем и поймался всего на нескольких комплиментах его "Яве". И хотя он продолжал смотреть на Федора Николаевича с подозрением, но уже не сторонился его.

- А у тебя самого машина есть? - спросил он.

- Машина?

- "Юпитер" или "Ижак"?

- "Ижак"? Нет, своей машины у меня нет. Я когда еще в школе учился, то очень просил отца купить. Деньги у нас были, но отец запретил. У него друг на мотоцикле убился, поэтому он боялся за меня. Мы с ним даже поругались на этой почве, я после школы уехал и долго ему не писал.

- Мой тоже рычит. Я домой редко захожу, - согласился Артур.

- Но ты хотя бы свой купил. А у меня так и не было никогда. Сначала армия, потом институт - какие у студента деньги. А теперь времени содержать его не найдешь, да и с деньгами тоже аврал. На самом деле хочется. Очень хочется. Я ведь даже прокатиться ни разу не прокатился. А как на улице увижу, так и провожаю глазами, пока не слышно его станет. Я фильм этот про Харлея четыре раза смотрел.

- Я тоже этот фильм люблю. И артист мне этот нравится. Машина у него что надо. Хотя, я на своей сделал бы его. Они же только на ихние дороги приученные. А на наших дорогах грош им цена.

Через три дня Артур сам предложил прокатиться. Он посадил Федора Николаевича впереди, сам сел сзади. Они проехали метров сто и чуть не врезались в столб. Артур успел перехватить руль и вывернуть его.

- Ничего. Научишься, - сказал он.

- Фантастика! - артистично ликовал Федор Николаевич, хотя у самого коленки подрагивали от испуга.

"Мне нужен программист. Мне нужен именно такой программист", - убеждал он себя, когда Артур снова предложил ему прокатиться.

- Теперь без меня, - сказал Артур, завел мотоцикл, выжал ручку газа и отпустил сцепление.

Мало-помалу Федор Николаевич научился твердо держать руль в руках, научился заводить и тормозить, но не научился получать от этого удовольствие. Каждая поездка превращалась для него в испытание. Скорость его не возбуждала, а запах выхлопного газа душил. Приходилось насиловать себя. Зато Артур окончательно доверился ему и даже рассказал о своей личной трагедии. Как мог, так и рассказал. Слово "любил" в его лексиконе не было. Не было там и слова "страдать" или "переживать". Он сказал только, что ему "так хреново, что жрать не хочется".

- У меня тоже такое было, - соврал Федор Николаевич. - Ничего. Стерпелось. И у тебя стерпится. Значит, не такая тебе нужна. И вообще, зависеть от кого-то так, чтобы жрать не хотелось - это очень плохо. Тебе надо развеяться, настоящим делом надо заняться. У меня, кстати, наклевывается одно такое дельце. Хочешь, вместе займемся. Компьютер есть. Даже два. Если получится найти денег, то будет и больше.

- А что делать надо?

- А что ты умеешь?

Артур пожал плечами.

- Вот что умеешь делать, то и будешь делать. Ничего другого я тебе не предлагаю.

Они в тот же день вдвоем подали заявления об увольнении и на мотоцикле подкатили к дому, в котором снимала квартиру Людмила.

- Это еще что за чудо? - сказала она, взглянув на засаленные длинные волосы Артура, его кожаный наряд, покрытый металлическими клепками, и дырявую майку под курткой.

- Это Артур. Я тебе говорил про него. Ты с ним полегче, пожалуйста. А то накажу.

- Испугал, аж писать захотелось, - фыркнула Людмила. - Сейчас я ему баньку истоплю, а потом спинку потру и спать уложу вместе с собою.

- Людмила, прекрати, грубить. Проходи, Артур, не обращай на нее внимания, она со всеми такая.

Артур настороженно прошел в комнату, хмуро посмотрел на расплывшегося в гостеприимной улыбке Евгения, увидел в углу кресло и с тех пор только там и сидел. Позже он подтащил к этому креслу стол, поставил на него компьютер и вообще закрылся от посторонних глаз. Сядет молча и сидит весь день, перебирает клавиши, курит и слушает, как Федор Николаевич переругивается с Людмилой.

Людмила была непредсказуема в своих отношениях с мужчинами. Она, казалось, никак не могла определиться в своих вкусах, и ее кидало из крайности в крайность. Федор Николаевич за те годы, которые ее знал, видел Людмилу с разными мужчинами. Был у нее отъявленный уголовник - он научил ее отборно материться и пить водку через соломинку. Водку пить она, к счастью, скоро отучилась, а вот бросить материться не смогла. Кроме уголовника в последующие несколько лет побывали в ее квартире и другие. И грузчиком из овощного магазина Людмила не побрезговала, и перед пожилым инструктором самолетов не стушевалась, и офицера-артиллериста приводила сюда однажды и распоряжалась им как рядовым солдатом. Теперь вот Евгений оказался в этом же ряду, и уж он-то совсем выбивался из списка, если допустить, что основной классифицирующий фактор ее пристрастий - это мужественность без оглядки на внешность.

Тем более не понятно, почему Людмила так люто возненавидела Артура. У него была очень выразительная мужественная наружность, особенно если снять с него куртку, обмазать по плечи в мазут и повязать на лбу тесемку. Такой типаж как раз был в ее вкусе. Однако уже через неделю она сказала Федору Николаевичу:

- Мы с ним не сработаемся.

- Почему? - растерялся он.

- По кочану. Не сработаемся и все. Он уже всю квартиру бензином провонял.

- Людмила, прекрати снова свои капризы. Он мне нужен. Он нам всем нужен. Таких программистов по пальцам можно сосчитать во всем мире.

- Что-то я не вижу никакого результата от него здесь. Задача есть, а результата нет. Только и знает, что коптить под окнами своей тарахтелкой. Мне уже перед соседями стыдно.

- Нашлась стыдливая. Потерпишь, ничего с тобой не случится. И с соседями твоими не случится. У него странность такая - коптить. Кто из нас без странностей?

- У всех у нас странности. Но мы этими странностями другим кислород не перекрываем, а он перекрывает. Только через заднее место дышать остается.

- Ты уверена, что ты сама никому жить не мешаешь?

- А ты?

- Все хватит. Опять за свое. Артур останется здесь, - решительно отрезал Федор Николаевич.

- Временно. Сделает программу, заплатишь ему, и пусть проваливает. Иначе я за себя не ручаюсь. Сам знаешь, что бывает, когда я за себя перестаю ручаться.

- Что ты раскомандовалась здесь?! - не выдержал Федор Николаевич. - Чем он тебе не угодил. Симпатичный парень. На один торс его посмотри.

- Тоже Аполлона нашел. Видала я таких аполлонов, причем не воняли так.

У Федора Николаевича постепенно сложилось мнение, что Людмила была поначалу неравнодушна к Артуру, а когда она проявляет к мужчине интерес, то мало церемонится и не строит из себя девственницу. Можно только догадываться, какой разговор состоялся между ними, как на это отреагировал Артур, и что ответила ему Людмила в ответ на такую реакцию. Федор Николаевич очень часто благодарил бога за то, что к нему самому Людмила никогда не проявляла интереса. Особенной красоты в ней не было, и даже наоборот она была очень не красива, а что до колорита ее характера, то в этом отношении Федор Николаевич считал себя пуританином.

- Ты поменьше обращай на нее внимание, - посоветовал еще раз Федор Николаевич Артуру, когда понял окончательно, что отношения между ним и Людмилой уже не сладятся никогда. - Она вечно не в духе. В любом случае я тебя в обиду не дам.

- Я и сам не дам, - буркнул Артур.

До сих пор мира между ними не было, но Артур держался, и Федор Николаевич, как мог, его защищал.

Федор Николаевич всегда, когда вынужден был приходить в этот гараж, знал заранее, что еще одной поездки на мотоцикле ему не миновать. Так оно вышло и на этот раз.

- Давай сначала о деле поговорим, а потом я обязательно покатаюсь. С удовольствием покатаюсь, - попросил он.

- Не убежит твое дело. Мне проверить движок надо, пока не проверю, ни о каком деле разговаривать не смогу. Ты езжай, а я пока приберусь в хате. Забардачился я так, что заходить противно. И перед гостями стыдно.

Хатой он называл свой гараж.

- Какие у тебя гости?

- Разные. Вот ты зашел. Отец иногда заходит, чтобы мораль прочитать. Мало ли кто. Ты езжай, а то совсем поздно будет. До поворота доедешь и обратно. Главное, к движку прислушивайся.

Спорить было бесполезно.

- Хорошо, - Федор Николаевич понял что этого не избежать и решительно снял пальто.

Под пальто был парадный костюм, специально надетый на встречу с Чернышевым, под костюмом - белоснежная рубашка, галстук. Все это обязательно забрызгается грязью, так что завтра придется нести в химчистку. "Мне нужен этот программист", - сказал себе Федор Николаевич, когда садился на мотоцикл. Дорога была размытая, скользкая. Капли мокрого снега больно хлестали по щекам, хотя ехал Федор Николаевич на самой минимальной скорости. Он послушно доехал до поворота, покурил там и вернулся.

- Не заглох? - спросил Артур.

- Ни разу.

- Движок стучит?

- Все нормально.

- Странно. Проедусь и я до поворота. Мне что-то не верится.

Артур уже занес ногу, но Федор Николаевич его остановил.

- Нет, сначала поговорим, а потом проедешься. Знаю я тебя. Уедешь сейчас, а вернешься под утро.

- Горит, что ли, твое дело?

- Очень горит.

Артур неохотно слез с мотоцикла.

- Пойдем в кабинет, - сказал он.

Кабинетом назывался тот угол гаража, в котором располагался компьютер. Противоположный угол с кроватью назывался спальней. Мотоцикл, по всей этой логике, конечно же, обитал в гостиной.

Федор Николаевич сел на единственный стул. Артур разместился на старой шине.

- Скажи честно, как у нас дела с программой?

- Думаю, - ответил Артур.

- Ты уже несколько месяцев думаешь.

Артур пожал плечами, почесал грудь, сплюнул на пол и растер плевок ногой.

- Думаю я, - сказал он.

- Так вот, Артур, настал момент, когда твои способности нужны особенно. Чернышев дал срок неделю. Если через неделю программа не будет готова хотя бы на бумаге, нам не дадут ни копейки, и тогда все начнется с начала. Опять нужно будет искать толстосума, опять уговаривать. Этих я почти уговорил. Дело за тобой. Кровь из носу, а к следующей среде нужна программа.

- Ради этого ты сюда пришел?

- Нет, ради того, чтобы на тебя посмотреть. Я серьезно, Артур. Делай, что хочешь, можешь хоть весь город на уши поставить ревом своей "Явы", но придумай что-нибудь к следующей среде.

- Я постараюсь.

- Нет, так не годится. Ты должен мне пообещать. А я тебе обещаю купить новый мотоцикл, если у нас все выгорит.

- На фиг мне нужен новый. Я и старым обхожусь. Ты себе лучше купи. А обещать я не могу. Сам понимать должен. Если бы нужно было пообещать, что до поворота доеду на одном колесе, я бы пообещал, а такое как можно обещать. Это же от настроения зависит.

- Ну, хорошо, - Федор Николаевич стал натягивать на себя пальто. - Мне достаточно будет, если ты постараешься. Только запомни, что это очень важно для нас всех. Для меня особенно.

- Сказал же, постараюсь. Тебя подвезти? Я все равно сейчас в ту сторону еду.

- Нет, спасибо. Я дойду до шоссе пешком, а там возьму такси.

С того вечера почти всю неделю он не видел Артура. Тот не появлялся в квартире Людмилы, отец тоже не знал, где он, и в гараже его не было. Федор Николаевич простоял возле "хаты" битых четыре часа, пока сосед, тот самый бородатый папаша в грязной тельняшке, не сказал ему, что не видел Артура уже несколько дней.

- Такое вообще когда-нибудь бывало, чтобы он так долго здесь не появлялся? - спросил Федор Николаевич.

- А как же. Частенько. Один раз его месяц не было. Приехал исцарапанный, будто весь этот месяц по зарослям шиповника разъезжал. Чудной парень.

- Чудной, - грустно согласился Федор Николаевич.

- Чудной, но мужик что надо. За мотоцикл свой убьет кого хочешь, хоть отца родного. А в остальном - добрая душа. Безобидный. Я у него однажды пятерку занял, так он до сих пор даже не вспоминает.

- Вот именно, что не вспоминает, - о своем проворчал Федор Николаевич и пошел в сторону шоссе.

- Ну и где же твой Аполлон? Где наша обещанная программа? - всю неделю ехидно спрашивала его Людмила.

- Найдется, - отвечал Федор Николаевич, но уверенности в его голосе с каждым днем становилось все меньше.

- Я тебе говорила, что этот рокер подведет нас под монастырь. За столько времени с таким же успехом и Жека мог программку состряпать. Почитал бы соответствующую литературу, научился бы как следует и состряпал бы. Ведь состряпал бы, Жека?

- Не знаю. Я не пробовал, - ответил Жека.

- Не пробовал, - передразнила его Людмила.

В ночь перед средой Федор Николаевич почти не спал. Все ждал чуда - вдруг в дверь позвонят или телефон задребезжит.

После полуночи действительно раздался телефонный звонок. Федор Николаевич сорвал трубку с надеждой, но это была Людмила.

- Не появился?

- Не появился.

- А я тебе говорила. Говорила же? Он с первого взгляда мне показался сволочным. Так оно и вышло. Только зря кормили его все это время.

- Слушай, Людмила. Чего ты душу мне травишь. Не звони больше сегодня.

Он бросил трубку и закурил. Но телефон снова затрещал. Федор Николаевич устало поднял.

- Еще раз когда-нибудь вот так бросишь трубку на полслове, я тебе вообще никогда больше звонить не буду. Характер свой на ком-нибудь другом показывай. Правда глаза колет? Весь проект в задницу из-за твоего рокера. Где мы теперь такого дурака как Чернышев найдем?

- Как будто ты его искала.

- Фу ты нуты. Да если бы я за это дело взялась...

- Людмила, я тебя очень прошу. По человечески прошу. Не звони мне сегодня больше. Итак, настроение как в могиле. Все. Спокойной ночи и приятных снов.

- А тебе беспокойной и бесприятных, - выкрикнула она напоследок.

"Стерва, - искренне расстроился Федор Николаевич, - как я с ней до сих пор прожил, ума не приложу. Надо это дело как-то решать. Нельзя же так всю жизнь".

Под утро он задремал, но забытье продлилось недолго. Опять зазвонил телефон. Было что-то около пяти часов, за окном еще густо чернелось, а в соседнем доме напротив горело только два окна.

- Это я, - чуть ли не шепотом сказал Артур.

Федор Николаевич сел на кровати, обхватил трубку двумя руками.

- Черт бы тебя побрал! Где ты пропадаешь. Можно же было хотя бы позвонить. Я уже не знал, что думать.

- Я не могу много говорить. В любую минуту сюда придут. В общем, я нашел.

- Что нашел?

- То, что ты хотел, то и нашел. То, что в гараже мне поручил. Только выйти отсюда не могу.

- Что, значит, выйти не могу? Ты в больнице?

- Типун тебе на язык. В милиции я.

Через два часа они вместе возвращались на такси. Водитель слушал их разговор, смотрел на них в зеркало и добродушно улыбался. Артур осунулся, запястье одной руки было перехвачено почерневшей бинтовой повязкой, кожаная куртка на спине разодралась, в волосах застрял сухой обломок ветки.

- Моя машина озверела, - оправдывался он.

- Это ты озверел в конец, - сказал Федор Николаевич. - Благодари бога, что капитан попался такой душевный. С чего ты вздумал с ними в догонялки играться?

- У меня документов с собой не было. Ни прав, ни паспорта. И денег никаких. Думал, что оторвусь, а они тремя машинами как обложили меня, словно я банк ограбил. Чуть не оглох от их сирен.

- Деньги вычту из зарплаты. Я пока еще не Рокфеллер, чтобы каждый месяц за тебя штрафы платить. Где программа?

- Ее нет пока.

- Ты же сказал по телефону, что нашел.

- На бумаге ее нет. Но я понял как. Основной момент понял.

- Сколько нужно тебе времени, чтобы нарисовать свои основные моменты на бумаге.

- Часов десять хватит.

- У тебя есть только пять.

- Могу не успеть. Это же не просто нарисовать. Здесь еще подумать надо, как нарисовать.

- Не успеешь, тогда твоя "Ява" навечно останется в участке. Палец о палец не ударю, чтобы освободить ее.

- А куда мы едем?

- Ко мне домой. Я теперь тебя на привязи держать буду эти пять часов. Что у тебя с рукой?

- Да так, - Артур замялся. - Лошадь укусила.

Федор Николаевич внимательно посмотрел сначала на него, потом на повязку на его руке.

- Кто укусил?

- Там ферма была. Я случайно наехал на ее жеребенка. Она разозлилась. Но это еще что. Там сторож был, дед, он за мной так погнался со своей берданкой, что я от него еле удрал. Пуля вот настолько от колеса прошла.

Таксист не выдержал и подавился смешком. Федор Николаевич недовольно на него посмотрел.

Через пять часов он сидел у Чернышева. Волноваться уже не было сил. Очень хотелось спать.

- Вы плохо выглядите, - заметил Антон Павлович.

- Да, да, глаза у вас красные, - закивал головой Чернышев и посмотрел в протянутый листок.

- Пока только в таком виде. Когда будет оборудование, состряпаем что-нибудь посимпатичнее, - сказал Федор Николаевич.

Каракули Артура разобрать было невозможно. Какие-то кривые прямоугольники, между ними стрелочки с подписанными поверх буквами.

- Это что? - спросил Антон Павлович.

- Это программа. То есть не совсем программа. Скорее последовательность алгоритмов. Я не специалист, поэтому комментировать не берусь.

- Мы тоже не очень-то в этом разбираемся, - пожал плечами Чернышев.

- Я боюсь, что такое вообще никто разобрать не сможет, - не без сарказма заметил Антон Павлович.

- Может быть, вы все-таки покажете своим специалистам, - раздраженно сказал Федор Николаевич.

Антон Павлович изящно приподнял одну бровь и удивленно посмотрел на Федора Николаевича.

- Вы действительно очень плохо выглядите, - сказал он. - Ну, хорошо, я покажу это Петракову и его ребятам. Пусть взглянут. Вероятно, им это ближе. А вы, Федор Николаевич, идите домой и выспитесь хорошенько.

- Да, да, - подхватил Чернышев, - выспитесь хорошенько. А завтра мы с вами поговорим.

"Хорошенько выспитесь", - повторил про себя Федор Николаевич, когда приехал домой и взглянул на свою кровать.

Там, разбросавшись во все стороны, лежал Артур. В комнате нестерпимо воняло бензином и грязными носками. Федор Николаевич достал из шкафа матрас и разложил его на полу под кроватью, но запах носков не давал заснуть. Он попробовал устроиться на кухне, там было очень тесно - разве засунуть ноги в холодильник, тогда бы уместился. В конце концов, он свил себе гнездо прямо в ванне и тут же уснул.

Ему приснилось, что он снова находится в кабинете Чернышева. Ему навстречу вышел какой-то незнакомый мужчина, который был совсем не похож на Чернышева, но Федор Николаевич почему-то принял его за Чернышева. А вместо Антона Павловича за столом сидел учитель физики. Они втроем долго говорили о каких-то пустяках. Потом Чернышев, который совсем не был Чернышевым, сказал:

- Врете вы все, такая капуста в наших краях не растет.

Учитель физики рассмеялся, откинув голову. Федор Николаевич хотел им всем доказать свою правоту, нагнулся чтобы открыть портфель, но портфеля под столом не оказалось.

- Я же говорил, что он мошенник, - сказал лже-Чернышеву учитель физики и снова рассмеялся.

- Его украли. Он только что был здесь, - чуть ли не расплакался Федор Николаевич и проснулся.

Над ванной стоял Артур в одних трусах и удивленно смотрел на Федора Николаевича.

- Ты зачем сюда залез? - спросил он.

У самого глаза осоловелые, волосы перепутались.

Федор Николаевич закряхтел, потягиваясь в ответ.

- Тебя там какой-то мужик по телефону спрашивает, - сообщил Артур. - Я думал, тебя вообще дома нет. А ты здесь. Зачем ты сюда залез?

- Кто спрашивает?

- Я не знаю. Иди, если хочешь, сам спроси. Он там еще ждет на проводе.

Звонил Антон Павлович. Он сказал, что их специалисты пока полностью не изучили творение Артура, но первое впечатление вполне положительное.

- По крайней мере, как сказал мне Петраков, это очень оригинальный подход. Могут быть нестыковки в мелочах, но в целом очень неплохо. Им понадобится еще один день, что бы дать окончательную оценку. Так что встреча наша переносится на тот же час в пятницу. Вы согласны?

- Ну что ж, - сказал Федор Николаевич Артуру, положив трубку, - кажется ситуация складывается в нашу пользу. Одевай штаны, поедем в участок вызволять твою "Яву".

Уже поздно ночью опять зазвонили. "Это никогда не кончится", - думал Федор Николаевич, растирая сонные глаза. Он поднял трубку, но оттуда зазвучал протяженный гудок, а звонок по-прежнему не смолкал. Федор Николаевич с трудом понял, в чем дело, встал, вдел ноги в тапочки и зашаркал к двери. Принесли ту самую телеграмму от отца. Только одно слово: "Приезжай". Даже подписи не было.

Федору Николаевичу пришлось уехать и возложить предстоявшие переговоры на Людмилу. И вот теперь они собрались все вместе в кабинете Чернышева, чтобы обсудить окончательные условия контракта.

3

- Антон Павлович, пожалуйста, повторите для Людмилы Вячеславовны все, что мы с вами навыдумывали, - сказал Чернышев.

"Старик определенно положил глаз на эту мымру", - понял Антон Павлович.

Ему самому из всей этой компании Людмила была особенно несимпатична. Евгений не в счет, с ним все понятно. Он узко специализированный гений, и какого-то мнения о таких людях вообще не может быть. Это хороший инструмент для выполнения разных задач и только. Он, по всей видимости, не перегружен лишними намерениями в карьере, бесхитростен и дальше своих уникальных способностей не прыгнет, а потому опасаться его не стоит. Федор Николаевич слишком радеет за дело, абсолютно без предрассудков, тоже бесхитростен, довольно умен и порядочен. Он, конечно, амбициозен, но при его порядочности и бесхитростности, эта амбициозность не опасна. А вот эта штучка пока не совсем была ясна Антону Павловичу. Она, пожалуй, ради лишних звездочек на погонах не поступится ни кем и ни чем. Она даже делом не поступится, лишь бы быть первой. Впрочем, в этом, может быть, и состоит ее основная слабость. По крайней мере, ясно, на какого живца ее можно ловить. Поживем, увидим. В целом же, конечно, неприятнейшая особа. Ничего из себя не представляет, в плане ума и внешности, а гонору столько, словно в кармане, по крайней мере, три Нобелевских премии лежит и к ним одна Букеровская.

- Я не буду многословным, - сказал Антон Павлович, глядя прямо в глаза Людмиле, - вы можете сами ознакомиться с составленным нашими юристами договором, там все подробно описано. Скажу лишь в двух словах о самой конструкции наших взаимоотношений. Во-первых, будет зарегистрировано акционерное общество, 51 процент в котором будет принадлежать нашей компании. Думаю, что это справедливо. Распределение вашей доли акций между собой вы решите сами. Можете все акции отдать, например Людмиле Вячеславовне, можете разделить свои сорок девять процентов поровну. С нашей стороны владельцами пакета акций будут выступать несколько физических лиц. Кто они, мы пока еще точно не решили, но думаю, что это будут близкие нам люди, которые никакого участия в управлении принимать не будут. Это чисто номинальные владельцы. Лично я не хотел бы фигурировать в этом списке, потому что... Я думаю не надо объяснять, не маленькие, сами понимаете. Бизнес этот не совсем традиционный и трудно прогнозировать отношение к нему, скажем так, враждебных нашей компании структур. Вы понимаете, о чем я говорю. У нас достаточно много конкурентов, и реакция с их стороны может быть неадекватной. В конце концов, наше детище может быть использовано против нас же...

- Мы не дураки, Антон Павлович. Так много об этом говорить не надо. Давайте о главном, - перебила его Людмила.

Антон Павлович осекся. Он очень не любил, когда насильственно нарушали его изящное словопостроение. Надо было тут же поставить на место эту дамочку, сказать что-нибудь едкое в ответ, чтобы эта мокрица с маленькими колючими глазками не очень-то зарывалась в будущем и знала, кто есть она, и кто есть он, чтобы в мыслях у нее даже не возникало больше желания разговаривать с ним таким тоном, чтобы в глазах не было вот этого гонора, а только подобострастие, и льстиво гнулась бы к долу спинка, чтобы вообще молчала, пока я не закончу фразу, а говорить начинала только по команде, чтобы проходя мимо...

- Антон Павлович, продолжайте, пожалуйста, мы все ждем, - вежливо вывел его из этого внутреннего ступора Чернышев.

- Ты совершенно зря поставила себя так по отношению к Антону Павловичу, - сказал Федор Николаевич, когда они вышли на улицу и стали переходить дорогу на перекрестке.

- А как ты хотел, чтобы я себя поставила? Раком? - резко ответила Людмила.

- Ты считаешь это остроумным? Не забывай, что ты здесь не одна, что это наше общее дело, а не твое личное, и когда ты говоришь от своего имени, то не всегда это значит, что ты говоришь от имени всей команды.

- Вот именно. Это наше общее дело, а не твое личное. И у меня сейчас такое же право вести себя так, как я того хочу. Точно такое же право, как и у тебя. Может быть, у меня даже больше прав. У всех у нас равная доля акций.

Они стояли в самом центре перекрестка и ругались. Машины проносились в обе стороны мимо. Федор Николаевич гневно махал на Людмилу руками, Людмила выгнулась в его сторону словно кобра, ее маленькие глазки превратились в два раскаленных уголька. Евгений, успевший перебежать дорогу до того, как загорелся красный, удивленно смотрел на них с другой стороны проспекта.

"Это, может быть, даже к лучшему", - подумал Антон Павлович, наблюдая за этой парочкой сквозь жалюзи окна с высоты нескольких этажей.

Людмила ушла с этого собрания в расстроенных чувствах и была зла на Федора Николаевича за то, что он снова оказался первее ее. Ему дали должность исполнительного директора, а ей - всего лишь научного редактора. Даже не главного редактора, а какого-то "научного". Что это такое, она не знала, а спрашивать не позволяла гордость.

- Что это значит? - возмутилась она еще во время их встречи с Чернышевым и Антоном Павловичем. - Почему, собственно, это решено без согласования с нами. А может быть, не все здесь согласны с такой кандидатурой. Надо было, по крайней мере, посоветоваться.

- Мы не стали с вами советоваться на том простом основании, что у нас контрольный пакет акций, - Антон Павлович постарался перегрузить эту фразу таким весом ехидства, на какой только была способна его желчь.

- Это лишь простая формальность, - поспешил успокоить ее Чернышев. - На самом деле, мы все будем одинаково ответственны, и будем одинаково учитывать интересы каждого индивидуума.

- Не очень-то вы сейчас стали учитывать мое мнение как индивидуума, - огрызнулась Людмила.

Антон Павлович не мог сдержать своего злорадства.

- Людмила Вячеславовна, - как можно деликатнее произнес Чернышев, - это лишь начальное проявление нашей воли. В дальнейшем, я обещаю, мое влияние и влияние Антона Павловича будет минимальным. Вы больше нас понимаете нюансы этого дела, зачем же мы - дилетанты - будем мешаться у вас под ногами. Давайте не ссориться по пустякам в самом начале.

Людмила приложила все усилия, чтобы не показать обиду. Она прикусила губу и даже пробовала улыбаться, когда торжественно подписывали договор, а потом открыли бутылку шампанского, и Чернышев произнес какой-то глупый тост.

- За успех, - закончил он свою долгую и нудную речь, ударил своим бокалом в бокал Людмилы и подмигнул ей персонально.

"Камбала в очках", - подумала она и опустила глаза в шипящие пузырьки шампанского.

Антон Павлович в это время искоса наблюдал за своим начальником и прикидывал в уме, как можно будет в будущем использовать складывающуюся ситуацию. "Никак, - решил он вечером за рулем автомобиля, следуя по мокрому шоссе по направлению к своей даче, - это увлечение Чернышева может быть для меня даже скорее опасным, чем полезным. На всякий случай надо попытаться исключить возможность контактов его с этой бабой. Надо взять на себя кураторство над проектом".

Он так и сказал Чернышеву после выходных.

- Мне кажется, что будет полезнее для всех, если лично я буду следить за осуществлением этого проекта. Они ребята молодые, еще чего-нибудь напортачат, а я, если что-то не так будет, помогу. У вас же и без того дел хватает. Нужно еще с Охлобыстинским трубопроводом разбираться.

- Антон Павлович, ради бога! - воскликнул Чернышев. - Не лишайте меня удовольствия. Я буквально отвоевал этот проект у вас же, и теперь вы же хотите меня от него отстранить. Пусть это будет моим хобби.

- Вовсе я не собирался вас отстранять. Просто меня беспокоит ваша занятость. К тому же вы очень пристрастно относитесь к ним. Это может повредить. Я же буду более строг.

- Ну что вы. Я постараюсь быть очень внимательным. Ребята эти, как вы заметили, очень порядочные и очень талантливые. С ними будет легко. В любом случае, вы всегда будете находиться рядом, и я всегда могу рассчитывать на вашу дружескую помощь. Не так ли?

"Уже успела настропалить старика против меня, гадюка, - подумал Антон Павлович, покорно улыбаясь своему начальнику. - Ничего, ничего. Она еще не знает, с кем ввязывается в драку. В конце концов, это даже к лучшему. Он вляпается по уши в этот дурацкий проект, а мне останется его нефть со всеми трубопроводами и двумя нефтеперерабатывающими заводами. И это будет правильно".

Неожиданная мысль вдохновила его изобретательность. Уже в следующее мгновение вся комбинация четко вырисовалась перед его глазами. Он определенно знал, каким будет его следующий шаг. Только не стоит торопиться. Пусть пройдет время.

 

В одном из колодцевидных дворов центральной части города Чернышев выкупил небольшой подвал. Два месяца ушло на то, чтобы вытравить крыс, уничтожить запах сырости, покрыть все внутри ослепительной белизной, зажечь по периметру стен свет и заполнить пространство мебелью.

Федору Николаевичу был выделен отдельный закуток - очень тесный, так что даже ноги под столом вытянуть было невозможно, но зато, как он и мечтал, со стеклянной ширмой, через которую можно было наблюдать за происходящим процессом, слушать, как шуршат пальцы подчиненных на клавиатурах. Под самым потолком было небольшое окно, которое выходило на проезжую улицу, и в нем постоянно мелькали сапоги и ботинки прохожих.

Людмилу этот закуток Федора Николаевича совершенно лишил сна. Ей самой было отведено место в общем зале, заставленном традиционной для офисов черной мебелью, стеллажами и компьютерами.

- Я понимаю, что зависть это не хорошо, но честное слово, выть хочется от такой несправедливости, - пожаловалась она месяц спустя Чернышеву, когда тот пригласил ее поужинать в ресторан в один из вечеров. - С какой стати! Я же сама выдвинула основную идею этого проекта, а теперь получается, что меня побоку, а все пряники и конфеты ему.

- Ну, почему же побоку, Людмила Вячеславовна? Вас все очень ценят и любят. У вас просто чересчур мнительная натура.

- Это не мнительность. Это реальный взгляд на этот чертов мир. Вы сами-то давно свои розовые очки протирали? Думаете вокруг вас сплошное дольче вита? Тот же Антон Павлович при первом удобном случае скушает вас и не поперхнется.

Чернышев рассмеялся, снял очки, демонстративно протер их и снова надел.

- И что же? - сказал он. - Ничего не изменилось. Я уже не молодой человек, а с возрастом люди должны добрее относиться к людям, и если этого не происходит, значит у них проблемы со здоровьем. У меня проблем со здоровьем нет. По крайней мере серьзных. Вы тоже скоро поймете, что люди на самом деле лучше. И Антон Павлович значительно лучше, чем кажется вам. Может быть, он даже лучше, чем кажется мне. Когда у меня болела племянница, он целых три дня... Впрочем, это не важно. Я ему безгранично верю, потому что много раз мог убедиться в его порядочности. Если бы он хотел меня, как вы говорите, скушать, то давно уже сделал бы это. И Федор Николаевич не заслуживает тех эпитетов, которыми вы его постоянно награждаете. Я уже не молодой человек и, слава богу, научился разбираться в людях по внешним признакам. Иногда достаточно просто посмотреть в глаза. И вы, Людмила Вячеславовна, на самом деле значительно лучше, чем хотите показаться. Давайте вот за это и выпьем.

В это время за дальним столиком громыхнули столовые приборы, и взвизгнула женщина. Здоровенный мужчина повалился вместе со стулом на пол, а второй - щуплый, с пышной косичкой за спиной, сел ему на грудь и стал звонко хлестать кулаками по лицу. Со всех сторон к ним бросились официанты. Танцующие остановились и стали с интересом наблюдать за происходящим. Но музыка продолжала играть. Гитарист улыбался во все лицо и еще энергичнее стал бить по струнам.

- Вот и будь к ним добрее, - произнесла Людмила.

- Что вы сказали?

- Я говорю, у вас прекрасный тост, давайте выпьем.

Они выпили. Людмила до дна, Чернышев едва пригубил.

- Это очень хорошее вино, - заметил он. - Его надо пить маленькими глотками, чтобы ощутить аромат.

- Я не ценительница вин, - ответила Людмила, ни сколько не смутившись. - Свою алкогольную практику я начинала с водки. А вино ваше кислое, если честно.

Чернышев снова расхохотался.

- Вы просто изумительная женщина, - сказал он.

- Да бросьте вы мне все время комплименты говорить, - отмахнулась от него Людмила. - Я иногда смотрюсь в зеркало и знаю, что почем. Лучше пойдемте отсюда, а то сейчас милиция прибежит, вообще весело станет.

Чернышев довез ее до дома. Людмила пригласила его к себе.

- На чашечку чая, - цинично усмехнулась она.

- В другой раз обязательно, - ответил он. - Не хочу торопить события. В моем возрасте, как это не парадоксально звучит, главное правило жизни - не торопить события. Важнее созерцать, чем участвовать. Спасибо вам за чудесный вечер.

Он согнулся пополам и поцеловал ей руку. Людмила закатила глаза.

"Старая пепельница", - подумала она, когда дверь захлопнулась, и машина стала выруливать по периметру двора, мигая красными огоньками.

Почему-то рядом с этим пожилым мужчиной Людмила чувствовала себя совсем не своей. Хотелось хотя бы изредка делать книксен. Наверно, что-то подобное происходило в этом дворе лет сто назад. Он - умудренный ловелас, она - запуталась в жизни. Не хватало только ревнивого гимназиста, который стоял бы за углом и клялся себе убить старого обольстителя.

"А вот и гимназист", - чуть было не рассмеялась Людмила, увидев возле своей квартиры сидящего на ступеньках Евгения. Он встретил ее широко раскрытыми глазами и не знал, куда деть свои руки от волнения. Он видел эту прощальную сцену с целованием рук и успел подняться по лестнице наверх. Его действительно терзала ревность, и понимание этого делало его смущение еще более болезненным.

- Пятую точку застудишь, - мимоходом заметила Людмила и достала из кармана ключи. - Ты зачем здесь? Я же сказала тебе, езжай домой.

- Люда, - выдавил из себя Евгений.

- Что?

- Люда...

- Ну что? Отойди от света, ключом в замок не попаду.

- Выходи за меня замуж, - наконец решился Евгений.

Людмила медленно повернулась в его сторону.

- Вот и приехали, - сказала она.

Евгений приблизился к ней вплотную и ткнулся губами в шею Людмилы.

- Прекрати, Жека, - строго сказала она.

Он послушно отстранился, но продолжал взволнованно сопеть.

- Иди сейчас же домой. И забудь эти глупости. Вообще все забудь.

- Как я могу забыть?

Дверь захлопнулась. Евгений долго смотрел на вспыхнувшую в дверном глазке точку. Он несколько раз протягивал палец к кнопке звонка, но так и не позвонил. Простояв около двери больше часа, Евгений ушел. "Сначала я убью ее, потом себя", - подумал он, спускаясь по лестнице.

В этот вечер он пришел домой совершенно пьяный и рухнул на кровать прямо в обуви. Когда утром мать вернулась с дежурства, увидела заблеванную постель сына, с ней чуть не случился инфаркт. Она сразу поняла, что все дело в этой женщине.

- Я тебе говорила, - кричала она из ванной, пытаясь отстирать желтые пятна на пододеяльнике, - я тебя предупреждала, что эта женщина принесет нам беду. Неужели ты сразу не видел, кто она такая. Неужели ты, такой умный мальчик, не мог сразу понять, что она тебя обманет.

Евгений лежал на спине в чистой постели и смотрел в потолок. Он представлял свою могилу, много людей, много цветов и плачущую Людмилу. Чувство злорадства мешалось с чувством жалости. К себе.

- Она только испортила тебя, и больше ничего от нее не осталось, - продолжала мать, пытаясь перекричать падающую из крана воду. - Ты слышишь меня?

Она выключила воду и вышла из ванной. Он лежал неподвижно и смотрел в потолок. Мать всхлипнула.

- Не бери близко к сердцу Женечка. Тебе нужна совсем другая женщина. У тебя еще будет...

Евгений отвернулся к стене.

"Прошмандовка", - прошептала мать и ушла вымещать злобу на простынях.

 

Однажды Евгений познакомил с Людмилой свою маму. До этого Людмила частенько бывала у них дома, но с мамой не встречалась. Мама работала посменно, сутки через трое, и как-то так выходило, что Людмила оказывалась тут именно "через трое". Несколько раз она даже оставалась ночевать дома у Евгения, и всегда успевала уйти утром до прихода матери.

Евгений жил на окраине города в двухкомнатной квартире. Одну комнату занимал он, в другой обитала мама. В его комнате окна смотрели на внутренний двор овощного магазина, в ее комнате - на бетонную стену ткацкой фабрики, на которой, собственно, мама и работала. В комнате Евгения на стене висел портрет Есенина, а на столе стояла огромная печатная машинка "Роботрон", оставшаяся еще от отца; в комнате мамы на стене - портрет мужа, на столе - портрет мужа в рамке и за стеклом серванта еще один портрет - тоже отца Евгения. Еще в комнате матери было очень много пластмассовых цветов.

- Как на кладбище, - поморщилась Людмила и больше в эту комнату не заходила.

Зайдя в комнату Евгения, она кивнула на портрет Есенина и спросила:

- С такими идеалами, как ты вообще поступил в финансовую академию?

- Мама хотела, - ответил он. - Ты же помнишь, в то время это было очень престижно. А сейчас я и сам не считаю, что зря это сделал. Уже давно известно, что лучшие лирики - это физики. А лучшие физики - это наоборот. Одно и другое взаимозаменяемо.

- Ты наверно и стихами балуешься? - спросила Людмила с едва заметной иронией.

- Раньше баловался. Хочешь, прочту?

- Ради бога, не надо. Терпеть не могу этого слюножевания.

Их знакомство с матерью состоялось за ужином. После ужина Людмила ушла, даже не поблагодарив за хлебосольство.

- Мне нужно срочно в одно место, встретиться с одним человеком, - сказала она, - меня ждут.

- Я провожу, - резко подскочил со своего места Евгений, так что вилка повалилась на пол вместе с огрызком хлеба.

- Сиди, не суетись, - обычным повелительным тоном сказала Людмила, нисколько не смущаясь присутствием мамы, - я сама уж как-нибудь дорогу найду. До завтра.

- Ты меня, конечно, извини, что я вмешиваюсь, - сказала мама, когда Людмила ушла, - но я бы не хотела, чтобы у тебя с ней завязалось что-то серьезное. Она тебе не пара. Она задавит тебя. Как ты вообще можешь позволять такое к себе отношение. Она же тебя ни во что не ставит. Я никогда не смела разговаривать с твоим папой в таком тоне.

- Мамочка, ты преувеличиваешь. Она замечательная. Просто побыла у нас немножко, ты не успела разглядеть.

- Успела, Женя, успела. Я все хорошо успела, и все что надо, я разглядела. Было бы на что глядеть. Ты у меня такой статный и интеллигентный. А она... Гордости бы тебе побольше, ты бы давно уже такую девушку...

- Мама. Если ты опять насчет Зины намекаешь, я протестую...

- Как ты можешь с родной матерью... В конце концов, я тоже протестую. Такая кикимора.

Евгений резко встал.

- Мама. Не надо о Людмиле говорить "кикимора". Прошу тебя. Ты ее не знаешь. Я пойду к себе. Спасибо. Все было очень вкусно.

Он поцеловал мать в щеку и ушел.

- А кто посуду мыть будет? - крикнула она ему вслед.

- Попозже обязательно помою. Ничего не трогай, - ответил он из своей комнаты.

Евгений лег на кровать, включил лампу и открыл томик Уайльда.

- Мама от тебя в восторге, - сказал он утром Людмиле.

- Врешь. Наверняка она тебе сказала, чтобы больше эта женщина в нашем доме не появлялась. Хотя мне безразлично. Капусту нам вместе не солить.

 

Настала весна, но этого, кажется, никто не заметил. Жизнь в подвале кипела. Дела шли не то чтобы очень хорошо, но довольно успешно. Не хватало времени почувствовать голод. Федор Николаевич приезжал домой только, чтобы поспать. Какая уж тут стеклянная ширма - некогда было взглянуть через нее, чтобы полюбоваться красотой процесса. Получилось так, что Федор Николаевич в это время жил немного в стороне от фирмы, которую он же вроде бы возглавлял. Вчера позвонили из Улан-Удэ, и сказали, что согласны поставлять все сведения по электронной почте, но требовали обязательно встретиться, чтобы обговорить все нюансы. Федор Николаевич на следующий же день сорвался в Улан-Удэ. По дороге из аэропорта такси застряло в сугробах, дворники не справлялись с налипающим на стекло последним весенним снегом. А когда добрались до улан-удинской мэрии, то оказалось, что там еще ничего не решено, что есть какие-то претензии со стороны ФАПСИ. Федор Николаевич тут же улетел обратно в Москву и три дня обивал пороги ФАПСИ, пока не выяснилось, что у Чернышева там есть хорошие знакомые.

- Я же вам говорил, что с любой проблемой сначала обращайтесь ко мне, и потом уже действуйте самостоятельно, - укоризненно покачал головой Чернышев.

- Не знаю даже, чтобы мы без вас делали, - вздохнул Федор Николаевич. - У вас всюду блат.

- Я не люблю это слово, - ответил Чернышев, - лучше говорить дружеские связи.

Чернышев на самом деле очень помогал. Первые клиенты приходили в подвал только от него. В основном это были крупные биржевые игроки, которым нужно было получить подробную характеристику деятельности и финансового состояния той или иной компании. Как правило, платили они сверх тарифов. А если полученная информация помогала им сорвать солидный куш, то они возвращались, чтобы заплатить еще "благодарственные". В первый же месяц финансовый результат по проекту превысил ожидания вдвое. Скоро наступил момент, когда клиенты стали приходить без рекомендаций Чернышева, понаслышке. Первый же такой клиент взволновал Чернышева.

- Шила в мешке не утаишь, - оправдывался Федор Николаевич.

Он только что приехал из Нижнего Новгорода с хорошим результатом. Почти вся нижегородская пресса согласилась поставлять информацию в электронном виде, причем за символическую цену.

- В конце концов, что в этом плохого. Ну, идут к нам люди, ну и что. Это же не просто люди, это клиенты. Они все идут с деньгами.

- Так-то оно так. Но, понимаете ли, Федор Николаевич, - сказал Чернышев, пытаясь уместить себя где-нибудь в этом тесном закутке со стеклянной ширмой, и, наконец, добрался до свободного стула, - вся загвоздка в том, что без скандала нам не обойтись. Ни в коем случае. Информация вещь обоюдоострая. Кто-то ее ищет, кто-то ее прячет. Тот, кто ее прячет, в конце концов, оказывается в числе обиженных. А обиженный человек может быть очень опасен.

- Вы говорите прямо как Антон Павлович. У того, кажется, это самое любимое слово. Просто мания преследования.

- Вы зря иронизируете. Антон Павлович во многом прав. Это не мания. Это элементарная осторожность. Чем больше людей к нам приходит, тем больше потенциально обиженных получается, тем больше вероятность скандала. А скандал - это огонь на себя. И еще не известно, кто этот огонь откроет. Русский бизнес - это такая непостижимая штука. Обидел обувную мастерскую, а на самом деле, оказывается, что обидел премьер-министра. Глаз да глаз нужен. Глаз да глаз. Причем один глаз на затылке.

Людмила наблюдала за этой беседой со своего места между стеллажами, и не могла унять снова вспыхнувшую ревность.

Федор Николаевич развел руки, Чернышев покачал головой, потом наклонился и что-то сказал Федору Николаевичу на ухо. Они оба расхохотались.

- Людмила Вячеславовна, в каком виде подготовить эту таблицу? С каемочкой или без каемочки? - спросила молоденькая операционистка с плохо запудренным прыщиком на самом кончике носа.

- Саша, я что тебе должна каждый раз все заново повторять? - раздраженно ответила Людмила. - Вчера только всем объявляла, что вторую форму с каемочкой, а вторую "А" без каемочки. Или тебе обязательно нужно персонально объяснить?

- Но это же индивидуальный заказ от физического лица, я думала...

Людмила закатила глаза и мысленно выругалась.

- Без каемочки, - сквозь зубы сказала она.

Сашенька зарделась и ушла на свое место. Остальные операционисты пригнули головы.

Их тут было двадцать три человека. Людмила специально выбрала себе место между стеллажами, так чтобы все были, как на ладони. Шестнадцать девочек и семь мальчиков. Все молоденькие, самому старшему двадцать один год. Людмила отбирала каждого лично. Сама давала объявление в газете, сама же проводила собеседования. Тех, кто пробовал с ней заигрывать или кокетничать, не взяла. Не взяла и тех, кто пробовал показать свою инициативность или сообразительность. Взяла только самых робких и подобострастных, таких как Евгений, чтобы боялись даже в глаза ей посмотреть. А сообразительные и инициативные пусть в другом месте работу ищут, здесь сообразительность и инициативность ни к чему, их дело маленькое - набивать тексты, распределять их по файлам и все.

Она добилась, чего хотела. Реакция в зале - тому подтверждение. Никто даже не посмел выглянуть из-за компьютера. Все уткнулись в мониторы. Обиженная Сашенька тоже села на свое место и спряталась. Каждый чувствовал, что Людмила Вячеславовна сегодня не в духе. Но самой Людмиле Вячеславовне сегодня этого было мало. Она не могла сосредоточиться на работе, когда кое-кто за своей дурацкой ширмой изображал из себя супербизнесмена. Чернышев тоже хорош. Старая пепельница. "Что вы Людмила Вячеславовна? Вас все любят и ценят", - вспомнила она его слова в ресторане. Ценят. Сами планы какие-то обсуждают, гогочут, а у меня, между прочим, тоже право есть. Она посмотрела на часы. Время было обеденное.

Чернышев увидел, как Людмила встала со своего места, надела пальто, что-то сказала девочке на телефоне и ушла.

- Что ж, Федор Николаевич, - сказал он и тоже встал, - мне пора. Заболтался я тут с вами. Надо бы еще в одно место заскочить, есть у меня виды насчет одного человека. Очень выгодный клиент может получиться.

Он стал протискиваться между столом Федора Николаевича и ширмой, застегивая на ходу пальто. Федор Николаевич тоже привстал со своего места, чтобы пожать руку. Чернышев механически улыбнулся ему.

- Значит, мы договорились. Чтобы не случилось беды, обязательно сообщайте мне обо всех клиентах, которые приходят без моей рекомендации. Обязательно.

 

Людмилу удалось догнать только на выходе из двора.

- Разрешите пригласить вас отобедать, - сказал Чернышев и схватил ее за локоть.

- С Федором Николаевичем обедайте. Он не откажется, - Людмила даже не повернулась и не замедлила шаг.

- Не торопитесь же так, пожалуйста. У вас ноги молодые, а я уже не могу так быстро. Можно и поскользнуться, а в моем возрасте, бывает, один раз упадешь и до конца дней уже не встанешь. Вы чем-то расстроены?

Людмила резко остановилась и окатила Чернышева гневным взглядом.

- Расстроена, говорите?! Да нет, что вы. У меня все замечательно. Что мне расстраиваться? У меня в подчинении есть шестнадцать девочек и семь мальчиков, которые смотрят мне в рот, есть место между стеллажами и есть громкая должность - научный редактор. Я редактор по науке. Знаете такую профессию? Я редактирую всякие теоремы. Вам случайно не надо отредактировать теорему? Как ваша фамилия? Пифагор или Ферма?

Чернышев улыбнулся, сжал Людмилу за локоть.

- Вы все-таки чем-то расстроены.

- Да я расстроена. Я не просто расстроена, я вне себя от бешенства. Я готова... Я даже сама не знаю, на что я сейчас готова. Больше всего мне сейчас хочется напиться, а потом плеваться вокруг.

- Вы как всегда очаровательны в своем гневе. Я предлагаю пойти вон в то кафе, которое на выходе из арки, и выпить по рюмочке коньяка. Там дают очень замечательный и очень редкий в нашем городе коньяк, правда, они там и сами об этом не знают и поэтому продают его очень дешево. Выпьем, расслабимся, поговорим. Вы мне все хорошенько расскажете.

- Что я вам должна рассказать?

- Ну, например, что вас так гнетет все время.

- Поберегись! - раздался сзади хриплый голос.

Они в это время проходили узкую арку, так что пришлось прижаться вплотную друг к дружке. Чернышев почувствовал дыхание Людмилы на своей щеке.

Мимо прогромыхала тележка, груженная пакетами молока, ее толкал впереди себя мужчина в фуфайке, поверх которой был повязан грязно-белый фартук.

- Осторожнее нельзя, - громко проворчала вслед ему Людмила, отряхивая с пальто комочек грязи.

- Поберегись! - снова крикнул мужик идущим впереди него.

 

На следующий день Чернышев пригласил Федора Николаевича к себе в кабинет. Последний раз Федор Николаевич был здесь, когда они подписывали договор. Он очень удивился, не увидев рядом с Чернышевым Антона Павловича. Кабинет без него казался неполным. Словно что-то вынесли на время, а поставить на место забыли.

- Он уехал в министерство, - ответил Чернышев и рукой указал на место напротив себя.

- Как дела с трубопроводом? - для приличия спросил Федор Николаевич, усаживаясь.

- Вы будете смеяться, но я совершенно не в курсе. Антон Павлович сам проворачивает там все дела, а я все больше с вами. Скоро совсем дисквалифицируюсь по части нефти.

- Смотрите, подсидит он вас когда-нибудь, - усмехнулся Федор Николаевич.

- И вы туда же. Почему вы все о нем такого мнения. Он очень порядочный человек, очень интеллигентный. Я уверен, что у него и в мыслях ничего такого никогда не было и не будет. Я ему доверяю, как себе самому. Вы его просто мало знаете. Когда у меня тяжело болела племянница, он три дня... Впрочем, вам это мало интересно, я вас пригласил совершенно по другому поводу.

Вошла Машенька с двумя чашечками на подносе и искусственной улыбкой на лице.

- Какая у вас симпатичная секретарша, - заметил Федор Николаевич, когда Маша ушла.

- Симпатичная-то она симпатичная, но бестолковая, к сожалению. Трижды сегодня договор по Охлобыстинскому трубопроводу перепечатывала. То вместо подрядчика имя заказчика напишет, то все цифры на порядок переврет. Что с ней делать, ума не приложу. Уволить жалко. Мечтательная она какая-то. Улыбается, а глаза где-то не здесь. Антон Павлович вообще от нее стонет. Я бы ее к вам перевел, но боюсь, что у вас она еще больше вреда нанесет, чем здесь. Ну и бог с ней. Давайте лучше о деле поговорим, - Чернышев задумчиво помешивал ложкой в чашке. Он был чем-то обеспокоен.

- Я весь внимания.

- А дело в том, Федор Николаевич, что мне совершенно не нравятся ваши отношения с Людмилой Вячеславовной.

- Мне тоже.

- Вот видите. Вы ведь, когда на бумаге весь проект нам показывали, то в той синей папке не написали, что у вас с ней все так серьезно. Я думал, коллектив единомышленников, друг за друга умрут, а оказалось, что друг друга убить готовы. Не годится. Как Сталин говорил, кадры решают все. Если у вас не будет согласия, то этот проект можно сразу похоронить. Я на своем веку много раз видел, как прекрасные идеи превращались в пыль именно из-за того, что партнеры не ладили друг с другом. То заместитель не мог терпеть начальника, то начальник заместителя. А однажды хорошее дело не состоялось из-за того, что секретарша повздорила с директором. Да, да, и такое бывает. А начинание было очень любопытное, что-то со спутниковыми антеннами, или с утюгами, я уже не помню. Директор завел шуры-муры с секретаршей, жена узнала, он попытался уволить секретаршу, чтобы спасти семью, та обратилась в суд, натравила налоговую инспекцию, у нее дедушка оказался чуть ли не министром. В общем, умерло это дело, и утюгов их так никто и не увидел. Вы зря веселитесь, я серьезные вещи говорю. Это все вполне серьезно. Это может быть даже серьезнее всяких финансовых схем, которые ваш Евгений так умело стряпает.

- Я не веселюсь. Я все прекрасно понимаю.

- А раз понимаете, то давайте выпутываться из этой ситуации. Вы мне оба глубоко симпатичны, поэтому не хотелось бы стоять перед выбором. А до выбора дело может дойти. Иначе что же? Деньги прикажете терять из-за того, что вы как, пардон, кошка с собакой живете.

Федор Николаевич насторожился. Слово "выбор" не понравилось ему. Его будто одним только этим словом поставили на место и напомнили, кто здесь хозяин. Он сглотнул комок обиды и уставился на Чернышева уже серьезными глазами. Улыбаться больше совсем не хотелось. А ведь было такое прекрасное настроение, когда он шел сюда. Хотелось скользить по оттаивающим на солнце ледяным дорожкам, сердце радовалось весеннему запаху, даже голуби, которых он терпеть не мог, уже не вызывали отрицательных эмоций. Он сегодня, словно бы впервые, заметил, что пришла весна.

- У меня есть один специалист, который может вам помочь, - продолжал Чернышев. - По крайней мере, он точно определит диагноз, а, знать диагноз - это уже полдела. Я сейчас только номер его телефона запишу. Он мне однажды тоже помог. Пришлось уволить одного молодца, ничего другого не оставалось делать.

- Он всегда такие рецепты выписывает - уволить? - с легкой иронией поинтересовался Федор Николаевич.

Чернышев не ответил. Он был занят поиском телефонного номера и, по всей видимости, не услышал вопроса. В книжечке, которую Чернышев выудил из внутреннего кармана пиджака, телефона специалиста не оказалось. Тогда он открыл верхний ящик стола и достал другую книжечку, полистал ее и бросил.

- Это очень хороший специалист, - говорил он, пока искал, - он знает досконально все механизмы служебных конфликтов и знает множество рецептов для их предотвращения и лечения. Величайший психолог. Сейчас, сейчас.. Куда же я его записал?

Федор Николаевич насчитал девять истрепанных записных книжечек на столе Чернышева. Только в девятой он нашел то, что искал.

- Вот, - сказал Чернышев, остановившись на букве "К", - Крылов Сергей. Отчество у меня почему-то не записано. Ну, ничего, он молодой еще, примерно ваших лет, так что можно без отчества. Сейчас мы ему позвоним.

С первого раза дозвониться не удалось. Не удалось и со второго.

- Он вообще-то очень занят. Но, я думаю, у него найдется несколько часов для консультации. Он мне многим обязан, - сказал Чернышев, набирая номер в третий раз.

 

Сергей Крылов оказался очень толстым человеком, безобразно толстым, и не просто толстым, а жирным. И даже сказать про него "жирный" - это, значит, не сказать ни чего. Такие люди, как Сергей Крылов, должны обязательно участвовать в соответствующих конкурсах, и они обязательно будут победителями. Трудно представить, как с такими пропорциями можно ходить, сидеть, вертеть головой. Даже говорить, кажется, невозможно с такими пропорциями, потому что невозможно стандартной человеческой мышцей оторвать такой многоступенчатый подбородок от шеи, которой, кстати, не было видно из-за этих складок жира. Рука Федора Николаевича буквально утонула в пухлой ладони Сергея Крылова, словно в королевской перине. После каждой сказанной фразы он пыхтел и снимал платочком капельки пота с переносицы и лба, хотя на улице было по-мартовски прохладно.

Они встретились в парке. По тропинке мимо их скамейки семенили вольные ревнители здоровья, между деревьями собаки рыхлили оставшиеся островки снега мордами и оставляли на них желтые пунктиры. Здесь же копошились дети, перевязанные яркими шарфами у горла.

На голове у Сергея была надета каракулевая папаха, какую носят генералы. Маленькие круглые очки на его заплывшем лице смотрелись нелепо и придавали его лицу беспомощный вид. Когда он садился на скамейку, то дубленку пришлось предварительно расстегнуть, чтобы пуговицы не тренькнули в разные стороны.

- Так-с, так-с, - сказал Сергей Крылов, отдышавшись, и снова достал платочек, чтобы обтереть лоб, - так-с, так-с. Проблема, говорите?

- Проблема, - согласился Федор Николаевич, хотя он еще ничего, кроме "здравствуйте" до этого не говорил.

- Рассказывайте.

Он сразу не понравился Федору Николаевичу. И дело даже не в том, что Сергей был жирным неимоверно, а в том, что он будто не видел перед собой человека. Он скорее видел перед собой объект, который ему надлежало рассмотреть внимательно, чтобы сделать свое дело. Ничего человеческого в общении. Врач, бывает, и тот анекдоты рассказывает, пока молоточком лупцует по коленке. А этот самоуверенный тип еще не выслушал ничего, а уже знает все наперед. Тоже мне специалист по служебным конфликтам, знаток психологий. Над собой бы сначала поработал бы, посмотрел бы пару раз на себя со стороны, а потом уже вмешивался в чужие конфликты. Такие мысли невольно зарождались в голове Федора Николаевича.

- Только откровенно рассказывайте, со всеми подробностями, а то толку не будет. Как врачу своему рассказывайте. Понимаете?

- Понимаю.

- А раз понимаете, то живенько раздевайтесь.

- Что?

- Я говорю, должен быть стриптиз. Полный душевный стриптиз, чтобы понять суть проблемы. Гениталии, сиськи, письки - это все важно. Приступайте.

Федор Николаевич даже стушевался от такой прелюдии. Обычно он умел выдерживать любую словесную атаку, сам, если надо, переходил в наступление, а тут стушевался, заелозил на холодной скамейке от смущения.

- Говорите, говорите же, - раздраженно сказал Сергей Крылов, - у меня уйма дел, я не могу столько времени тратить на пустяки, за которые мне к тому же не платят.

Он чихнул в тот же платок, которым вытирал пот со лба, потом туда же громко высморкался, так что собака, копавшая рядом что-то в снегу, шарахнулась в сторону и залаяла с расстояния.

- Пшла, - брезгливо махнул в ее сторону платком Сергей Крылов, лицо его побагровело.

- Насчет того, что бесплатно, не извольте беспокоиться. Чернышев сказал, что вы его должник, и поэтому. Но если.., - не очень уверенно промямлил Федор Николаевич. Он никак не мог взять себя в руки. Каждое слово этого специалиста наносило рану по самолюбию. Федор Николаевич боялся не сдержаться.

- А вот это уже не ваше дело, кто кому и сколько должен. Это наше с Чернышевым дело. Вы должны говорить только то, что я вас спрашиваю. Вот и говорите. Что у вас там стряслось с вашей секретаршей?

- Она не секретарша. Она мой партнер. И в какой-то мере подчиненная.

- Что значит подчиненная? Что значит в какой-то мере? Вы с ней спите?

- То есть как это?

- Очень просто. Как спит мужчина с женщиной. Вы терминологией общебытовой владеете? Я говорю, сексуальные контакты у вас с ней были?

- Вы нарочно меня злите? - Федор Николаевич начал закипать.

Сергей Крылов посмотрел на часы, достал из внутреннего кармана блокнот и что-то отметил в нем.

- Пять с половиной минут, - сказал он.

- Что?

- Ничего особенного, вас это не касается. Так были или не были сексуальные контакты? Это важно. Если были, то их надо немедленно прекратить, но без скандала, чтобы не осталось обиды. Если не было, то надо подумать, почему. Может быть, вы друг другу физически антипатичны. Тогда нужно понять, почему вас к ней не влечет. Может быть, у нее духи не вкусно пахнут, или цвет белья раздражает. Говорите, говорите же. Что я из вас все время клещами вытягиваю?!

Федор Николаевич удивленно смотрел на толстяка и никак не мог понять - куражится тот или на полном серьезе говорит всю эту чепуху. Нет, решил он, пора с этим кончать.

- Чернышев сказал мне, что вы очень хороший специалист, - произнес он, наконец, взяв себя в руки и полностью владея своим языком - именно так владея, как он умел владеть в случае всяких критических ситуаций. - Я еще не знаю случая, когда Чернышев ошибался. Это первый случай на моей памяти.

Сергей Крылов снова посмотрел на часы и черканул что-то в блокноте.

- Десять минут, двадцать три секунды. Так-с, так-с. Говорите первый случай? Ваше мнение меня мало интересует. У меня тоже есть насчет вас мненьице, но я вам его не скажу. Можете идти, мне все с вами ясно-с.

Федор Николаевич встал. Крылов продолжал смотреть в свой блокнот и не обращал на действия Федора Николаевича никакого внимания. Очень хотелось сказать ему что-то обидное. На уме вертелось только "жирная свинья". Он так и ушел, задавив в себе этот порыв. Эмоции терзали его нутро всю обратную дорогу. Только зря время потерял, думал он в метро. Придя в подвал, Федор Николаевич первым делом позвонил Чернышеву. Злость уже прошла, но гневные эпитеты на языке еще остались.

- Буквально пять минут назад я с ним тоже разговаривал, - перебил его Чернышев, не дав даже слово сказать. - Хотите знать, какое у него насчет вас мнение?

- Представляю. Он, конечно же, сказал, что единственный выход из ситуации - это мое увольнение.

- А вот и не угадали, - рассмеялся Чернышев, - он, наоборот, о вас очень хорошего мнения. Он сказал, что из вас в будущем получится очень хороший руководитель. Он сказал, что обычно, когда он разговаривает с людьми в такой манере, его посылают подальше уже на первой минуте. А то и с кулаками лезут. Вы продержались почти десять минут. Это говорит о вашей выдержке и умении ладить с людьми.

Федор Николаевич опешил. Буквально на скаку Чернышев осадил его этим сообщением.

- Я даже не знаю, что сказать. Вы разыгрываете меня снова?

- Почему снова?

- А разве эта аудиенция с этим специалистом, как вы его называли, не была розыгрышем? Я думал, вы просто пошутили надо мной по-черному.

Чернышев продолжал смеяться. Все происходящее ему, по-видимому, очень нравилось.

Федор Николаевич совсем перестал что-либо понимать. Это его начинало злить. Хотелось сказать: "В конце-то концов, черт возьми, вы за кого меня здесь принимаете, за мальчишку, с которым все можно? Так вот, если вы меня принимаете за мальчишку, я категорически протестую, и требую"...

- Извините ради бога, Федор Николаевич. Я просто представил себе еще раз всю сцену. Он ведь меня тоже однажды вот так испытывал. И я вас прекрасно понимаю. На самом деле, Сережа милейший человек. Это просто была маленькая сценка. У него масса всяких сценических образов, на которых он диагностирует своих пациентов. А в жизни он очень добродушный и даже скромный. Хотя я иногда подозреваю, что его добродушие и скромность - это лишь очередная маска. Какой он под множеством своих масок, я сказать затрудняюсь. Может быть, там и нет ничего.

Федор Николаевич не сразу пришел в себя. Наверно, у него было очень глупое выражение лица, потому что в какую-то секунду он встретился взглядом с Людмилой, которая смотрела на него сквозь стеклянную ширму, и увидел в ее глазах злорадную искорку.

- То есть это такой метод? - спросил он, пытаясь придать лицу непринужденное выражение.

- Конечно метод. У него есть специальный тест, разработанный им самим. Я уж в точности не знаю механизм этого теста, но знаю, что с каждым клиентом он разговаривает на разных языках. Антон Павлович, например, после первой встречи с ним два часа вообще ни с кем не разговаривал. Я даже не знаю, что он там ему такое наговорил, но диагноз был тоже весьма положительный. Правда, после этой встречи Антон Павлович вообще не хочет слышать о Сергее. У него аллергия на него образовалась.

- А Людмилу вы тоже собираетесь таким образом диагностировать?

- А как же.

Теперь уже в сторону Людмилы был послан импульс злорадства, но она в это время что-то с улыбкой говорила Сашеньке и не почувствовала жжения на своей коже. У Людмилы сегодня было отличное настроение, и все шестнадцать девочек и семь мальчиков сразу это заметили. В общем зале чувствовалось расслабление, уже не прятались головы за мониторы, не таращились напуганные глаза.

- Интересно, как вы заставите встретиться Людмилу с этим специалистом.

- Так же как и вас.

- То есть скажете ей все как есть?

- Может быть, немножко другими словами.

- Очень хотелось бы посмотреть хотя бы со стороны на эту встречу. Я думаю, что против Людмилы ваш душевед не продержится и шести секунд. Не вздумайте назначать встречу в ресторане.

- Почему?

- Да потому что в лучшем случае, она плеснет в него вином, а в худшем ударит супницей по голове. Я же ее знаю.

- Ее-то вы несомненно знаете. Но вы не знаете, какую роль перед ней будет играть Сергей. Вполне вероятно, что он будет исполнять роль галантного кавалера. Такое тоже бывало. И, кстати, очень эффективно. Не смотря на его габариты, я видел одну даму, которая потом долго упрашивала меня назначить с ним еще одну встречу. Влюбилась, представляете.

Федор Николаевич и сам не мог понять, почему этот разговор с Чернышевым вдруг стал для него так неприятен. Вероятно, было произнесено какое-то ключевое слово, или просто интонация Чернышева в какой-то момент неприятно задела внутреннюю ауру или что-то там еще.

- И когда же произойдет встреча с Людмилой?

- Я думаю, что сегодня или завтра. Во всяком случае, Сергей сказал, что затягивать нельзя, - ответил Чернышев.

- Ну, что ж, надеюсь, что через неделю вы мне расскажете, как все это прошло. И обязательно передавайте привет Сергею. Скажите ему, что я просто потрясен его способностями.

- Подождите, почему вы говорите, через неделю? Вы куда-то уезжаете?

- Здравствуйте. Только вчера я вам говорил, что сегодня уезжаю в Саратов. Вы что уже забыли? Сами же договаривались с тамошней редакцией. Или я напрасно взял билет?

- Ах да, старый я склеротик, конечно же, конечно. Значит, вас не будет целую неделю?

- Может быть, управлюсь и раньше. Во всяком случае, не больше недели.

4

Федор Николаевич управился раньше недели. Он приехал через три дня после последнего разговора с Чернышевым. В зале прилета в аэропорту его окликнул незнакомец. Это был монголоидного типа молодой человек с раскосыми глазами, в длинном черном плаще и фуражке. Федор Николаевич наморщил лоб, но ничего подобного в своей памяти отыскать не смог. Был у него один знакомый казах, но тот на голову ниже ростом и никогда так хорошо не одевался. Незнакомец отделился от колонны и пошел навстречу, широко улыбаясь и показывая ровный ряд белых зубов.

- Не утруждайте себя, - сказал он с легким акцентом, - мы с вами абсолютно не знакомы. Наглядно, во всяком случае, не знакомы. Только внаслышку. Разве вам Антон Павлович ничего не говорил про меня? Меня зовут Александр. Я на машине, давайте ваш портфель.

У незнакомца были явные нелады с русским языком. Говорил он почти без акцента, но некоторые слова коверкал до смешного.

- Антон Павлович? - удивился Федор Николаевич. - Я в первую секунду подумал, что вас послал Чернышев.

- Нет, Чернышев меня тоже не знает. Я человек Антона Павловича, и послал меня именно он. Пойдемте к машине, по дороге я вам все объясню.

Федор Николаевич насторожился. Сама фраза "я человек Антона Павловича" вынуждала быть начеку. Первое импульсивное желание было отказаться от этого навязчивого добродушия незнакомого и почему-то с первых минут неприятного ему человека, и отправиться в город своим путем - на такси или автобусом. Но Александр проворно выхватил из его рук портфель, в котором были важные бумаги. Не драться же с ним посреди аэропорта за этот портфель.

У здания аэропорта их ожидал маленький красный "Пежо" последней модели. В салоне было тепло и пахло почему-то сливами.

- Я иногда балуюсь всякими ароматизированными сортами табака, - улыбнулся Александр, усаживаясь за руль. - А вообще я мало курю. Пристегайтесь пожалуйста. На выезде гаишник в кустах притаился.

"Пристегайтесь", - мысленно усмехнулся Федор Николаевич.

- Вы наверно удивлены? - спросил Александр.

- Разве что самую малость. Меня уже давно никто не встречал, - ответил Федор Николаевич.

Ему все это чертовски не нравилось.

- Антон Павлович предупреждал меня, что вы будете удивляться. Извините, если я немного буду говорить не правильно. Русский язык для меня не совсем родной.

- Куда мы едем?

- Пока мы должны выбираться на шоссе. Туда дорога одна.

- А потом?

- А потом, куда пожелаете.

- Я желаю в подвал, если вам это название что-то говорит.

- В подвал так в подвал. Расслабляйтесь, Федор Николаевич, я вовсе не собираюсь вас уворовать.

"В самом деле, - успокаивал себя Федор Николаевич, - чего я переполошился. Что здесь такого страшного, что Антон Павлович поручил одному из своих служащих встретить меня. Он же знал от Чернышева, что я на днях прилечу. Рейс из Саратова один единственный, так что большим провидцем здесь быть не надо".

Но подсознание подсказывало, что Антон Павлович не тот человек, который проявляет подобную чуткость за здорово живешь. Антон Павлович ничего просто так не делает, это Федор Николаевич понял почти в первую же их встречу.

"Это попахивает какими-то дворцовыми интригами, - продолжал размышлять Федор Николаевич, обсасывая фразу "я человек Антона Павловича". - Я не хочу участвовать в дворцовых интригах. Они все заканчиваются одинаково - дыбой и плахой".

- Антон Павлович просил меня при встрече сказать вам всего несколько слов.

Федор Николаевич был весь внимания.

- Во-первых, с приездом. Как съездили?

- Это лично от вас, или Антон Павлович просил узнать?

Александр рассмеялся, поправил зеркало заднего вида.

- Ну, хорошо, - сказал он, - давайте начисто.

- На чистоту, вы хотели сказать.

- Так. Начистоту. Спасибо за исправления. Вы поправляйте меня, не стесняйтесь. Начистоту. Антон Павлович хочет у вас попросить об одолжении, но пока он не говорит, что это будет за одолжение. Он сам не смог с вами переговорить сегодня, потому что ровно час назад я проводил его из этого же аэропорта в Охлобыстино. Обратно он прилетит, может быть, через день, а может быть через месяц. Улетая, он просил меня передать вам, что час ИКС уже скоро. Вам это что-нибудь говорит?

Федор Николаевич вспомнил ощущение счастья, латиноамериканские напевы, полуголых юношу и девушку на эстраде ресторана. Это, выходит, пароль такой был. Что ж, увлекательная получается ситуация. Федор Николаевич усмехнулся вслух. Детский сад какой-то.

- А про славянский шкаф он вам ничего не говорил? - спросил Федор Николаевич.

- Вы зря так наежились. Антон Павлович ничего дурного не собирается делать. У него просто есть свой интерес, но он блюдит и ваши интересы. Никому это не повредит, но он просит никому об этом не говорить. Может же у вас и у Антона Павловича между собой быть бизнес, который никому не вредит.

- Интересно, - сказал Федор Николаевич.

Выпрыгнуть бы сейчас посреди дороги на обочину, подумал он. Вот бы комедия была. Прямо как в кино.

- Что вам кажется интересно?

- Во-первых, нет такого слова наежились. Хотя мне оно нравится. Во-вторых, надо говорить не блюдит, а блюдет, хотя мне лично это слово в любом варианте не нравится. А в-третьих...

- Я же вам говорил, что я не совсем русский, поэтому мне простительно. Я вас перебил. Извините. Итак, в-третьих?

- Что в третьих?

- Вы сказали, еще "в-третьих".

- В-третьих, не понятно, почему, если этот, как вы говорите, бизнес никому не вредит, мы здесь такие с вами сцены устраиваем - встреча в аэропорту, пароль, "Огонек" под мышкой.

- Какой "Огонек"?

- Это не важно. Важно другое.

Они выехали на шоссе и помчались по дороге быстрее. В стекла ударила мокрая пыль, Александр включил дворники.

- Я думаю, тут много объяснять не надо, Федор Николаевич. Вы же сами знаете, что любая попытка подзаработать на стороне воспринимается начальством не очень хорошо. Антон Павлович сравнительно своих потребностей не так уж много получает в корпорации Чернышева. Вполне справедливо, что он хочет иметь немножко больше. Вам тоже нужны деньги. Например, квартиру купить. Вы же до сих пор не имеете своей квартиры, снимаете угол то тут, то здесь. Почему же не помочь друг другу. И зачем для этого еще кого-то посвящать.

- А у вас какой к этому интерес? Вас же он посвятил.

- У меня комиссионные. Я всегда работаю за комиссионные.

- И квартира у вас есть?

- Есть. Одна здесь, другая в Сеуле.

Федор Николаевич усмехнулся:

- Что же это за комиссионные такие?

- Не очень большие. Так ведь и работы не много. Встретил вас из аэропорта, проводил Антона Павловича, вот и вся работа. Разве что еще раз встретиться с вами придется, а больше никаких хлопот.

- У вас специальность такая - встречать?

Александр рассмеялся.

- Хотите табачку сливового?

- Спасибо не надо. Я курю только, когда скучаю. Сейчас мне не скучно. Кстати, о скуке. Что будет, если я сейчас по приезду в подвал позвоню Чернышеву и все ему расскажу? Про этот "Пежо" расскажу и про табак сливовый, и про славянский шкаф, и про час ИКС.

Александр ни чем не выразил какого-либо беспокойства. Во всяком случае, выражение его лица нисколько не изменилось и излучало полное радушие. Он смотрел на дорогу и вяло вращал руль. За запотевшим окном мелькали вечерние огни, мимо проносились красные фонарики автомобилей. Москва встречала Федора Николаевича очередной слякотью - вполне привычной и оттого родной.

- Ничего не случится, - ответил Александр. - По крайней мере, для Антона Павловича ничего.

- А для меня?

- И для вас ничего. Вы просто рискуете потерять расположение Антона Павловича. А оно вам очень скоро может пригодиться. Конъюнктура. Я правильно это слово говорю? Так вот конъюнктура такая штука - нестабильная. Сегодня она одна, а прилетел из Саратова, она уже другая. Вам же дороги такие понятия, как успех, карьера?

Федор Николаевич не ответил. Он вообще ничего больше до самого города не сказал. В такой ситуации ему еще никогда не приходилось бывать. Подсознание подсказывало, что встреча с этим монголоидом может иметь куда более серьезные последствия. Это вам не от кредиторов скрываться. Здесь заваривается какая-то густая каша, в которую насильно хотят вляпать и его - Федора Николаевича. На первых порах нужно благодарить бога хотя бы за то, что ножичком исподтишка не пырнули, а предварительно поговорили, причем душевно.

Александр тоже ничего больше не говорил. Он только при въезде в город сказал: "Пристегайтесь, пожалуйста", и еще сказал: "До скорой встречи", когда Федор Николаевич вылезал из "Пежо" за квартал от подвала. "Пежо" фыркнул и укатил.

Федор Николаевич решил пока ничего не говорить Чернышеву. Сначала надо было проверить, что он там такое наплел насчет конъюнктуры.

 

В подвале как всегда кипела работа. Шуршала бумага, и стучали клавиши. Однако с первых шагов почувствовалась атмосфера расслабленности. То ли у Людмилы снова было хорошее настроение, то ли ее вообще в подвале не было. Когда Федор Николаевич открыл дверь, то заметил несколько смутившихся взглядов. Он этих девочек и мальчиков даже по именам не знал. Они все для него были на одно лицо.

- Людмила Вячеславовна здесь? - спросил он у девочки на телефоне.

- Она обедает, - ответила та, выпрямившись на стуле.

Федор Николаевич улыбнулся ей. Она ему тоже робко улыбнулась. "Интересно, - подумал он, - кто для нее больший начальник, я или Людмила. Я ведь с ними вообще никак не общаюсь. Скорее всего, они так и думают, что самая главная здесь Людмила? А я вроде как сбоку припека. Надо бы навести здесь дисциплинку. Поставить все точки".

"Но только не сейчас", - решил он.

Ничего особенного в плане конъюнктуры, как сказал тот кореец (если судить из того, что у него одна квартира в Сеуле), вроде бы не произошло. Люди работают, как и работали. При появлении старшего по званию смущаются и прячут взгляд - это нормально. Федор Николаевич снял пальто и еще раз осмотрел свое хозяйство. В дальнем углу сидел Евгений, окруженный с трех сторон ящиками сервера. Он развалился на стуле и лениво просматривал бегущий по монитору текст. Даже вполоборота он не повернулся в сторону Федора Николаевича, когда тот вошел. Он, кажется, был здесь единственный, кто не обратил внимания на появление начальника.

Что-то с ним произошло в последнее время. Он по-прежнему всегда уходил на задний план, чтобы не попасть ни в чье поле зрения, по-прежнему тупил взгляд, если все-таки попадался на глаза, и тут же старался присесть или наклониться, словно увернуться, но вместе с тем появилось в его движениях и словах что-то другое. Евгений казался сейчас более независимым, чем несколько месяцев назад. Он будто уже мало чего боялся и на многое плевал с высоты. Или он просто закрылся и отстранился? Что с ним случилось?

- Творим? - спросил Федор Николаевич игривым тоном, протиснувшись между ящиками сервера.

Евгений не ответил и продолжал безразлично смотреть в монитор.

- Людмила давно ушла, ты не видел?

- Я за ней не слежу, - на удивление очень внятно ответил Евгений и открыто посмотрел на Федора Николаевича.

Злой огонек блеснул в глазах Евгения. Федор Николаевич смутился. Он понял, что подавить Евгения одним словом, как раньше бывало, уже не получится. С ним действительно что-то произошло за последние недели. Может быть, он почувствовал свою силу, почувствовал, что многим из того, что происходит сейчас здесь, Федор Николаевич обязан в том числе и ему. Почувствовал себя незаменимым. Это действительно было так. Без Евгения большая часть работы тут же встала бы. Артура Людмиле удалось изжить из подвала, потому что он основную свою работу сделал и стал не нужен. А вот Евгения никто изжить не сможет. Разве что найдется еще один такой талант.

Что-то здесь все-таки произошло за мое отсутствие, решил Федор Николаевич. Конъюнктура. Он глупо улыбнулся Евгению в ответ на его резкость, похлопал по плечу, дескать, ну-ну, продолжай, не буду мешать, и сконфуженный направился в свой закуток.

Скоро пришла Людмила. Она пришла вместе с Чернышевым. В ней тоже что-то произошло - Федор Николаевич заметил это сразу. Взгляд умиротворенный, на лице улыбка. Она даже ему, Федору Николаевичу, улыбнулась и махнула рукой, когда увидела его за ширмой. Такого уже давно не бывало. Проходя между рядами столов, она что-то сказала Сашеньке, потрепала по голове одного из мальчиков, ущипнула за плечо еще кого-то. Что за игра здесь происходит? Куда подевалась прежняя Людмила? Или я просто очень мнительным стал? Может быть, она всегда такой и была? Может быть, я сам себе надумал стервозную Людмилу? Ведь на самом деле было когда-то время, когда она вот также, как сейчас, махала ему рукой при каждой их встрече и улыбалась вполне искренне.

Помнится, года три назад Федор Николаевич зашел к ней домой без предупреждения. Шел мимо и заглянул - без всякой причины. Людмила открыла дверь с огуречной маской на лице и ничуть не смутилась. Тут же стала суетиться на кухне, приготовила недурственный лагман. Они тогда здорово напились на пару. Федор Николаевич проснулся утром оттого, что над головой зашипел убежавший кофе. Он лежал на раскладушке, которая занимала почти все пространство кухни. Из ванной доносился плеск воды. Он совершенно не помнил, как он лег спать. Этот пробел в памяти вносил дискомфорт. Он не знал, как посмотреть в глаза Людмиле, когда она войдет на кухню. Может быть, просто одеться и убежать, пока она там плещется? Глупо.

- Я тут ничего вчера не натворил? - напрямую спросил он, когда Людмила вышла из ванной в халате, с большим коконом полотенца на голове.

- Если ты имеешь в виду секс, то ничего такого не произошло, - так же прямо ответила она и улыбнулась так же, как улыбалась ему сейчас.

Нет, все-таки не так. Федор Николаевич понял. Тогда она улыбалась дружественно. А сейчас она улыбается сочувственно, как улыбается любимая девушка, которая только что произнесла убийственную фразу: "Давай расстанемся". Может быть именно потому, что у них не было тогда секса, Людмила стала впоследствии такой несносной?

- Как съездили в Самару? - спросил Чернышев, протиснувшись в его закуток.

- Я в Саратов ездил, - ответил Федор Николаевич и кивнул в сторону зала. - А что такое произошло с Людмилой?

- А что такое с ней произошло?

- Я и сам не пойму. То ли она для себя что-то окончательно решила, то ли... В общем, что-то с ней произошло.

- Пробуете себя на ниве психологии? - усмехнулся Чернышев. - Может быть, она просто влюбилась. Хотя, по-моему, ничего особенного с ней не произошло. Она всегда такая была. Вы просто посмотрели на нее свежим взглядом.

- Да, да. Может быть. Может быть. А как прошел ваш эксперимент?

- Какой эксперимент?

- Встреча с Крыловым.

- Пока никаких результатов. Я Сережу еще не видел после того дня. Он обещал позвонить, как только что-то решит, но, по всей видимости, ничего ужасного он не решил. Так что, работаем, как и прежде. У нас, кстати, с Людмилой Вячеславовной одна идея возникла насчет одного нашего старого клиента. Я с вами потом на эту тему поговорю.

И Чернышев какой-то не такой, подумал Федор Николаевич.

Чернышев покинул закуток Федора Николаевича и направился в сторону Людмилы. Сказал ей что-то, она рассмеялась, потом надел пальто и уже хотел уходить из подвала, но вернулся от самой двери к Федору Николаевичу.

- Вы же так и не сказали мне, как там в Самаре?

- В Самаре, наверно, хорошо, а в Саратове еще лучше. Я обо всем договорился. Так что, Саратов уже наш. Будем получать информацию каждый четверг по электронной почте. Страниц пятьдесят не больше, но это для Саратова достаточно.

- Раз у нас так хорошо идут дела, то может быть, нам стоит расширять штат? - игриво спросил Чернышев. - Людмила Вячеславовна говорит, что ее ребята уже не справляются с потоком информации.

- Что значит ее ребята?! - Федор Николаевич сам не заметил, как раздражился, произошло это мгновенно. - Что значит ее?! Это, между прочим, не ее ребята, а наши общие ребята.

Чернышев отнесся к этому неожиданному взрыву совершенно спокойно.

- Вы устали, Федор Николаевич, - добродушно сказал он, - вам надо отдохнуть после перелета. Поезжайте домой и выспитесь. Я сразу заметил, что вы какой-то бледный. Всего доброго, мне, к сожалению, пора бежать.

Федор Николаевич ничего не ответил. "Они вместе ходили обедать", - понял он.

"А что в этом такого? - успокаивал он себя по дороге домой. - Ну и сходили они вместе в какой-нибудь ресторанчик. И что? Ведь со мной они не могли сходить, потому что меня не было. А если бы я был там в это время, то и меня бы пригласили. А может быть даже, меня только и пригласил бы Чернышев, если бы в то время, когда ему захотелось поесть, я оказался на месте".

Ерунда какая-то. Что ты, в самом деле, себя успокаиваешь. Посмотри на вещи трезвыми глазами. Все именно так и складывается, как оно показалось с первого взгляда. И улыбающаяся Людмила, и злой огонек в глазах Евгения, и игривый Чернышев - все это неспроста. Не надо быть большим психологом, чтобы все это понять. Одним словом - конъюнктура.

- Вы что-то сказали? Извините, я не расслышала, - пожилая женщина на соседнем месте наклонилась в сторону Федора Николаевича.

Он опомнился и зло посмотрел на нее. На следующей остановке Федор Николаевич вышел из трамвая и две остановки прошел пешком. Не нужно трепыхаться, решил он. Нужно дождаться следующей встречи с этим корейцем и пока не предпринимать никаких действий.

- Федор Николаевич, о чем вы так интекстивно думаете? - услышал он, когда уже подходил к дому.

Федор Николаевич поднял глаза и увидел красное "Пежо", которое стояло прямо возле подъезда.

"Уже и адрес мой узнал, крысолов", - подумал он, а вслух произнес:

- Не интекстивно, а интенсивно или инстинктивно, хотя ни то, ни другое слово сюда не подходит.

Александр рассмеялся.

- Садитесь в машину, я вас приглашаю поужинать.

"Еще улыбается", - зло подумал Федор Николаевич, но покорно полез в машину.

- В "Золотой петушок"? - спросил он, когда уселся и пристегнулся.

- Зачем "Петушок", я вам покормлю своей национальной кухней.

- Корейской?

- Зачем корейской? Вы что, подумали, что я кореец? Неужели я похож на корейца?

- Квартира в Сеуле, - буркнул Федор Николаевич.

- Так я же пошутил. Вы что поверили? Нет у меня квартиры в Сеуле. У меня даже здесь квартиры нет. Все хочу купить, да денег никак не скоплю. Не умею я деньги копить. Вот уже было накопил, пришлось машину эту купить. Нансен сплошной.

- Нансен - это норвежский путешественник, - поправил его Федор Николаевич. - Вы, наверно, хотели сказать "нонсенс".

- Точно так и хотел. Спасибо, что поправили. Ну так что, едем?

- Только вы меня обратно привезите, не охота снова через весь город на трамвае.

- Обязательно привезу.

Ресторан, к которому они подъехали, назывался "Карлыгаш".

- Что такое кар-лы-гаш, - по слогам прочитал Федор Николаевич неоновую вывеску.

- Ласточка, - ответил Александр.

- Это на каком же языке?

- Не на корейском.

- А все-таки?

- На казахском.

- Значит, мы будем есть казахскую кухню?

- Значит.

- Значит, вы казах?

- А у вас есть какие-то претензии к казахам?

- К казахам у меня претензий нет. Только к монголам.

- А к монголам за что?

- За резню на Калке.

- Это, наверно, очень интересная история. Вы мне потом расскажете.

В ресторане было не то чтобы многолюдно, но шумно. Толстые казахи сидели за низкими столами, громко разговаривали и смеялись.

- Ничего местечко. Уютненько, - заметил Федор Николаевич.

- Как в юрте, - согласился Александр.

Здесь все было в коврах, даже потолок. Казалось, разбежишься головой в стену и даже не ушибешься, а просто утонешь в ворсистом, мягком пространстве.

- Вообще-то в юртах сидят прямо на полу, но для городского жителя это не очень удобно, - сказал Александр, располагаясь на диванчике. - Садитесь, не стесняйтесь.

Федор Николаевич устроился рядом. Дива был очень низкий.

- У меня такое ощущение, что именно на полу я и сижу, - проворчал он.

Такими диванчиками и низкими круглыми столиками был уставлен весь зал.

- А вы можете снять ботинки и поджать ноги под себя. Это не оброняется.

- Не возбраняется, - машинально поправил его Федор Николаевич и осмотрелся кругом еще раз.

Здесь были одни мужчины. Русских Федор Николаевич насчитал только троих, да и те, по всей видимости, были метисами. Остальные сплошь казахи - старые и молодые, интеллигентного вида в очках и смокингах, а также толстые матерые казахи-националы в тюбетейках и расшитых халатах с неразвитой растительностью на лице. Они в большинстве своем так и сидели - поджав ноги под себя, и прихлебывали из огромных пиал, то ли чай, то ли что-то покрепче.

Из-под потолка доносился еле слышный звук завывающего ветра, который имел, несомненно, искусственное происхождение. Наверно, этот звук должен был создавать уют теплого очага. Был еще и другой звук - тоскливый звук бездорожного кочевья. Между столиков ходил седобородый аксакал в ватном халате и с длинногорлой домброй в руках. Он-то этот звук и создавал, подпевая своему инструменту гнусавым монотонным голосом. Казахам нравилось его пение. Кто-то похлопывал в ладоши, кто-то выкрикивал восторженные слова на своем языке. Старик получал за каждую песню несколько монет и переходил от одного столика к другому. Все его песни были похожи одна на другую как воробьи на проводах.

- Что ж здесь женщин нет? - спросил Федор Николаевич.

- Наши мужчины любят разговаривать о своих мужских делах за столом. Женщины здесь лишние. Только официантки.

- Салам алейкум, - сказала молоденькая казашка с пышным пером в маленькой алой шапочке на голове, приветливо улыбнулась и развернула блокнот в ожидании заказа.

- Здравствуйте, - сказал Федор Николаевич.

- Малейкум асалям, - ответил Александр и ткнул пальцем в меню.

Девушка черкнула в блокноте и удалилась. Не прошло и пяти минут, как перед ними было поставлено две тарелки с мясом, перемешанным с луком и еще с чем-то, напоминающим грязное тесто. Ложки к этому блюду не прилагались. Федор Николаевич с недоумением посмотрел на своего спутника.

- Это бешбармак, - пояснил Александр, - лапша с бараньим мясом. Его едят руками. Я понимаю, что это не очень привычно. Но так принято. А в этих мисках с водой можно ополоснуть руки.

- Я не буду в этих мисках полоскать руки, - сказал Федор Николаевич и позвал официантку.

- Что-нибудь не так? - спросила та.

- Вилку, - коротко сказал Федор Николаевич.

Девушка посмотрела на Александра вопросительно. Александр кивнул.

- Две вилки, если можно, - сказал он.

Вилки им принесли быстро, и при этом на лице у казашки было такое выражение лица, будто ей пришлось принести ночной горшок и поставить его под стол на всякий случай

- А пить мы что будем? Или у вас это тоже не принято?

- Можно заказать обычную водку или коньяк, но я хочу, чтобы вы попробовали кумыс. Не хуже водки. И по голове бьет.

- Что такое кумыс?

- Это кобылье молоко.

- Чье молоко?

- Кобылье. Кислое. Вас что-то удивляет?

- Меня уже ничто не удивляет последние часов пять, - ответил Федор Николаевич.

От этого кислого молока Федор Николаевич действительно быстро захмелел. Но хмель его остановилась на одном уровне после первой же пиалы кумыса, и сколько он не пил его после, пьянее не становился, только живот надувался сильнее. Наверно, потому они все такие толстые, что кумыс свой пьют как воду без остановки, подумал он, еще раз окинув взглядом зал ресторана. Сам он больше пить кобылье молоко не мог. И на бешбармак его хватило не долго.

- Вы, кажется, что-то важное сообщить мне хотели?

Александр отхлебнул из пиалы. На губах остался белый след. Он достал платочек и обтер губы.

- В общем-то, сообщить я вам хотел совсем немногое. Всего три слова. Час ИКС настал. Вот и все.

- Разве что-то случилось за эти несколько часов, пока мы с вами не виделись?

- В каком смысле?

- В том смысле, что еще несколько часов назад вы мне говорили, что час ИКС скоро настанет. И вот он уже настал.

- Разве это не скоро?

- Не юлите. Как вы могли принять такое решение, если Антон Павлович уехал в Охлобыстино. Или он предоставил вам такие полномочия.

- Нет, он мне таких полномочий не давал. Я всего лишь пешка, если хотите знать. Просто он позвонил мне, как только приземлился в Охлобыстино и сказал, чтобы я вам передал, что час ИКС настал. Я решил совместить приятное с полезным и пригласил вас в ресторан. Сознаюсь, на это приглашение я не спрашивал разрешения у Антона Павловича.

В это время звук домбры раздался за самой спиной. Федор Николаевич невольно поморщился и обернулся. Аксакал со своим инструментом стоял уже у ближайшего столика. Сидевшие там казахи, компания человек пять, покачивали головами и пытались подпевать.

- Его никак нельзя выключить? - спросил Федор Николаевич.

- Нельзя, - Александр смеялся одними глазами.

- Может быть, ему заплатить, чтобы он хотя бы полчаса помолчал, пока мы доедим ваш башбарак?

- Бешбармак, - поправил его Александр. - Вам придется потерпеть. Так принято. Если мы станем выражать недовольство песнями аксакала, нас неправильно поймут, могут быть неприятности. А вам разве не нравится его песня? Можно заказать другую.

Федору Николаевичу не нравилась песня. Ему вообще здесь не нравилось. Кроме симпатичной официантки, глаз положить было некуда. В рот положить тоже было нечего, потому что от жирного бешбармака уже начало сводить желудок, и запить его было нечем - кумыс в горло не лез.

- Не надо другую, - сказал Федор Николаевич.

Он почти демонстративно отодвинул в сторону Александра блюдо с мясом.

- Говорите, что это за час ИКС.

- Антон Павлович просит вас об одной услуге.

- Я это уже слышал сегодня утром. Конкретнее, пожалуйста.

- Ему нужна информация по "Транскорпорации".

- И все?

- И все.

- Зачем же было тогда делать такие финты и играться в шпионов. Пусть бы он пришел в подвал, или вас бы прислал, или просто позвонил бы мне. И все дела. Не чужой ведь.

- Не чужой. Но ему эта информация нужна... Как бы это сказать правильно? Индифферентно от Чернышева. Я правильно выразился?

Федор Николаевич снова поморщился.

- Вы хотите сказать, что Чернышеву эта информация не нужна, и его нефтяному бизнесу она тоже не нужна. Она нужна только Антону Павловичу в каких-то личных целях. Так?

- Так. Только не стоит так иронизироваться по поводу каких-то целей.

- Хорошо, не буду иронизироваться. Теперь о самой информации. Это должен быть компромат?

- Что?

- Компроментэ. Так понятнее? - усмехнулся Федор Николаевич. - Я спрашиваю вас, эта информация должна показать "Транскорпорацию" с отрицательной стороны? Или как?

- Ах, компроментэ! Нихт. Это необязательно. Нужен просто грамотный финансовый анализ. Антон Павлович уверен, что этого будет достаточно. "Транскорпорация" в последние годы вела себя очень не осторожно, так что всякое компроментэ лежит на поверхности, нужно только его подобрать. И еще один момент...

- Скажите ему, чтобы он ушел, - перебил его Федор Николаевич.

- Кто ушел?

- Дед с гитарой.

Аксакал сидел на полу рядом с их столиком, выжидательно смотрел то на одного, то на другого и заискивающе улыбался.

- Его надо послушать. Он так просто не уйдет, - сказал Александр шепотом.

- Ради бога, не надо, - взмолился Федор Николаевич.

- Видите, нами уже недовольно общество, - Александр кивнул глазами в зал.

Федор Николаевич оглянулся по сторонам. Некоторые молодые казахи пристально и не очень добро смотрели в их сторону.

- Здесь так не принято, - продолжал шепотом пояснять Александр. - Если мы его прогоним, нас не поймут, могут быть неприятности.

Затем он что-то сказал старику. Тот довольно закивал головой и ударил по струнам. Федор Николаевич закрыл глаза. Была бы водка, он бы сейчас с удовольствием выпил рюмки три-четыре подряд.

- Хорошо, я согласен, - сказал Федор Николаевич, когда Александр расплатился с аксакалом, и тот пошел к соседнему столику. - Но у меня есть одно условие.

- Разве вам мало денег? Антон Павлович готов заплатить за эту услугу большие деньги.

- Само собой. О деньгах мы еще поговорим. Но кроме денег у меня есть еще одно условие. Я хочу прямо сейчас все узнать про конъюнктуру.

- Про что?

- Не прикидывайтесь. Вы сами сегодня утром произнесли это слово. Я бы и в жизни не додумался до него сам. В нашем подвале что-то происходит, но я не могу понять что. Я должен знать все, что там замышляется.

- Ешьте бешбармак, остынет.

- Спасибо, я уже насытился и хочу послушать про конъюнктуру.

Александр улыбнулся.

- Хорошо, я скажу вам. Хотя мне кажется, что вы и сами, как человек умный, должны были догадаться, что почем, и уже проработать андеквантный план для противодействия.

- Послушайте, почему вы все время находите такие слова, произносить которые толком не умеете. Все это можно было сказать гораздо проще и понятнее.

- Вы правы. Есть у меня такой недостаток. Антон Павлович тоже часто меня этим упрекает.

- Я бы на месте Антона Павловича... Впрочем, бог с ним, с вашим недостатком. Так что же насчет конъюнктуры?

- Ничего неожиданного. Просто вас хотят интернировать от дел в подвале.

- Что меня хотят?

- Отстранить. А на ваше место посадить Людмилу Вячеславовну.

Федор Николаевич внимательно посмотрел на Александра.

- Чернышев так решил? - спросил он после долгого молчания.

- Да.

- Сука, - пробормотал Федор Николаевич.

- Кто?

Федор Николаевич не ответил.

- Собственно, почему я должен вам верить? Откуда у вас такие сведения?

- Крылов. Вам говорит что-нибудь эта фамилия. Так вот Крылов посоветовал Чернышеву. Он сказал, что нужно между кем-то выбирать, потому что вы и Людмила, если будете работать вместе, то все погубите. Чернышев выбрал ее, а вас решено убрать.

- Интернировать, - повторил Федор Николаевич.

- Именно. Поговорку знаете про два зла? Так вот Чернышев выбрал лучшее зло.

- Меньшее, - поправил его Федор Николаевич.

- Вы расстроились?

- А вы бы на моем месте не расстроились? Если бы вас ваш партнер вытолкнул из дела, на которое вы потратили несколько лет жизни и черт знает сколько миллионов нервных клеток, вы бы не расстроились?

- Именно поэтому я не доверяю никому. Нет таких людей, которым можно доверить все. Нонсенс. Я правильно это выговорил?

- Нонсенс - это вы и я, сидящие здесь и жующие это дерьмо в тесте.

- У вас какие-то проблемы, - вдруг обратился к ним здоровенный казах с соседнего столика. Он пристально смотрел на Александра.

- Нет, нет, все нормально, - поспешил ответить Александр.

- А почему тогда он называет бешбармак дерьмом? - спокойно спросил парень.

- И старика выгнать хотел, - подсказал ему второй казах, сидящий с ним рядом.

- А вы подслушиваете? - обозлился Федор Николаевич.

- И грубит вдобавок, - продолжал спокойно перечислять парень грехи Федора Николаевича.

- Вот видите, - Александр сказал это так, чтобы здоровяк тоже слышал его, - я же вам говорил, что нас не поймут.

- Мы вас не понимаем, - это сказал уже второй казах, который сидел рядом со здоровяком.

- Извините нас, господа, - сказал Александр и перешел на казахский язык.

Он говорил почти пять минут и все время похлопывал по плечу Федора Николаевича - речь шла о нем. Федор Николаевич исподлобья смотрел то на Александра, то на здоровяка, то на его соседа. Потом Александр встал и подошел к их столику. Здоровяк заулыбался дружественно приобнял Александра. Александр говорил очень быстро, размахивал руками и на Федора Николаевича больше не кивал. Кажется, они беседовали о чем-то своем, о казахском.

Федор Николаевич встал и пошел к выходу. Настроение было, как в могиле, а тут еще эти казахи. Если бы не Александр, он бы, наверно, подрался сейчас и получил бы хорошенько. Пожалуй, на него накинулся бы весь ресторан за оскорбленное национальное достоинство.

Александр догнал его на улице.

- Зачем вы ушли? Я как раз все уладил. Отличные ребята оказались. Они просили вас не обижаться. Они даже хотели, чтобы я вас вернул, и мы вместе с ними распили бутылочку коньяка.

- А почему не бутылочку кумыса?

- Вы все еще расстраиваетесь. Давайте я вас отвезу домой. Вы хорошенько выспитесь и завтра с утра поймете, что не стоит это все того, что бы расстраиваться.

 

"Вот же сука", - подумал Федор Николаевич уже дома и перевернулся с бока на бок, подминая под себя подушку. Был момент отчаяния, когда он хотел позвонить Людмиле и прямо так ей сказать: "Ну и сука же ты, Люда". Она бы возмутилась: "Как ты мог такое подумать? Кто тебе такую глупость сказал?" А он бы добавил: "Подавишься мной, пока съешь", и положил бы трубку.

Пять лет назад, когда у него появилась возможность завести собственное дело, Людмила работала в одном НИИ, перебирала с места на место всякие бумажки и медленно теряла квалификацию, которую получила в институте. Финансирование научных изысканий в их институте прекратилось почти в тот же день, в который Людмила пришла сюда работать. Ничего существенного за три года она так и не сделала. Сидела целыми днями за столом, то в окно смотрела, то журнальчики листала, то местных сплетниц слушала и вздыхала. Она уже подумывала уволиться, но никак не решалась это сделать, потому что ей обещали через год повысить категорию и дать тему для диссертации. Нужно было терпеть. Другой карьеры для себя в этой жизни она не видела.

И тут позвонил Федор Николаевич. Он и раньше звонил, но обычно просто так - потрепаться. Они с ним были не очень дружны, но и не тошнило друг от друга - так можно оценить их тогдашние взаимоотношения. Федор Николаевич ценил ее за ум, мужиковатую прямолинейность и армейское чувство юмора. А она его за то, что с ним не приходилось напрягаться и изображать из себя то, что изображать было противно.

- Как у вас дела в вашем болоте? - спросил тогда Федор Николаевич.

- Какие могут быть дела в болоте. Тухлятина. Самое большое развлечение - посмотреть, как парень в окне напротив чешет что-то в своем кармане.

- Ты в собственном репертуаре, - засмеялся Федор Николаевич.

- А в чьем мне еще репертуаре быть?

- Я к тебе, кстати, по дела звоню, а не просто, чтобы послушать очередную пошлость. Мы тут с одним товарищем, с Сосновым, ты его, кажется, не знаешь, мы с ним решили одно дельце провернуть. Интересное и интеллектуальное. Не хочешь присоединиться? Я команду собираю.

- В футбол будете играть?

- Газету издавать.

- Газету? А я что буду делать в вашей газете? Нагишом позировать?

- Найдем, что делать. Главное, чтобы голова была.

- А остальные части тела вас не интересуют? Я и остальными работать могу.

- Остальные пока не нужны. У тебя, как я посмотрю, хорошее настроение. Как раз в самый раз для принятия необдуманных решений.

- Шутишь? У меня хреновое настроение. Хреновее не бывает. Хочешь поделюсь?

"Еще уговаривал ее, дурак", - подумал Федор Николаевич, вспомнив это разговор.

Он включил лампу и посмотрел на часы. Три часа двадцать семь минут. Спать осталось чуть больше четырех часов. Когда Федор Николаевич не высыпался, он весь день был не в духе. Но как можно было спать, когда самое правильное решение еще не принято.

 

Утром он собирался на работу с намерением победить.

- Война, так война, - сказал он своему отражению в зеркале, когда брился. - Но только лично я собираюсь воевать на территории противника. Вот так-то, Людмила Вячеславовна.

Весь день он улыбался Людмиле через стекло своего закутка. Она тоже улыбалась ему в ответ и уводила глаза в сторону. Когда в подвал пришел Чернышев, то и ему Федор Николаевич охотно улыбнулся.

- Я вижу, вы сегодня в отличном настроении, - сказал Чернышев, открывая дверь закутка и заглядывая внутрь.

- А что мне печалится? Я делаю интересное дело в обществе интересных и дружественных мне людей. Разве можно печалиться?

Чернышев кивнул головой, рассмеялся и вышел.

"Съел, паскудник?" - хохотнул про себя Федор Николаевич и в голос громко запел "Пипито дьяболо, Пипито дьяболо". Девочка на телефоне прыснула в кулачок, но перехватила строгий взгляд Людмилы и надулась, покраснев от напряжения.

После полудня Чернышев увел Людмилу обедать. Проходя мимо стеклянной стены Федора Николаевича, они оба ему снова улыбнулись. Чернышев махнул ему рукой, дескать, не хочешь ли присоединиться. Федор Николаевич развел руки и показал на бумаги, что были разложены на столе - мол, и рад бы, да некогда даже маковую росинку в рот положить. Они ушли. "Надо было согласиться, - подумал Федор Николаевич. - Интересно, чтобы они стали говорить, и как бы чувствовала себя Людмила, под моим пристальным взглядом". Впрочем, у Федора Николаевича было одно дело, которое он должен был совершить обязательно в отсутствии этой парочки, а поэтому никакие эксперименты сейчас были недопустимы.

В свое время, когда подвал обустраивался, личный компьютер Федора Николаевича - элегантный ноутбук, стоявший на его столе - не был подключен к общей сети, а поэтому он не имел доступа к базе данных. Федор Николаевич сам так распорядился. Он полагал заняться продвижением проекта на рынок, поиском партнеров и клиентов, переговорами, контрактами и тому подобными проблемами настоящего руководителя. Лезть в техническую сторону дела он не хотел. Если бы ему и понадобилось покопаться в базе данных, то он мог легко это сделать на любом компьютере в общем зале. Теперь же Федору Николаевичу приходилось горько сожалеть о своей былой недальновидности. Ему непременно нужно было сейчас влезть в базу данных, чтобы скачать оттуда информацию о Транскорпорации, причем сделать это, не привлекая ничьего внимания. В общем зале на виду у всех сделать это было не очень удобно. Девочки и мальчики Людмилы не являлись большой помехой, но Евгений, который сидел за своим компьютером между ящиками серверов, мог быть опасен. Он, конечно же, при удобном случае доложит Людмиле, что Федор Николаевич зачем-то копался в базе данных в их отсутствие, а та со свойственной ей тягой быть в курсе всех событий заподозрит неладное. Если она и не станет пытать Федора Николаевича напрямую, то обязательно пожалуется Чернышеву - дескать, имею право знать, почему меня не проинформировали о каких-то планах и так далее.

Нужно было любыми путями выпроводить Евгения из подвала. Но как? В другое время Федор Николаевич придумал бы ему какое-нибудь пустяшное поручение (вроде, сбегай-ка Женя за бумагой для факса), но сейчас, когда у них в штате было шестнадцать девочек и семь мальчиков, когда сам Жека уже почувствовал свою незаменимость, когда в его глазах появилась какая-то непонятная злость, такое поручение могло его оскорбить и опять же натолкнуть на подозрения. Нет, здесь надо тоньше. Значительно тоньше и нежнее. Дипломатичнее.

Федор Николаевич постучал тупым концом шариковой ручки по стеклянной ширме. У него еще не было никакой идеи, он решил импровизировать. Двадцать три головы тут же встрепенулись, сорок шесть глаз уставились на своего начальника - если и не преданно, то, во всяком случае, с покорностью. Только Евгений продолжал рассеянно смотреть в монитор и как будто ничего не слышал. Тогда Федор Николаевич сделал выразительный жест в его сторону, надеясь, что кто-нибудь из девочек поймет, что ему надо, и переключит внимание Евгения. Сашенька подскочила первая. Она робко дотронулась до плеча этого тихушного финансового гения, наклонилась к самому его уху. Евгений неохотно поднял глаза. Федор Николаевич махнул ему рукой, приглашая в свой закуток.

Обычной холопской готовности, с которой Евгений раньше предугадывал любые намеки Людмилы и Федора Николаевича, в его действиях больше не было и в помине. Лицо его выразило полное неудовольствие, он ткнул пальцем клавишу компьютера, провел рукой по волосам, как бы раздумывая, идти ему или нет, и только после этого встал.

- Что? - спросил он, прислонившись плечом к косяку дверного проема.

- Закрой дверь, Женя, и присаживайся рядом. Есть разговор, - Федор Николаевич подобрал вытянутые под столом ноги, чтобы Евгений смог пройти к единственному свободному стулу.

Тот сел. Молчит. В глаза не смотрит. Вид недовольный. Ресницы то вяло опускаются, то также вяло поднимаются. Указательный палец левой руки в ритме "очень пиано" постукивает по крышке стола, что одинаково может означать как суетливую нервозность, так и полное равнодушие к происходящему. Скорее последнее.

Федор Николаевич, напротив, смотрит прямо ему в лицо и словно бы ищет в себе решительность произнести что-то очень важное. Главное в таких случаях заинтриговать, вызвать доверие. Чем можно вызвать доверие Евгения? Деньгами? Вряд ли. Дружбой? На кой она ему сдалась. Если он знает о предстоящем перевороте в фирме, то моя дружба ему не только не нужна, но крайне опасна. Евгений хоть и наивен, но не глуп.

- Вот что Женя. Есть у меня одна идея, - начал Федор Николаевич ухватившись за первую попавшуюся мысль. - Не идея даже, а только ее контур, который нужно как-то обозначить в границах, наполнить смыслом и, если удастся, реализовать на практике. Ты меня слушаешь?

Евгений поднял глаза и посмотрел на Федора Николаевича - уверенно, без тени былого пресмыкательства. Федору Николаевичу даже померещилось, что Евгений посмотрел на него с некоторой толикой превосходства. Просто удивительно, какие перемены могут происходить с людьми за такой короткий срок. В другое время Федор Николаевич смог бы найти слова и жесты, чтобы посадить этого мальчишку на свое место, но сегодня ему кровь из носу нужно было, чтобы Евгений ушел из подвала хотя бы на час и при этом не оскорбился.

- Так вот, Женя, - Федор Николаевич надул щеки, шумно выдохнул. - Мне кажется, что нам пора выходить на международный рынок.. То есть не то, чтобы пора выходить, но пора об этом задуматься, а поэтому надо быть готовым. Понимаешь, о чем я говорю?

Евгений пожал плечами. Он и на самом деле был равнодушен ко всему. Работа в подвале больше не интересовала его.

- Ты что об этом думаешь? У тебя свое мнение есть? - Федор Николаевич начинал терять терпение. Чернышев с Людмилой уже, наверно, сделали свой заказ в ресторане, а может быть, они уже даже начали есть. Если так, то максимум через час они вернутся.

- А что тут думать, - ответил Евгений. - Я разве что-нибудь решаю? Это вы с Людмилой должны думать.

- Ты же акционер. Ты должен принимать участие. Я тебе говорю о перспективе, хочу узнать твое мнение и получить помощь.

- Чем же я помогу? Хотите выходить на международный рынок, выходите. Ничего архисложного в этом нет. Сейчас все кому не лень выходят.

- Вот в том-то и дело, Женечка, - Федор Николаевич только теперь с подсказки Евгения вдруг понял, что должен говорить. - В том-то вся и суть. Все кому не лень выходят, контактируют с западными компаниями, а информации у них ноль. Выходят на этот рынок как в открытый космос. Ты представляешь, какие тут деньги можно сорвать, и какие открываются перспективы?

Евгений перестал постукивать пальцем по крышке стола. В его глазах появилось выражение если не заинтересованности, то вялого внимания.

- Ну, а я-то чем тут могу помочь?

- Только ты, Женя, и больше никто можешь помочь. Ты же у нас мозговой центр. Мы с Людмилой только слова говорить умеем, а что касается идей, то на тебя одного надежда. Ты с западными методами бухгалтерского учета знаком?

- В общих чертах.

- А английским владеешь?

- Более-менее. То есть больше менее, чем более. Статью в газете прочту, а, скажем, "Гамлета" в оригинале вряд ли.

- Замечательно. Нам именно это и надо. Именно газеты, и никакого Гамлета. Ты в Ленинской библиотеке когда-нибудь бывал?

- Приходилось.

- И билет туда имеешь?

Евгений похлопал себя по карманам и выудил из пиджака несколько корочек, среди которых имелись такие шедевры, как пропуск в Финансовую академию, удостоверение члена "Общества любителей поэзии начала двадцатого века", годовой абонемент в консерваторию и, наконец, читательский билет в Ленинку. В другой ситуации Федор Николаевич обязательно что-нибудь сказал бы по поводу такого "джентльменского набора", но сейчас нужно было проявлять крайнюю осторожность. Кажется, удалось его заинтересовать, проглотил парень крючок, теперь удачно подсечь надо. В детстве, помнится, Федор Николаевич частенько рыбалил с отцом на знаменитом озере Селигер, и кое-что смыслил в подсечке.

- Вот видишь, как все хорошо получается, - с неподдельной радостью сказал он, увидев читательский билет. - Тогда я тебя очень попрошу, Женечка, заняться этим вопросом прямо сейчас. Лучше это дело не откладывать на потом.

- Я, честно говоря, пока ничего не понял. Что я должен делать?

- А вот что. Езжай, пожалуйста, в Ленинку и займись мониторингом западной прессы. Ну, ты сам знаешь. "Финтаймс", "Бизнес Уик", "Экономист". Возьми подшивку, скажем, за последний год, просмотри ее внимательно и подумай, можно ли что-нибудь состряпать на такой же манер, как мы это делаем сейчас, только применительно к международным стандартам?

Евгений нахмурился. Задумался. Федор Николаевич осторожно скосил глаза на наручные часы. До прихода Людмилы и Чернышева оставалось минут сорок-сорок пять. В обрез.

- Это же на весь день работа, - засомневался Евгений.

- Вот и езжай на весь день. У нас срочных заказов пока нет, так что свободное время имеется. Я Людмиле все скажу, так что на этот счет не переживай.

После этих слов Евгений вдруг как-то странно ухмыльнулся.

- Очень нужно мне ее разрешение, - процедил он.

Такой ухмылки на его лице Федор Николаевич еще никогда не видел и таких слов в адрес Людмилы не слышал. Было в этой ухмылке многое, так что и разобрать какие-либо оттенки в отдельности было невозможно. То ли злость, на грани ненависти, то ли отчуждение на грани презрения. В голове Федора Николаевича закрутилось: "Презрение, ненависть? Неужели у них с Людмилой что-то произошло". Если последнее было верно, а зная Людмилу, исключать этого нельзя, то ситуация в корне менялась. Может, и не надо никуда его отправлять? Может, надо просто поговорить откровеннее и пригласить в свой лагерь? Впрочем, переигрывать на ходу что-то уже поздно. Да и времени на это не оставалось.

Евгений надел плащ, взял свой портфель и, ни с кем в подвале не попрощавшись, ушел.

 

Вечером Людмила позвонила домой Федору Николаевичу. Он ждал этого звонка. С нетерпением ждал. В ожидании он уже несколько часов лежал на диване и бездумно нажимал на кнопки пульта телевизора.

Отправив днем Евгения в Ленинскую библиотеку, он быстро скачал всю нужную ему информацию, заархивировал ее и скопировал на дискету. Людмила с Чернышевым к тому времени так и не явились в подвал. Видимо, обед проходил у них в очень приятной атмосфере, они не торопились. "Ну, и замечательно", - решил Федор Николаевич. У него к тому моменту созрела новая шутка.

- Сашенька, - обратился он к единственной из девочек в зале, имя которой ему было известно, - передай, пожалуйста, Людмиле Вячеславовне, что я уехал в министерство по своим делам. Если я буду ей нужен, пусть вечером позвонит мне домой. Скажи ей также, что я отослал Евгения по очень важному поручению. Он, вероятно, до конца рабочего дня тоже не вернется.

После этого он надел плащ и ушел в хорошем расположении духа, предвкушая вечерний спектакль.

Шутка была многоходовая и не совсем бесполезная. Во-первых, слово "министерство" должно в очередной раз разжечь ревность Людмилы к начальственной карьере Федора Николаевича. Уж он-то хорошо знал, какие страдания приносили ей все его визиты в эти министерства, департаменты, мэрии и другие представительные места. Она днями вынуждена была с утра до вечера торчать в подвале и шпынять своих девочек и мальчиков, а он в это время мотался по кабинетам высоких людей, которых часто показывают по телевизору, здоровался с ними за руку, возможно, попивал с ними коньяк и поглядывал на часы. "Извините, у меня через полчаса самолет", - говорил он, щелкал никелированным замочком своего кожаного портфеля, снова пожимал руки высоких людей, после чего садился в такси и ехал в Шереметьево. С какой стати! Я тоже имею право!.

Федору Николаевичу аж скулы свело от желания злорадно расхохотаться, когда он представил себе лицо Людмилы. Бедная Сашенька. Людмила, наверно, первым делом выместит свое зло именно на ней.

Но это еще не все. Куда больше она рассвирепеет, когда узнает, что Евгения тоже нет на месте. "Какое такое важное поручение! - воскликнет она. - Да что он себе возомнил! Как он смеет отправлять Евгения куда-то без моего разрешения". И тут бедной Сашеньке достанется вторично. Она обиженно заморгает, захлопает своими длинными ресницами, скукожится, обвиснет плечами и пойдет глотать свои слезы под прикрытием монитора. Гениальный ход! Жалко, что нельзя подглядеть за этим концертом хотя бы одним глазком.

Людмила, конечно же, вечером позвонит домой Евгению, узнает, что за важное поручение такое было ему поручено. Евгений скрывать не будет, но оправдываться, судя по его нынешнему настроению, тоже не станет. Она скажет ему, чтобы впредь этого не повторялось. Он, возможно, ухмыльнется ей в трубку также, как ухмыльнулся тогда в закутке, а она рассвирепеет еще больше и станет трезвонить по домашнему телефону Федора Николаевича. Вот тут-то и состоится долгожданный разговор - достойный финал этой достойной пьесы.

- Ты что себе позволяешь! - гневно заорет она в мембрану. - Ты что себе возомнил!

- А что такое? - спокойно и немного иронично встретит ее напор Федор Николаевич. - Ничего предосудительного я, кажется, не совершил. Я всего лишь отдал поручение своему непосредственному подчиненному.

- Это мой, а не твой непосредственный подчиненный! И впредь, попрошу, советоваться.

- Постойте, постойте, госпожа научный редактор, - осадит ее слету Федор Николаевич. - Исполнительный директор в нашей компании я, а поэтому, во-первых, попрошу не разговаривать со мной таким тоном, а во-вторых, я, как исполнительный директор, ни перед кем из своих подчиненных отчитываться не собираюсь. В том числе и перед вами.

Она станет задыхаться от такого откровения, она будет глотать воздух в поисках какого-нибудь оскорбительного аргумента, но ничего не найдет и тогда скажет единственно то, что и должна сказать, и чего Федор Николаевич будет от нее ожидать. Она скажет со злобным придыханием:

- Не долго тебе оставаться исполнительным директором. Уж поверь мне, - и бросит трубку.

Вот такого разговора ждал Федор Николаевич на своем диване, бездумно переключая телевизор с одного канала на другой.

Ни в какое министерство он после разговора с Евгением, конечно же, не поехал, а сразу поехал домой. Войдя в свою квартиру, он даже рюмку водки не выпил, что делал обычно в состоянии возбуждения. На этот случай у него всегда имелась в запаса бутылочка. Мозг должен быть чистым, решил он на этот раз и лег на диван, не сняв костюма. Так до самого вечера и пролежал. За окном уже смерклось. Комната попеременно то опускалась в темноту с каждым нажатием на кнопку пульта, то снова зажигалась голубым светом. Слова диктора новостей резко прерывались и сменялись кадрами американского фильма.

Когда телефон, наконец, зазвонил, он с трудом заставил себя не сразу схватить трубку, а выждать приличествующую исполнительному директору паузу. Хорошо бы, конечно, на случай таких важных разговоров иметь своего домашнего секретаря, который сначала поинтересовался бы: "Как вас представить?", потом попросил бы подождать и заставил бы ее ждать ровно столько, сколько он, Федор Николаевич, посчитал бы нужным.

- Я вас слушаю, - подготовленным, не раз мысленно отрепетированным тоном произнес Федор Николаевич. Он уже мстительно улыбался, ожидая того самого диалога, который в лицах проиграл сегодня с самим собой, лежа на этом диване.

- Привет, Федя, как поживаешь? - неожиданно спокойно встретила его Людмила.

И даже не столько это спокойствие обескураживало, сколько - в это невозможно было поверить - ее радушие. Было такое ощущение, что звонит не ущемленная в своем самолюбии, взбалмошная баба, а давняя приятельница, с которой не удавалось повидаться вот уже много месяцев. Именно таким голосом она встречала его в то время, когда еще работала в своем НИИ, когда не было между ними никаких дел и никаких счетов.

Федор Николаевич осекся. Мстительная улыбка сменилась выражением недоумения на лице. Приготовленная ответная фраза повисла в невесомости.

- Привет, Люд, - промямлил он и тут же стал самому себе противным за этот лепет.

- Как съездил в министерство?

- В министерство?. Ах да, министерство. Нормально. То есть ничего существенного. Пока никаких результатов. Ни положительных, ни отрицательных.

- Ну, и хорошо. Главное, чтобы не было отрицательных результатов, а положительные будут. Я, кстати, звоню, чтобы похвалить тебя.

- Похвалить? - Федор Николаевич почувствовал, что очень хочет выпить водки. Но до холодильника было далеко. Шнур от телефона туда не достанет. - За что похвалить?

- За твою идею насчет международного рынка. Я только что звонила Евгению, он мне все рассказал. Мне кажется, что это довольно дальновидно, хотя Чернышев думает, что еще рановато.

- Чернышев думает, что рановато?

- Да, но он все равно доволен. Он говорит, что смысл идеи не важен, главное, что идеи рождаются, а это значит, что коллектив живет полной жизнью. Кроме того, мне кажется, что ты заинтересовал Евгения, а это очень важно. Он в последнее время какой-то смурной ходил, а теперь, смотрю, голос оживился. Очень правильный ход с твоей стороны.

- По-твоему правильный?

- По-моему, очень правильный.

Федор Николаевич не знал, что и сказать. По-прежнему нестерпимо хотелось водки. Так нестерпимо, что никакого разговора дальше и быть не могло.

- Подожди, Люда, минутку, - сказал он, - у меня подгорает.

Он стремглав бросился на кухню, открыл холодильник, достал водку, налил в первую попавшуюся под руки посуду добрую порцию и махом выпил. Грамм сто пятьдесят, не меньше. Постоял возле холодильника, подумал. Постепенно наступило некоторое облегчение. В желудке стало тепло, волнение мыслей стихло. К телефону Федор Николаевич возвращался уже с вполне осознанными дальнейшими своими действиями и словами.

- Что там у тебя подгорает? Кулинаришь по-холостяцки? -спросила Людмила.

- Ага, кулинарю, - ответил постепенно приходящий в себя Федор Николаевич. - Курицу табака стряпаю.

- О! Хотелось бы посмотреть.

- А ты приезжай. Поужинаем. Потолкуем.

- Спасибо за приглашение. У меня, кстати, сначала была такая мысль. Но потом появилось одно дельце, пришлось отказаться от нее. Так что, как-нибудь в другой раз.

- Что за дельце?

- Меня в ресторан пригласили. Поэтому сейчас, как понимаешь, я уже сыта.

- Кто же этот смельчак, который пригласил тебя.

- Крылов. Ты его должен знать.

- Как же, как же. Очень хорошо знаю. Ты с ним теперь в таких отношениях, что он тебя приглашает в рестораны?

Людмила рассмеялась. Она очень непринужденно рассмеялась, вроде и не было между ними никаких разногласий. Она пыталась откровенничать с ним, как с подружкой. Это настораживало. Это не только настораживало, но и беспокоило. Федор Николаевич почувствовал, что одной порции водки ему маловато.

- Представляешь, мне кажется, что он в меня влюбился, - сказал она. - Он мне звонит чуть ли не каждый вечер. То в театр, то в ресторан приглашает.

"Так вот в чем причина моей отставки, - Федор Николаевич тут же проигрывал варианты. - Тут, оказывается еще и Крылов по собственной инициативе постарался. Свинья жирная".

Просто диво дивное, насколько эта вульгарная некрасивая, взбалмошная женщина может нравиться мужчинам. То Евгений, то Чернышев, то теперь этот Крылов.

- Как же так получилось? - спросил он.

- После сеанса все и случилось.

- Какого сеанса?

- Не притворяйся, что не знаешь. Чернышев ведь нас обоих к нему направлял на собеседование. Чернышев мне сам рассказывал, как это было у тебя. Говорил, что ты был под большим впечатлением. Вроде бы чуть морду ему не набил. А у меня это прошло совсем по-другому. Со мной Крылов был очень учтив, шутил все время и даже дурачился.

- Ну и каков был его диагноз в отношении тебя?

- Не знаю, я не спрашивала. Вряд ли я оставила о себе плохое впечатление. Иначе с чего бы он стал так ко мне неравнодушен. Например, вчера он подарил мне целое ведро роз. А сегодня танцевал лезгинку в ресторане.

- Лезгинку? С его комплекцией?

- Вот-вот. Я хохотала, как дура. Он очень славный.

- Славный?

- А что тебя смущает?

- Меня смущает твой лексикон. Раньше ты сказала бы, что он прибамбахнутый, или вообще матом загнула бы. Что с тобой, Людмила? Ты тоже влюбилась? Или тут какая-то другая причина? Я не узнаю тебя.

- Что такого во мне? Вроде бы, все как всегда.

- Нет, не как всегда. Уж я-то тебя хорошо знаю... Подожди, Люда, у меня, кажется, опять пригорело, - Федор Николаевич сбегал на кухню, выпил назревшую порцию водки, закусил холодной пельмениной, оставшейся после вчерашнего ужина. - Нет, не как всегда, - сказал он, вернувшись. - Когда ты, как всегда, то хочется временами уши затыкать или креститься. А теперь ты просто барышня, вернувшаяся с великосветского бала. "Влюбился", "славный". Я и представить себе не мог, что ты знаешь такие слова.

- Ты хочешь меня обидеть, или у тебя плохое настроение?

- У меня отличное настроение. У меня просто замечательное настроение. Просто я начинаю прозревать.

- Прозревать? В чем прозревать? Почему ты сегодня такой колкий.

- Вот еще одно доказательство. Колкий! Раньше бы ты нашла другое слово. Мне кажется, что ты играешь.

- Как это играю?

- Я хочу сказать, что ты неестественная. Думаешь об одном, а говоришь другое. Кого ты хочешь обмануть? Я же знаю, что ты думаешь.

- Что я думаю?

- А то. Сама знаешь.

- Честное слово, не знаю, что ты от меня хочешь услышать.

- Ой, ой, ой. Честное слово. Противно слушать, - Федора Николаевича понесло. Водка сказывалась. - Звонит тут, беспокоится. Как поживаешь, да что у тебя там в кастрюле. Знаем мы, что вам надо. Очень хорошо знаем. Хочешь выглядеть ангелом, а действуешь, как Иуда.

Наступила небольшая пауза. Федор Николаевич понял, что наконец-то вывел Людмилу из того настроения, в котором она - надуманно ли, искренне ли - пребывала. Ответ последовал именно такой, какого и следовало ожидать.

- Вот что, дорогой ты мой Федор Николаевич, - сказала она, стараясь сдерживать себя - это было очень хорошо слышно. - В кои-то веки я позвонила тебе не с дурными намерениями. Ты же, пендюк ублюдистый, все сам испортил. С этого момента не дай бог тебе задницу свою из-за своей стеклянной ширмы показать, я ее пинками назад затолкаю. Понятно, жмыхарь исполнительный!

Федор Николаевич хотел сказать: "Вот теперь я тебя узнаю", но Людмила вовремя бросила трубку. В ушах зазвучали противные короткие гудки.

"Вполне естественно оскорбилась", - констатировал Федор Николаевич и тоже положил трубку. Удовлетворения от этой последней сцены он почему-то не получил, хоть и довел Людмилу до отрицательных эмоций, чего ему исподволь хотелось.

"Чтобы это могло значить?" - размышлял он, снова взявшись за телевизионный пульт. Дикторы на экране менялись ковбоями, ковбои - балеринами.

Объяснения сегодняшней Людмиле он не сразу смог найти. Поначалу ему казалось, что она играет с ним, но последняя реплика показала, что не все в этом спектакле было искусственно наигранным. Гнев ее был вполне натуральным и все, что было до гнева, тоже казалось теперь вполне натуральным. Она этим своим радушным тоном, с которым вела почти весь разговор, будто извиниться перед ним хотела, но Федор Николаевич подыграть отказался. Значит, вину свою она все-таки чувствует. Значит, кореец прав - против него что-то замышляется. В любой другой обстановке Людмила повела бы себя иначе.

Федор Николаевич снова пошел на кухню и допил остатки водки. Он только сейчас осознал, насколько серьезно все происходящее. До этого момента он все это представлял еще как игру. И только теперь он понял, что может лишиться и своего дела, и своих надежд на будущее. Это были настоящие дворцовые игры, о которых он много читал, но никогда не примеривал их к себе лично.

Когда он это осознал, то ему стало очень тоскливо. Принимать в душу предательство близких людей всегда неприятно. Он теперь окончательно уверился, что его предали. Было такое ощущение, будто родная жена ему изменила, хотя он никогда не был женат, и не мог знать этих ощущений.

В этот вечер он напился так, как никогда еще не напивался.

5

Идею, с которой началось это предприятие, придумал вовсе не Федор Николаевич, хотя все думали именно так, и даже не Людмила, хотя она на этом настаивала. Первым был Соснов - совершенно несерьезный и малоответственный молодой человек с остроугольной бородкой на испанский манер. Людмила за глаза, а вскоре даже и в глаза называла эту бородку "козлиной".

О легкомысленности и безответственности Соснова говорило хотя бы то, что он потратил все свои деньги на сомнительную затею с газетой, поделив власть с малознакомым ему тогда Федором Николаевичем, который сам не вложил ни копейки. И потом, когда все провалилось, Соснов никого не обвинил в неудаче, ни с кем не испортил отношения и даже, кажется, наоборот был доволен, что все так получилось.

Соснов по природе был очень веселым человеком. Все, что делалось им, делалось ради нескольких усмешек. Терпеть его долго рядом было нелегко. Он мало следил за тем, что говорил, а говорил Соснов почти беспрерывно - молол всякую чепуху, сорил глупыми шутками. Даже серьезные вещи Соснов произносил очень несерьезно. Под любую мысль он тут же находил анекдотичную аналогию. Когда они вместе делали газету, каждое совещание редколлегии с его участием, в конце концов, превращалось в перекидывание хохмочками и прибаутками. Даже подписывая бухгалтерские документы, Соснов хихикал, словно намазывал чей-то стул клеем. Найти в этом мусоре, состоящем из многочисленных глупых анекдотов и совершенно несмешных каламбуров, крупицу полезной информации было очень не просто, потому что дослушать Соснова до конца могли не все. В редакции с ним мирились, как мирятся с начальниками, и, если и не смеялись над его идиотскими шутками, то хотя бы старались не выказывать наружно своего неприятия.

Федор Николаевич умел смотреть на Соснова, немного отстранившись от самого себя. Он словно наблюдал за происходившим с прищуром и боролся с легким отвращением в душе, а сам вместе с тем дурачился на пару с Сосновым. Федор Николаевич терпел выходки Соснова, потому что тот был нужен - он давал деньги. Как только он перестал быть нужен, их дороги разошлись.

Людмила же не могла долго скрывать раздражения. Она смотрела на них обоих, как на кривляющихся прыщавых подростков. Ей очень хотелось сказать что-нибудь грубое, наподобие: "Заткнитесь, пендюки". Но она сдерживалась, как могла, потому что ей не хотелось возвращаться в НИИ, работа в редакции ей нравилась, а Соснов давал возможность продолжать здесь работать. Когда было очень противно, она уходила, сжав губы, а на улице давала волю словам: "Заткнитесь, пендюки", - говорила она сама себе вслух, и какой-нибудь встречный прохожий несколько раз оглядывался ей вслед.

- Чего это она? - удивленно спрашивал Соснов, когда Людмила вдруг выскакивала из редакции, хлопнув дверью.

- Не обращай внимания. Ущемленное чувство юмора. Особенно часто это бывает с женщинами, - отвечал Федор Николаевич, хотя отлично понимал настроение Людмилы.

Федора Николаевича помимо всех других способностей отличало умение любой безобидный треп обращать себе на пользу. Правда, не всегда это делалось сознательно, однако никакое произнесенное кем-то слово, имей оно хоть какую-то ценность, не проходило мимо его ушей. У него в голове был встроен микроскопический, но очень чувствительный фильтр. Конечно, иногда этот фильтр приводил к припадкам мнительности, но чаще всего его работа имела положительный результат. В этом смысле Федор Николаевич походил на японца, который мог из любой кучи чужих отходов сделать для себя небольшую, но очень сладкую конфетку. Будучи от природы мало способным на какие-то крупномасштабные идеи, он с успехом пользовался идеями других, выброшенными случайно в бестолковом словесном пинг-понге. Он выхватывал эти идейки почти бессознательно, так же бессознательно обдувал их от налипших соринок и прятал в дальний уголок мозга, чтобы достать при случае, может быть, через несколько лет и выдать за собственное произведение. Иногда Федор Николаевич так и думал, что сам это придумал, потому что уже забыл, где и когда подобрал данную мысль. Из одной такой идейки Соснова, которая была высказана между двумя хохмочками и тут же забыта, родился этот подвал в одном из глухих двориков центральной части города.

Работая над газетой, они обычно засиживались в редакции допоздна. У Федора Николаевича было много текущих дел, ведь он занимал должность главного редактора и заодно брал на себя часть дел Соснова, который по штату числился финансовым директором. Кроме того, они засиживались подолгу в редакции потому, что им это нравилось. При свете настольной лампы, когда за окном уже было темно, а в коридоре огромного издательского дома, где им удалось отхватить одну комнату, было тихо, и работалось в таких условиях особенно хорошо. Работа эта казалась не такой уж важной - что-то прочитать, что-то отредактировать, - но Федору Николаевичу было приятно осознавать себя причастным к такому интеллектуальному процессу. Соснову же эта работа была до лампочки, он торчал здесь за компанию, потому что дома делать было нечего.

Их газета тогда доживала последние дни. Деньги Соснова кончались, а каких-то других вливаний не предвиделось. Соснов вовсе перестал интересоваться тем, что происходит в редакции, и в каком виде выйдет следующий номер. Казалось, что эта газета не нужна была ему изначально - лишь бы имелось место, где можно беззаботно провести время. Он целыми днями только и делал, что хохмил и мешал всем работать, а под вечер садился возле Федора Николаевича и устало перелистывал всякие журналы, которые попадались под руки - рассматривал картинки, выхватывал заголовки, подсмеивался сам себе или зачитывал отдельные фрагменты Федору Николаевичу, толкал его локтем и требовал ответа. Тот отвлекался без охоты, отвечал только междометиями.

- Слушай, что в "Комсомолке" написали, - Соснов снова толкнул Федора Николаевича локтем, придвинул газетный лист поближе к лампе.

- Ну?

Соснов зачитал фрагмент.

- А вот еще получше.

- Ну?

- О том же самом, но уже в "Огоньке".

Он зачитал, срываясь смехом на запятых. Федор Николаевич улыбнулся механически, хотя не уловил никакого юмора и суть сравнения с предыдущим отрывком. Он в это время никак не мог найти синонима к глаголу "положил". Можно было написать "разместил", но это слово не так подходило по смыслу, как "положил", к тому же двумя абзацами выше оно уже употреблялось.

- И в третьей газете, смотри, - Соснов захрюкал восторженно, - о том же самом, но совсем иначе.

Соснов зачитал, Федор Николаевич снова улыбнулся и вычеркнул из текста все предложение со словом "положил". Он встал, захлопнул папку с бумагами и сунул ее подмышку.

- Все. Пошли по домам.

- Если положить перед глазами сразу все эти три статейки, которые я тебе зачитал, и сделать нехитрый анализ, то можно докопаться до самой сути, - уже на улице говорил Соснов, наступая впотьмах на лужи. - Это как в том анекдоте про еврея...

- Сорок шестой подходит, побежали, - Федор Николаевич сорвался с места.

Желтый "Икарус" вильнул задом, мигнул красными огоньками и с пшиком открыл двери. Пока они бежали, Соснов выкрикивал ключевые слова старого-старого анекдота. И в автобусе, еще не отдышавшись, он продолжал говорить:

- Из большого объема вранья можно сделать одну крошечную горстку правды. Это как система из множества уравнений. Каждое в отдельности решить невозможно, а если сложить их вместе, то очень просто. Даже самый врущий журналист все равно хотя бы слово правды да скажет, другой - два слова, третий - три. Прочитаешь тысячу газет сплошного вранья, но возьми только по слову правды из каждой, на выходе получишь полную истину. Взять хотя бы этого депутата, по которому "Огонек" и другие газеты проехались. По одной версии он украл два миллиона, по другой версии - у него украли миллион, по третьей - он вообще к этому делу не имеет никакого отношения. Если просто высчитать среднее арифметическое, то можно приблизительно понять, что к чему. На этом даже можно неплохой бизнес построить. Что-то вроде аналитического бюро. Нужно только перечитывать все газеты подряд и раскладывать информацию по ячейкам... Посмотри-ка!.

Автобус мягко объехал два разбитых вдребезги легковых автомобиля, окруженных машинами "скорой помощи" и милицейскими фургонами, и поехал своей дорогой через мост. Федор Николаевич только слегка повернул голову, Соснов же надолго прилип к заднему стеклу автобуса. Ему все в этой жизни было интересно, но его беда была в том, что ни на чем он не мог надолго сосредоточиться. Любое дело или событие ему быстро наскучивали.

- Я однажды тоже чуть не попал, - сказал он, когда место аварии уже не было видно. - Ехали мы ночью с Максом Свибловым по Волоколамке. Дорога мокрая, скользкая, и, как назло, на самом спуске у нас отказывает дальний свет. А тормоза в это время...

Соснов уже забыл, о чем говорил всего несколько минут назад. Федор Николаевич тоже. Он напряг челюсть и проглотил зевок. Он думал о том, как сейчас приедет домой, выпьет традиционную рюмку водки, залезет в ванну, а потом. Он еще не придумал, что будет потом, но это тоже будет очень неплохо. Главное, чтобы никто не требовал в это время внимания, а этого не случится, если никто не будет ждать его под дверью, как было однажды, когда он вот так же уставший возвращался домой и обнаружил на лестничной клетке подружку, с которой не общался уже почти год, и с которой расстался именно по причине ее беспредельной болтливости.

Пока они ехали в автобусе, подсознание работало само по себе, без каких бы то ни было сигналов из центральной части мозга. Оно уже сдувало пылинку с только что брошенной на пол идейки. Более чем через год после банкротства нового своего предприятия Федор Николаевич сам убеждал Людмилу:

- На этом можно делать большие деньги. Я тебе серьезно говорю. Нужно только найти лопуха, который даст первоначальный капитал.

- То есть Соснова номер два? - съязвила Людмила.

- Примерно. Хотя я бы предпочел что-нибудь другое. Денег на это дело потребуется чуть меньше, чем на газету, а результат будет во много раз больше и быстрее. Причем результат гарантированный.

- Когда газету делали, ты тоже гарантировал, а в результате оставил Соснова без штанов, да и сам не разбогател.

- Чего ты зациклилась на этом Соснове? Уверяю тебя, он уже забыл о нас давно и не чувствует себя несчастным. Все, что требовала его душа, мы ему предоставили с лихвой и даже больше. Лично я себя ни в чем виноватым не считаю, если ты это хочешь услышать. И вообще разговор сейчас не о нем.

- Очередная авантюра.

- Ты просто не прочувствовала. Объясняю для дураков и дурочек еще раз. Напрягите умишки.

Помимо Людмилы здесь присутствовал Евгений. Он недавно влился в их компанию и получал жуткое удовольствие от обсуждения всяких планов. Он даже не вникал в суть этих планов, а просто получал удовольствие от соучастия. На Федора Николаевича Евгений смотрел с обожанием и тут же, не меняя выражения лица, переводил взгляд на Людмилу - тоже полный обожания, только еще большего.

- Из большого объема вранья можно всегда сделать маленькую горсточку достоверной информации, которую в свою очередь можно обрабатывать дальше, - объяснял Федор Николаевич. - Можно ее хранить, можно использовать для построения каких-то версий, можно, в конце концов, ее продавать, причем недешево. На работе с информацией мы уже собаку съели, поэтому это дело как раз для нас. Пока понятно говорю?

- Ты не очень-то умничай. Говори, что хочешь сказать, а то я домой пойду.

Федор Николаевич сгреб все лежавшие перед собой бумаги в одну стопку, после чего стал выдергивать их по листочку и раскладывать, словно пасьянс, по одному.

- Объясняю наглядно. Допустим в сегодняшнем номере "Известий" написано, что Сидоров взяточник. Однако в прошлогоднем номере "Огонька" уже писали о Сидорове, и там говорилось, что Сидоров помог одной старушке перейти дорогу. К тому же в завтрашнем номере "Комсомолки" выходит статья под заголовком "Руки прочь от честнейшего человека Сидорова". Берем еще пару-тройку других изданий, сопоставляем слухи, мнения авторитетных людей, делаем простенький психологический анализ, выводим среднее арифметическое значение и приходим к железному выводу, что Сидоров взятку взять не мог ни при каких обстоятельствах. Для этого надо всего лишь иметь полный объем информации. То есть полнейший набор сведений о Сидорове, которые где-то когда-то публиковались. Никакого шпионажа, все на законных основаниях. Точно также, по отрывочным сведениям, можно анализировать финансовое положение отдельных компаний. Здесь они продали, здесь они купили, пытаемся свести дебит-кредит, не сходится. Значит, где-то еще и украли. Ты представляешь, какие деньги будут платить за такую информацию конкуренты?.

- Ерунда, - сказала Людмила, - все это теория. Одних газет и журналов, сколько прочесть надо и отсортировать. А людей где столько взять, чтобы все это читать. А денег!? На практике ты никогда такого ребуса не решишь.

- А мне кажется это очень интересно? - поддержал Евгений.

- Ты уж помолчи.

- Он правильно говорит, Люда. Это, во-первых, интересно. А во-вторых, никто ведь не пробовал на этом зарабатывать деньги.

- Не пробовал, - автоматически кивнул Евгений.

- Жека, что ты все время попугайничаешь?!

- Тебе так кажется? Извини, - смутился Евгений. Он уже тогда был влюблен в Людмилу.

- Вот что, давайте возьмем по водке и все хорошенько обдумаем еще раз, - предложил Федор Николаевич.

- Вам бы только повод найти, - проворчала Людмила, хотя выпить в коллективе она всегда была не против.

В конце концов, они действительно взяли четвертинку водки, а через час Евгений убежал за второй.

- Ну, хорошо, допустим, ты прав. Идея эта интересная. Но где взять такого пендюка, который даст денег? - спросила Людмила уже поздней ночью. Евгений к тому времени ушел домой, потому что боялся волновать свою маму.

- Это я беру на себя, - уверил ее Федор Николаевич.

После двух четвертинок водки он думал, что найти такого человека, который согласится выделить немаленькую сумму под их проект, будет нетрудно. Это действительно оказалось не очень сложно. То ли фортуна им подыгрывала, то ли у Федора Николаевича проявились огромные способности к убеждению, но прошло лишь несколько месяцев, и на горизонте замаячил Чернышев.

 

Идея Соснова претерпела много изменений, прежде чем дошла до практики, но главная суть ее осталась. Несколько вырос масштаб. Поначалу замысел Федора Николаевича ограничивался тем, что надо собирать данные только об известных политиках, потому что в период становления политической структуры страны такая информация казалась наиболее ценной. Потом, когда в стране развернулось бурное зарождение капитализма, то есть появилось много богатых людей, стала пользоваться спросом информация о бизнесменах и их компаниях. Сбор информации происходил исключительно из открытых источников - то есть из средств массовой информации. В первое время просеивались лишь московские газеты - этим Федор Николаевич и его сподвижники начали заниматься еще до заключения договора с Чернышевым - на свой страх и риск, чтобы бы был кое-какой задел. С помощью программы, созданной Артуром вся информация сортировалась по ключевым словам и именам. Затем Артур с помощью Евгения создал другую программу. Она по отрывочным сведениями, которые иногда проскальзывали в прессе, могла провести приблизительный финансовый анализ исследуемого субъекта. Однако информация собранная исключительно из столичных газет и журналов была очень ограниченной, так как многие компании уже на тот период действовали за пределами Москвы, а поэтому большую ценность стали иметь сведения из региональных источников. Это был неподъемный массив для коллектива в четыре человека. В каждой из почти девяноста областей, краев и республик издавалось как минимум по три газеты. Чтобы получить доступ ко всем источникам, нужны были не только деньги, но и определенные связи на местах. Требовались инвестиции в людские ресурсы, нужно было более совершенное оборудование. Ни один инвестор не пойдет на такие траты ради сомнительных перспектив. Поэтому, чтобы хоть как-то снизить планку требуемых затрат, Федор Николаевич решил обойтись тем оборудованием, которое осталось у них после газеты и базы данных по банковским компроматам. Но чтобы работать на этом оборудовании, требовалось уникальное в своем роде программное обеспечение. Именно такую программу - для обработки больших массивов информации на сравнительно маломощной технике - пообещал он Чернышеву и Антону Павловичу, а потом с такой настойчивостью требовал ее от Артура.

Артур свое дело сделал хорошо и оказался на время не у дел, так как сидеть часами в подвале без пользы он и сам не хотел, да и Людмила была категорически против этого. По ее настоянию, Артуру положили небольшую зарплату и отпустили на вольные хлеба с тем, чтобы он являлся сюда сразу, как только в нем возникла бы потребность.

Руководство производственным процессом в подвале был распределено между Федором Николаевичем, Людмилой и Евгением в соответствии с их способностями. Федор Николаевич отвечал за информационное наполнение создаваемой базы данных. Он разъезжал по городам страны, договаривался с издателями газет о поставке информации в электронном виде, а если не получалось в электронном, то не гнушались и бумажной. Впоследствии они стали собирать информацию не только из газет и журналов, но и из пресс-релизов различных компаний, из сообщений официальных структур - будь то министерства, губернаторства или мэрии. По сути дела, небольшая фирмочка, возглавляемая Федором Николаевичем, постепенно превращалась в обычное информационное агентство с той лишь разницей, что здесь не ставилось целью получить какую-то новость и тут же сделать ее достоянием общественности. Любая информация в подвале откладывалась в отведенную ей ячейку и ждала своего часа. Ее час наступал, когда нужно было по заказу клиента провести анализ, чаще всего финансовый, определенной компании или промышленного предприятия, а также выявить, по возможности, какие-нибудь слабые стороны исследуемого субъекта. Такой анализ потом, как правило, использовался клиентом для поглощения интересных ему предприятий или устранения конкурентов. Когда Антон Павлович говорил, что это дело опасное, то он нисколько не преувеличивал, потому что за подобную информацию платились большие деньги, но могли возникнуть и большие неприятности.

Непосредственно финансовым анализом занимался Евгений. В его подчинение изначально было выделено несколько мальчиков, но он их не использовал по причине своей прирожденной неспособности отдавать приказы, а поэтому этих мальчиков забрала к себе Людмила. Она заведовала всей технической стороной дела, то есть введением информации в базу данных, набивкой текстов, если они поступали не в электронной форме, сортировкой информации, ее хранением и прочей редакторской текучкой. Именно поэтому она получила должность научного редактора - что ее так разгневало в первое время. Однако, как бы там не возмущалась Людмила, но на этом конвейере все были на своих местах. Любые перестановки грозили провалом всего проекта. Сама Людмила справлялась со своей работой так, как не справился бы ни Федор Николаевич, ни тем более Евгений. В то же время вряд ли Людмиле удалось бы подменить Федора Николаевича в его переговорных трудах, так как с ее характером она мало умела быть дипломатичной и мало умела создать о себе благоприятное впечатление, а именно эти качества требовались при установлении контактов с нужными людьми. Говорить о Евгении и вовсе не приходится. Его работу не мог сделать никто не только в их подвале, но, пожалуй, и во всей стране. На тот момент в России почти не было таких специалистов, которые только по отрывочным сведениями могли составить более менее правдоподобную картину финансовой жизни больших предприятий или многоструктурных холдингов. Поэтому, вполне понятно беспокойство Чернышева, когда он подметил, что межличностная атмосфера в подвале стала портиться. С этой же точки зрения было совершенно непонятно, почему вдруг он решил пожертвовать Федором Николаевичем, который уже создал большой задел, держал в руках нити множества очень нужных связей и в своем роде был незаменим. Не так незаменим, конечно, как Евгений, но и его уход из подвала мог создать много трудностей. Так же как и уход Людмилы. Тут нужен был какой-то другой подход к решению проблемы. Видимо, мнение Крылова было для Чернышева настолько важным, что он готов был поступиться всем даже вопреки благоразумию и опыту.

Эти мысли не давали покоя Федору Николаевичу, когда он окончательно понял, что от него хотят избавиться. Что он мог предпринять в данной ситуации, как себя обезопасить? Чернышев был фактически владельцем их фирмы, он считался одним из влиятельнейших бизнесменов страны, главой крупной нефтяной компании, а поэтому противостоять его желанию было глупо - ни юридически, ни физически, ни каким-либо другим способом. Но.

Было одно "но", которое давало шанс на выживание. У Федора Николаевича имелся не менее могущественный союзник, чем сам Чернышев - это Антон Павлович. Он, несомненно, в этой ситуации вел какую-то свою игру. Может быть даже Антон Павлович хотел стать единоличным собственником бизнеса Чернышева, а это немаловажно.

В этой схватке львов Федор Николаевич мог тоже заполучить свои дивиденды, а выбора, на чью сторону вставать, у него не оставалось. Он просто вынужден теперь сотрудничать с Антоном Павловича, хотя тот ему и был несимпатичен. А это значит, что дискету с информацией о Транскорпорации он должен все же отдать этому еще менее симпатичному казаху Александру. До последнего звонка Людмилы он еще сомневался, стоит ли это делать, но теперь альтернативного варианта не было. Все мосты сожжены. Только доверие Антона Павловича сохранит ему место в подвале. Мысль же о том, чтобы сдаться, Федору Николаевичу не пришла даже на секунду. Он не был бойцом по натуре, но он был расчетлив и понимал, что выигрыш стоит многого, а проигрыш отбрасывал его карьеру на несколько лет назад. Тут стоило рискнуть.

Трудность на данном этапе этой игры заключалась в том, что Антон Павлович сейчас находился в Охлобыстино. Когда он оттуда вернется, Федор Николаевич не знал. Он даже не знал, где это Охлобыстино расположено географически. С казахом у него тоже не было никакой возможности связаться. Тот не оставил ему ни адреса, ни телефона. Федор Николаевич надеялся, что казах сам свяжется с ним в ближайшее время, но вот прошло уже несколько недель, близились первомайские праздники, а Александр не объявлялся. Впрочем, Чернышев тоже пока не предпринимал никаких действий против Федора Николаевича. Его место в закутке до сих пор оставалось за ним, и попыток отнять это место пока не было. Однако своим поведением Чернышев определенно давал понять, что дни Федора Николаевича в подвале сочтены. Он перестал заходить в закуток. Он вообще реже стал появляться в подвале, а если и заходил сюда, то лишь приветственно махал Федору Николаевичу рукой и тут же уводил Людмилу в ближайший ресторан. Людмила же после ее последнего разговора с Федором Николаевичем перестала с ним даже здороваться. Когда он появлялся на работе, она демонстративно отворачивалась или начинала громко отчитывать кого-нибудь из своих мальчиков и девочек. Стена между ними, до сих пор не имевшая определенной формы, наконец-то обрела должную ей твердость.

За эти несколько недель Федор Николаевич старался не отлучаться из Москвы, чтобы неожиданно не оказаться у разбитого корыта, но как раз под первомайские праздники ему все же пришлось уехать в Екатеринбург на три дня - просто дело не требовало отлагательства. На обратном пути в Москву он очень нервничал.

 

Он возвращался в воскресенье. В подвале в этот день никто не работал, поэтому узнать о том, произошло ли что-нибудь важное за его отсутствие, было невозможно. Не звонить же Людмиле с глупым вопросом: "Меня еще не выгнали"? Сходя по трапу самолета, он знал, что проведет этот день в мучительном неведении и, наверно, опять напьется от нервного напряжения.

- Здравствуйте, дорогой вы мой Федор Николаевич, - неожиданно выскочил ему навстречу Александр.

Такой же улыбчивый, ровный строй зубов, хитрые монголоидные глаза, изящный костюм в синюю полоску. В Москве было уже довольно тепло. Даже в пиджаке становилось жарковато. А в Екатеринбурге еще только начинало зеленеть, поэтому Федор Николаевич был в плаще, полы которого то путались в ногах, то развевались крыльями в потоке встречного воздуха.

Странно, но на этот раз встреча с Александром не была ему неприятна. Напротив, он даже обрадовался казаху и не смог сдержать ответной улыбки. Это радушие объяснялось не столько тем, что теперь-то должно все выясниться по поводу его будущей судьбы, сколько тем, что теперь этот день не будет так долог и мучителен. Уж Александр-то наверняка в курсе всех событий, уж он-то обязательно должен знать, случилось ли что-нибудь в подвале за время его отсутствия.

Они пожали друг другу руки, перекинулись парой ничего не значащих фраз, с которыми обычно встречают друг друга два хорошо знакомых человека, после этого Александр перехватил в свои руки портфель Федора Николаевича и повел его к ряду машин, выстроившихся напротив здания аэропорта. У Александра уже была новая машина - вишневого цвета "Рено", в салоне которой, как и в "Пежо", пахло сливами.

- Вы, как я вижу, снова решили не покупать квартиру, - сказал Федор Николаевич, располагаясь на мягком кресле.

Казах довольно рассмеялся.

- Сам себе удивляюсь, - ответил он с присущим ему еле уловимым восточным акцентом. - Не могу пройти мимо новой хорошей машины. Просто антология какая-то.

- Вы, наверно, хотели сказать "патология".

- Точно - патология. Вы уж по старой дружбе не забывайте меня поправлять. Это еще одна моя патология. Никак не научусь правильно говорить.

- Просто вы почему-то упорно выбираете те слова, без которых легко можно обойтись и даже лучше обходиться без них. В данном случае достаточно было сказать "болезнь".

- Я думаю, что мне, как нерусскому человеку, можно простить мое безвинное увлечение.

- Правильнее было бы сказать "невинное увлечение".

- Разве? Велик и могуч русский язык.

Федор Николаевич не стал первым задавать интересующие его вопросы. Он надеялся, что казах сам начнет разговор о деле, касающемся их обоих. Однако Александр вроде бы и не собирался этого делать. Полдороги он рассказывал про то, как продавал свой "Пежо", как его пытались надуть, а потом снова пытались надуть при покупке "Рено". Федор Николаевич слушал его вполуха. Короткое чувство симпатии, возникшее к этому человеку в аэропорту, постепенно сменилось былым раздражением.

- Давайте, наконец, вернемся к нашим баранам, - не выдержал Федор Николаевич.

- К каким баранам? - не понял или не захотел понять Александр. - Вы намекаете на бешбармак?

- Не хитрите. Вы прекрасно знаете, о чем я хотел сказать. Меня интересует, во-первых, мой нынешний статус в подвале, то есть, говоря вашим языком, конъюнктура, а во-вторых, хотелось бы выяснить, что мне делать дальше с этой информацией о Транскорпорации. Она жжет мне карман.

- Вы ее получили?

- Я-то получил, но вы почему-то не торопились забрать ее у меня. Прошло несколько недель, а от вас не было никаких известий. То вы шагу не даете ступить, то пропадаете без следа. Может быть, вам эта информация и не нужна? Может быть, нет никакой такой конъюнктуры, а меня просто использовали для какой-то только вам нужной цели? В таком случае, я буду вынужден обо все рассказать Чернышеву. Пусть я от этого только проиграю, но и вам так просто это не пройдет.

- Да, что с вами, Федор Николаевич? Только что между нами наладился контакт. Я уже подумал, что мы с вами становимся друзьями, а вы вдруг так рассердились.

- Какая может быть дружба при таком отношении? Вы же просто подставляете меня. Я сижу в подвале, как на вулкане, все время ожидаю каких-то действий со стороны Чернышева и Людмилы, а вы вместе с вашим Антоном Павловичем навязались на мою голову, набились в союзники, поручили мне сомнительного характера дело и вдруг скрылись. Это, по-вашему, дружба?

- Я не скрылся. Я вынужден был срочно уехать в Охлобыстино. Едва успел чемодан собрать. Антон Павлович в этом отношении очень требовательный человек и не терпит, когда его подчиненные опаздывают. Я думал, что вернусь очень скоро, но так получилось, что задержался. Извините меня, пожалуйста.

- Вы могли бы мне позвонить.

- Откуда. Это же Охлобыстино. Тундра. Оттуда можно дозвониться в Москву только через спутник. Но я всего лишь винтик в этой корпорации, мне не полагается спутниковая связь.

- Это не оправдание. Раз вы - человек Антона Павловича, то надо было действовать через него. В конце концов, весь этот "час ИКС" закрутился с его подачи.

Казах неумело изобразил смущение на своем лице.

- Вы знаете, это конечно нонсенс. Я правильно сказал это слово?. Так вот, это конечно глупо, но я так боюсь Антона Павловича, что лишний раз не решаюсь побеспокоить его вопросом или просьбой. Он когда не в настроении, то бывает очень. как это по-русски. не адеквантен.

- Не адекватен, раз уж на то пошло. Ладно, замнем этот небольшой конфликт. Будем считать, что все разногласия между нами учтены и впредь их не будет.

- Не будет. Конечно, не будет, - обрадовался Александр. - Если хотите можно это дело отметить.

- Опять в вашем казахском ресторане?

- Зачем в казахском? Я люблю кухни всех народов мира. Приказывайте. Можно что-нибудь юго-восточное. Например, китайское. Или вы больше предпочитаете европейскую кухню?

- Все же вы очень подозрительный человек, Александр.

- Чем же я подозрительный? Я всегда считал себя очень открытым человеком.

- А вот всем этим и подозрительный. Рено, пежо, трубочный табак, рестораны. Сами говорите, что винтик в этой корпорации, а деньгами сорите, как техасский нефтяной магнат. Я в бизнесе уже не один год, являюсь руководителем и акционером небольшой, но преуспевающей фирмы, однако позволить себе обед в ресторане до сих пор не могу. И машины не меняю раз в полгода. Вам не кажется, что это странно? Дисбаланс получается. Может быть, вы все-таки не тот, за кого себя выдаете?

- Дисбаланс? Очень удачное слово. Надо взять его на вооружение. А что касается ресторанов, то отнесите это на представительские расходы. Антон Павлович оплачивает. Он очень хочет, чтобы у вас с ним сложились хорошие и дружеские отношения. На самом деле я не так богат, как вам кажется, и когда нет никакой работы, подобной этой, я всегда питаюсь дома. Не скажу, что яичницей, но и устрицами в шампанском не балуюсь.

Он засмеялся, довольный тем, наверно, что так правильно построил это длинное предложение.

Его объяснение было не очень убедительным, но Федора Николаевича оно все же удовлетворило. Он и до этого не очень доверял Александру, поэтому всегда старался быть бдительным в общении с ним. Если Александр в чем-то и лукавит, то не очень искусно, а это значит, что его можно контролировать.

По пути к Москве они встретили небольшое, но довольно симпатичное придорожное кафе, выполненное в виде средневекового замка. Над входом коптили факелы, вокруг замка был вырыт небольшой ров, а посетители вынуждены были опускать за рычаг миниатюрный подъемный мостик. Предполагалось, что это их должно развлечь. Роль зазывалы в этом кафе играл закованный в латы бедняга, который приветствовал каждого посетителя взмахом руки и при этом скрипел несмазанными суставами и громыхал стальными сегментами своего костюма.

- Давайте здесь остановимся, - предложил Александр.

Федор Николаевич кивнул, и их "Рено" съехал с основной трассы.

 

Официант записал в свой блокнот заказ и ушел на кухню, цокая деревянными башмаками. Он, как и все другие официанты, был выряжен в робингудовский костюм - зеленая рубаха ниже пояса, обтягивающие черные чулки, кожаная шапочка с отворотами и пером.

Местечко это было мрачноватое, но не без уюта. Из-под потолка раздавались мягкие кельтские мотивы. Посетителей здесь присутствовало немного. Возможно, они прятались где-то в углах или за колоннами, выполненными из грубого камня. Небольшой зал освещался тусклыми электрическими фонарями, имитированными под факелы. В их дрожащих бликах лицо Александра утратило его естественное радушие и приобрело не менее естественную лукавость. Иногда казалось, что его азиатские глаза все время подмигивают, словно он задумал какую-то шутку и вот-вот приведет ее в исполнение.

- Не дурно, - сказал Федор Николаевич, осмотревшись. - Во всяком случае, лучше, чем в вашей "Ласточке".

- Вы просто не успели оценить. Если бы вы тогда не ушли так рано и дождались настоящего казахского чая с баурсаками или выпили полынного кумыса.

- Только не напоминайте мне о кумысе. Давайте лучше вернемся к нашим баранам.

- Да, да, - казах засмеялся, - вернемся к баранам. Будем их стричь.

Официант вернулся скоро. Традиционный британский бифштекс с кровью, традиционное шотландское виски. Выпили, зажевали не очень приятный самогонный вкус сочным говяжьим мясом.

- Значит, информация о Транскорпорации теперь у нас? - сказал казах, плавно работая челюстями.

- Информация у меня. Во внутреннем кармане моего пиджака. Я готов отдать вам дискету прямо сейчас, но мне нужны определенные гарантии.

- Если вы о деньгах, то я пока не располагаю такими полномочиями, да и такой суммой. Вернется Антон Павлович, и тогда он с вами расплатится.

- Меня не столько интересуют деньги, сколько уверенность в том, что меня, выражаясь современным языком, не кинут. Вы меня понимаете?

- Я не очень хорошо знаю русский язык, но в данном случае понял вас. Если вас устроит мое честное слово, то вот оно вам. Если вам нужно честное слово Антона Павловича, то нужно подождать. Осталось совсем немного. К тому же у вас ведь все равно нет другого выхода.

Последние слова, хоть и сказаны были в дружеском тоне, но прозвучали как угроза. Федору Николаевичу снова показалось, что Александр ему подмигнул. Ему стало не по себе. А вдруг, этот кореец, то есть казах, пытается надуть всех нас - и Чернышева, и Антона Павловича, и уж тем более меня.. Впрочем, это также маловероятно, как и то, что он всего лишь пешка в данной комбинации. Он, конечно же, не пешка, но действует от имени всемогущего заместителя Чернышева. В этом сомневаться не приходится.

- Вы очень наивны, если считаете, что у меня нет другого выхода, - собравшись с мыслями, сказал он как можно более холодно. - Эта несчастная фирма в несчастном подвале совсем не предел моих мечтаний и моих возможностей. Я могу пожертвовать ей и начать новое дело с нуля. У меня получится, я почти в этом уверен. Но если я так решу, то вам тогда тоже не поздоровится.

- Вы опять рассердились. Я же пошутил, Федор Николаевич. Неужели вы этого не поняли?

- Я это понял. Просто мне хочется еще раз довести до вашего сведения, что я сотрудничаю с вами не из-за безысходности.

- Это мне и сразу было ясно.

- Вот и хорошо. Тогда давайте выпьем еще по пятьдесят грамм шотландской гадости и решим, что делать дальше.

- Я же вам говорил, что полынный кумыс лучше. Может быть, вечером заглянем в "Карлыгаш"?

- Нет, - Федор Николаевич снова поморщился от выпитого виски, - такое долгое общение с вами не пойдет мне на пользу, уж извините за откровенность. Сейчас я передам вам эту проклятую дискету, после чего вы довезете меня до дома, и следующая наша встреча состоится только тогда, когда Антон Павлович прибудет в Москву. Я хочу лично от него услышать все то, что наслушался от вас. Я вас не обидел этими словами?

- Что вы? Я не умею обижаться ни на кого. Не хотите в "Карлыгаш", воля ваша.. А что касается дискеты, то у меня есть к вам еще одна просьба. То есть это не лично моя просьба, а сами знаете кого.

- Что еще за просьба?

- Вы ведь только скачали голую информацию и не делали анализа? Не так ли?

- Вы меня об этом не просили.

- Извините меня еще раз. Тысячу раз извините и не сердись. Но вы сами понимаете.. Это такое щепетительное дело. Здесь не нужна поспешательность. Я не сказал вам сразу, что надо делать анализ, потому не уверен был, что вы вообще согласитесь.. Теперь же, когда вы успешно выполнили первую часть работы, то может быть.

Федор Николаевич пристально глядел на Александра. Бугорок непережеванного бифштекса прекратил свое размеренное движение под щекой. Первое желание было швырнуть вилкой в эту нахальную узкоглазую харю.

- Во-первых, уважаемый Александр, не поспешательность, а поспешность. Во-вторых не щепетительное, а щепетильное. В-третьих, эта ваша щепетительность мне кажется ни чем иным, как простым шантажом. Утонченным, но все равно очень грязным шантажом. Сначала вы даете мне наживку, а когда я заглатываю ее, вы начинаете водить меня за нос. Мы с вами серьезные люди. Во всяком случае, я себя считаю достаточно серьезным, чтобы понимать вещи так, как они и должны быть поняты. Если бы вы сразу сказали, что нужен анализ, то я категорически отказался бы. Вы прекрасно это знали, поэтому и не говорили до сих пор. А теперь.

- Ну что вы? Уверяю вас, это совсем не так.

- Так! - выкрикнул Федор Николаевич, резко встал из-за стола и швырнул белую салфетку на стол.

Официанты лениво обернулись в их сторону. В их глазах не было ни испуга, ни любопытства. Вероятно, в этом придорожном ресторанчики посетители не раз били друг другу морды.

- Тише, тише, - Александр умоляюще вытянул губы. - Нам не нужен этот публичный скандал. Сядьте, пожалуйста. Давайте спокойно обсудим.

Федор Николаевич постоял некоторое время, играя желваками, после чего все же сел. Выражение обиды и возмущения все еще присутствовало на его лице, но, как это не противно было понимать, он действительно глубоко заглотнул наживку и уже частично был лишен права на бунт. Все его слова о том, что сотрудничает он не от безысходности, на самом деле были лишь бравадой. Он не видел сейчас для себя другого пути, кроме сотрудничества с этим человеком, который с таким изяществом держал его за горло. Достойный холоп своего хозяина. Хотя, насчет холопа - это еще бабушка надвое сказал. Федора Николаевича почему-то все больше одолевала мысль, что этот человек играет свою собственную игру.

- Я хочу поговорить с Антоном Павловичем, - сказал Федор Николаевич. - Я вам не верю. Больше не верю.

- Спасибо и за то, что хоть когда-то верили. Честное слово, я не знал, что для вас эта маленькая просьба будет так неприятна.

- Не лукавьте. Вы прекрасно знаете, что значит для меня эта просьба. Я в своей собственной фирме, как в стае волков. Не могу сделать шага без боязни быть заподозренным в двойной игре. Для меня даже скачать информацию стоило большой изобретательности, что уж говорить об анализе. Анализом у нас занимается только Евгений. Без его помощи я ничего сделать не смогу.

- Так попросите его об этом.

- Вы действительно такой наивный или только притворяетесь? Впрочем, что я вас спрашиваю. Это и так мне известно.. Как я могу попросить об этом Евгения? Он тут же обо всем доложит Людмиле.

- Не доложит, если вы с ним предварительно поговорите и заставите его сотрудничать с нами. За приличное вознаграждение, естественно. Нам нужны хорошие финансисты.

- Ха-ха и еще раз ха-ха. Да он просто пошлет меня подальше. Будто не знаете, какие чувства он испытывает к Людмиле.

- Я-то знаю, а вот вы, кажется, не в курсе. У них в последнее время произошел с Людмилой. как это сказать по-русски. небольшой прецедент, то есть конфликт. Он действительно испытывал к ней самые большие, какие только можно предположить, чувства, он даже предлагал ей выйти за него замуж, насколько я знаю, но она насмеялась над ним и откровенно стала флиртовать сначала с Чернышевым, а потом с Крыловым. Как сказано было кем-то из великих - от любви до ненависти один шаг. Так вот, он этот шаг уже сделал. Поэтому Евгений согласится сейчас на любое поручение, которое могло бы повредить карьере Людмилы. В этом я уверен.

Федор Николаевич засомневался. Вернее сказать, былые сомнения сразу перестали таковыми быть. Он даже не стал требовать у Александра доказательства сказанному, потому что все доказательства и без того были очевидны. Просто раньше, чтобы осознать их очевидность, ему не хватало вот этого импульса мысли, который так легко дал ему казах. Вот же, шельма! Он явно не тот, за кого себя выдает. Психолог, математик, дипломат. Такие специалисты, как этот Александр, наверно, стоят очень дорого. Во всяком случае, и этот обед в ресторане, и это "Рено" - лишь маленькая часть той цены, которой он стоит на самом деле с его способностями.

Как бы там ни было, кто бы он ни был, но он на сто процентов прав. Поговорить с Евгением надо, и чем скорее, тем лучше. Иметь его своим союзником - не такое уж незначительное приобретение, как могло бы показаться со стороны. Он только тем ценен, что его уход из подвала фактически означает гибель всего предприятия. Хлопнуть дверью и прихватить с собой Евгения - это ход сильного воина.

- Как бы там ни было, - вслух произнес Федор Николаевич после долгих раздумий, - но я хочу сначала поговорить с Антоном Павловичем, прежде чем предпринимать какие-либо действия. Кредит вашего доверия иссяк.

- Понимаю, - Александр вытер рот салфеткой, кивнул официанту, чтобы тот принес счет. - Вы обязательно поговорите с ним, но чуть позже. В любом случае, я советую вам не затягивать с Евгением. Побеседуйте с ним. Даже если наше с вами сотрудничество не состоится, он будет вам очень полезен. Ведь его уход из подвала означает для Чернышева почти неразрешимые проблемы. Евгений - это хороший козырь в вашей колоде, - он подмигнул Федору Николаевичу. На этот раз вполне открыто.

"Хитрая казахская бестия. Он почти слово в слово повторил мои собственные мысли", - Федор Николаевич усмехнулся в ответ и встал из-за стола.

- Спасибо за обед. Нам, кажется, пора.

 

- Кстати, вы не боитесь садиться за руль после двухсот грамм виски? - спросил Федор Николаевич, когда они снова выехали на шоссе, ведущее к Москве.

- Ведь я уже однажды подвозил вас после крепкой порции кумыса. Тогда вы почему-то не сомневались.

- Я тогда не придал этому значения.

- Вот и сейчас не придавайте. Я мало пьянею - это одно из моих немногих достоинств.

- Но запах. Вас заставят дышать в трубочку.

- У меня есть эксплюзивное разрешение садиться за руль с запахом, - Александр улыбнулся, давая понять, что он шутит.

"Он, наверно, и слова коверкает с умыслом, чтобы создать о себе нужное ему впечатление", - подумал Федор Николаевич, а вслух сказал:

- В это "эксплюзивное" право, кстати, я вполне могу поверить. Не вижу ничего невозможного.

- Почему?

- Потому что я давно знаю, что вы не просто винтик в машине Антона Павловича, а, по крайней мере, очень важный агрегат. Я не удивлюсь, если вдруг выяснится, что все ГАИ Москвы и Подмосковья вами куплено. Вы мне в последнее время все чаще напоминаете одного литературного героя.

- Какого?

- Вряд ли вы читали Гете.

- Честно говоря, я не читал Гете, но знаю, про кого вы говорите. Я, конечно, польщен, но уверяю вас, что вы преувеличиваете. Это обман зрения. Это.. Очень хочется найти подходящее слово покрасивее, но что-то ничего не приходит на ум. Может быть, вы мне поможете?

- Фиксация.

- Вы хотели сказать - фикция? Вы смеетесь над моими маленькими слабостями?

Александр так заразительно рассмеялся, что Федор Николаевич тоже не смог удержаться. В этот момент он поймал себя на мысли, что этот казах все же чем-то симпатичен ему. Возможно, он сам хотел бы стать таким, как Александр, истинное лицо которого угадать было почти невозможно.

6

Александр подвез Федора Николаевича до самого дома и уехал, опять не оставив никаких своих координат. Как-то так получилось, что Федор Николаевич забыл у него спросить о последних новостях в подвале. И хотя он убеждал себя, что если бы что-нибудь там и произошло в его отсутствие, то хитрый казах вряд ли умолчал бы об этом, но полностью убедить себя так и не смог и весь остаток воскресенья очень сильно нервничал в этой безызвестности.

В понедельник он явился в подвал раньше обычного. Людмила бросила в его сторону равнодушный взгляд и снова уткнулась в бумаги, лежавшие на ее столе. Все ее девочки и мальчики тоже были на месте и активно шуршали клавишами.

На месте не было только Евгения. Он так и не явился в этот день на работу. "Неужели уволился", - забеспокоился Федор Николаевич. Спросить об этом Людмилу напрямую было выше его сил. Чернышев тоже не заглянул сюда ни разу, но это Федора Николаевича волновало значительно меньше. К концу дня он все же набрался решимости и подошел к Людмиле.

- А куда Евгений подевался? - спросил он как можно непринужденнее, стараясь не выдать голосом ту враждебность, которую он питал к ней уже много дней.

Она подняла голову и посмотрела на то место между ящиками сервера, где обычно тихо-тихо обитал их главный финансовый аналитик.

- Где же ему еще быть, - буркнула она. - В Ленинке сидит.

На Федора Николаевича она даже не взглянула и снова уткнулась в бумаги.

- Все еще в Ленинке? - удивился Федор Николаевич.

Людмила недобро хмыкнула, опять же не поднимая на него глаз.

- Заинтересовался вашими мудрыми идеями. День и ночь кропотливо изучает финансовую подноготную всяких "катерпиллеров" и "крайслеров".

- Только не надо с таким сарказмом, - хотел ответить ей Федор Николаевич, но не ответил и снова ушел в закуток. Он чувствовал, что пока проигрывает Людмиле по всем позициям, и от этого сам себе был не мил.

На следующий день Евгений опять не явился. И на следующий тоже. Так получилось, что заказов в последние дни не поступало (близилось лето - спад деловой активности), поэтому его отсутствие никак не сказывалось на производственном процессе. Оно сказывалось только на самочувствии Федора Николаевича. Он все больше и больше нервничал, потому что ему нужно было срочно поговорить с Евгением. Сейчас ему казалось, что ничего для него важнее на свете нет, чем этот откровенный разговор. В любую минуту он ожидал начала открытых военных действий. Нужно было усиливать свои позиции.

Прошла неделя, началась вторая. Евгения по-прежнему не было. Связаться с ним у Федора Николаевича не было никакой возможности. Его адреса и домашнего телефона он не знал, а спросить у Людмилы не мог, потому что та бы сразу заподозрила неладное. Федор Николаевич в этом ожидании и неведении терял последние капли терпения, стал раздражителен и, в конце концов, еще больше разругался с Людмилой прямо на виду всего коллектива.

Эта отвратительная сцена началась с сущей мелочи. Федор Николаевич попросил одного из мальчиков сходить в магазин и купить пачку канцелярской бумаги. Тот, прежде чем уйти, спросил разрешения у Людмилы. Федор Николаевич заметил это и не сдержался. Он не кричал, но тон его был убийственно холоден. В любой другой ситуации таким тоном он сумел бы поставить этого мальчика не место.

- Уясните себе, молодой человек, на будущее, что когда я вам что-то приказываю, то вы должны исполнять это немедленно. Если вы до сих пор не поняли, кто здесь ваш истинный руководитель, то вам лучше оставить эту работу и поискать себе другое место.

- Это кто же здесь истинный руководитель? - тут же вспыхнула Людмила.

- Кстати, - Федор Николаевич еще больше распалился и ткнул указательным пальцем в ее сторону, - вам это тоже надо знать, товарищ научный редактор, иначе.

- Что иначе?! Ну, что иначе!? Самый истинный тут нашелся. Наполеон фиговый. Туз бубновый.

Кажется, она даже произнесла свое коронное слово "пендюк", хотя, может быть, и нет.

Впоследствии Федор Николаевич триста раз пожалел, что не сдержался. Получилось так, что ничего от этой перепалки он не выиграл, зато теперь каждый из этих мальчиков и девочек окончательно уяснил для себя, что Людмила Вячеславовна может быть очень страшна в гневе для кого угодно. Какие бы генеральские должности человек не занимал, какими бы званиями он себя не награждал, а перед Людмилой Вячеславовной кишка у него все равно тонка. Теперь каждый из них трижды три раза спросит разрешение у Людмилы Вячеславовны, прежде чем повернуться в твою сторону, и уволить ты их не сможешь, потому что Людмила Вячеславовна - мать родная - она в обиду не даст никого и никому, тем более, если обидчик какой-то там исполнительный директор.

В тот день Федор Николаевич с перекошенным лицом выскочил из подвала посреди рабочего дня и поехал в Ленинскую библиотеку. Ждать больше было нельзя. Нужно наступать. Ему очень хотелось отомстить, так чтобы впредь больше никому и не подумалось поднять на него голос. По дороге к Ленинке он представлял себе всякие сцены, в которых Людмила был унижена, а он сам непреклонен в своей мести. Она слезно просила его, названивала и искала личной аудиенции, но везде дорогу ей преграждали домашние и недомашние секретари и секретарши и говорили ей: "Вас велено не пускать, вам велено отказать". С этим мыслями Федор Николаевич забылся и проехал четыре остановки мимо станции "Библиотека им. Ленина".

 

Попасть внутрь Ленинки оказалось не так просто, как это поначалу думал Федор Николаевич. Нужно было сначала выстоять огромную очередь в регистратуру, чтобы получить читательский билет. Близился период студенческих сессий, и таких желающих было очень много. Федор Николаевич к тому времени поостыл от полученных душевных травм и старался наполниться философским равнодушием ко всему и ко всем. Иногда ему это удавалось, иногда нет, но напоследок оказалось, что он к этому просто был не способен и полностью зависел от обстоятельств.

Очередь двигалась медленно. Вокруг него - одни лишь зеленые юноши и девицы - хохотливые, вульгарные, жующие жвачку, выражающиеся на своем непонятном остальному миру языке. Федор Николаевич пытался внутренне отстраниться от этой толпы, но не мог. Молодежь раздражала его и не столько потому, что был он сейчас не в духе, а потому, что он перестал понимать это поколение, к которому вроде бы совсем недавно и сам принадлежал. В суете последних лет он и не заметил, как перешел эту грань, которая отделяет отцов от детей. Даже странно как-то осознавать это человеку, который не имел детей, который всегда считал себя приверженцем очень передовых идей. Он ведь и сам слушал современную музыку, любил авангардную живопись, любил шумные компании, посмеяться тоже был никогда не против. Почему же так невыносимо стало ему в этой толпе желторотых живчиков. Неужели началось поступательное движение к старости. Или это и есть тот самый "кризис среднего возраста", о котором так настойчиво твердят психологи в последнее время. Он даже не мог понять хорошо или плохо это изменение, наблюдаемое внутри себя. С одной стороны, очень приятно осознавать себя взрослым и даже мудрым. Можно занять такую выигрышную позицию наблюдателя, посмеиваясь снисходительно над уже чуждым ему максимализмом. С другой стороны, свою взрослость хорошо смаковать, когда есть в жизни уже какой-то промежуточный результат. Но ведь такого результата нет - ни материального, ни духовного. Ничего-то я так и не приобрел - ни в кармане, ни в сердце. У меня ведь даже нет полной осмысленности того, чего я хочу.

Вот такие мысли одолевали Федора Николаевича в очереди. Эти мысли отвлекли его от раздражающих его молодых людей и скоротали время движения к заветному окошку.

- Фотографию давайте, - сказала девушка в окошке, заполнив бланк.

- Какую фотографию? - не понял сразу Федор Николаевич.

- Три на четыре. Для абонемента.

- Я не знал, что нужна еще фотография. Что же вы сразу не сказали.

- А вы читать умеете? Вот же написано, - она ткнула шариковой ручкой в табличку, висевшую на стекле, - русским языком.

Федор Николаевич взглянул на эту табличку и понял, что он не может попасть в библиотеку сию минуту. Это значило как минимум потеря часа времени и в какой-то мере потеря надежды на победу в будущей войне.

- Девушка, - сказал он довольно вежливо, стараясь не выпускать наружу тех раздражительных пузырьков, которые тут же стали, как бактерии, плодиться внутри него, - у меня нет фотографии. Мне нужно только попасть внутрь библиотеки, я даже книг никаких брать не буду.

- Зачем же вам в библиотеку, если вы книги брать не будете?

- А у него там стрелка забита? - это уже откуда-то сзади, из очереди прозвучало.

Этой фразы хватило, чтобы внутренний клапан тут же прорвало. Все с трудом сдерживаемые пузырьки бросились наружу.

- А ты помолчи, сопляк, тебя забыл спросить! - резко обернулся Федор Николаевич и тут же сам заметил, что сказал это точно так же, как говорят ворчливые старики своенравным подросткам.

На "сопляка" обиделась чуть ли не вся очередь. Во всяком случае, симпатизирующих себе Федор Николаевич не заметил. Кто-то недвусмысленно предложил набить ему "фэйс". Кто-то обозвал Федора Николаевича "кеглей пупырчатой". Звучали и более обидные слова.

- Не задерживайте, молодой человек, - с другой стороны подзуживала девица за окошком - бледнолицая, рыжая мымрочка.

Федору Николаевичу страшно захотелось и ей сказать что-нибудь пообиднее, но он вовремя осознал, что и здесь проигрывает по всем позициям, что и отсюда ему надо ретироваться, иначе он будет также позорно измордован, как не более часа назад в подвале. Он напоследок сделал какое-то резкое движение, так что чей-то локоть больно ткнулся ему ребро, вырвался из этой толпы и нервным шагом зашагал к выходной двери. Вслед ему заулюлюкали.

Куда мы катимся! Восклицал он самому себе. С такими людьми, с такой-то паскудной молодежью разве может быть какое-то будущее у нашей страны! Федор Николаевич в эту минуту представлял себя на трибуне или на экране телевизора. Он пытался найти покрасивее доводы и эпитеты, чтобы аудитория слушала не отрываясь, внимая мудрость пожившего и узнавшего жизнь человека, но на язык лезла всякая брань, причем не всегда цензурная. Оскорбленной размашистой поступью он дошел Арбата, увидел здесь толпы все той же развязной юности, от которой только что получил оплеуху. Он сразу осознал, что все его слова, которые он только что мысленно произносил, ничуть не хуже того глупого всплеска старческой, маразматической ненависти к непонятому, которая посетила его в библиотеке. Он взвыл внутренне и побрел обратно.

Спустившись в метро, Федор Николаевич нос к носу столкнулся с Евгением. Тот возвращался в подвал после упорных и многодневных сидений в Ленинке.

 

Разговор между ними состоялся в ближайшем к метро кафе на Гоголевском бульваре. Евгений, на удивление, сразу согласился пройти туда, когда Федор Николаевич предложил ему. "Надо кое-что обсудить, - сказал Федор Николаевич и добавил: - Очень важно".

По пути к кафе они не перекинулись ни словом. Федор Николаевич обдумывал, какими доводами убедить Евгения. Тот брел за ним следом и вид у него был очень независимый. Эта независимость, истинная или напускная, все больше смущала Федора Николаевича. Он все больше и больше сомневался в реальности задуманного, и поэтому решил не юлить, и высказаться сразу без обиняков.

- У нас в подвале что-то происходит, - сообщил он, когда они сделали заказ официанту.

Федор Николаевич и в отношении меню тоже решил не миндальничать - он заказал сто грамм водки без закуски. Евгений согласился выпить стакан красного вина и съесть пару бутербродов. Он без всякого присущего ему раньше смущения сказал, что просидел в библиотеке с самого утра и очень проголодался. Наверно, надо было спросить его, как продвигается дело относительно выхода на международный рынок, но Федор Николаевич решил не растрачиваться по мелочам. Какой уж тут международный рынок.

- Мне кажется, что скоро будет большая революция, - продолжил Федор Николаевич начатую тему.

- Я знаю, - спокойно ответил Евгений. - Вас хотят сместить.

Федор Николаевич не ожидал такой быстрой развязки.

- Так, - только и нашелся сказать он и откинулся на кресле. И хотя для себя он давно уже понял, что казах был с ним искренним, но признание Евгения снова ошарашило, как будто он узнал о планах Людмилы и Чернышева впервые.

- Так, так, так, - повторил он и в такт этим многократным "так" побарабанил пальцами по столешнице.

В это время официант принес заказ, и пока он расставлял посуду, Федор Николаевич смотрел прямо Евгению в глаза. Тот под этим откровенно изучающим взглядом отнюдь не чувствовал себя дискомфортно. Пришлось еще раз удивиться, насколько он изменился в последнее время. Вероятно, отказ Людмилы подействовал на него, как может подействовать вид разложившегося человеческого трупа на лирического стихоплета.

- Хорошо, - сказал Федор Николаевич, - это очень хорошо, что мне не нужно будет объяснять тебе нюансы. Тогда давай напрямую. Я предлагаю тебе сотрудничество.

- Я согласен, - также спокойно ответил Евгений и через глоток вина добавил: - с тем лишь условием, что мне не придется врать и воровать. И вообще не придется делать ничего аморального.

Федор Николаевич задумался. Он не знал, можно ли расценивать то, что он хотел поручить Евгению, как вранье и воровство. Если подходить к этой терминологии строжайшим образом, то получалось именно вранье и воровство. Ведь в любом случае, придется действовать скрытно, а скрытность - это уже аморально.

- Я хочу предложить тебе провести финансовый анализ одной фирмы. Всего лишь. Если ты посчитаешь, что это значит воровать или украсть, я найду кого-нибудь другого, но мне хотелось бы, чтобы это был именно ты, - сказал Федор Николаевич.

Теперь задумался Евгений. Это была очень мучительная для Федора Николаевича пауза. Он приложил довольно много усилий, чтобы не показать наружу важность ответа.

- Я хочу знать все, - сказал, наконец, Евгений.

- Что все?

- Во-первых, какая фирма. Во-вторых, почему именно эта фирма, и какое это имеет значение. В общем, все. Всю подноготную.

- Ты не веришь мне?

- Я никому уже не верю. И мне не хочется больше быть простым орудием. Если мы с вами партнеры, то я могу, я должен рассчитывать на вашу откровенность. Иначе не имеет смысла.

Жизнь с Людмилой не прошла зря для этого юнца с неоконченным высшим образование. Он действовал, как опытный интриган, как заправский честолюбец. Людмила наверняка поступила бы также, будь она на его месте.

Федору Николаевичу не хотелось раскрывать все карты. Чтобы потянуть время он махнул официанту и заказал еще сто грамм водки. Эту водку, которую ему принесли через пять минут, он так и не выпил, потому что вовремя сообразил, что, выпив ее, может стать слишком откровенным, а ему сейчас, как никогда, требовалось быть очень осторожным.

В конце концов, он рассказал Евгению многое. Он рассказал ему про час ИКС, про то, что Антон Павлович уже давно предложил ему сотрудничество, про то, что он держал его в курсе многих потайных событий, но он не рассказал Евгению о казахе и о нескольких с ним встречах. Он почему-то решил, что именно это нужно скрыть.

- Можно заказать еще бутербродов? - спросил Евгений после непродолжительной паузы.

- А вина не хочешь? - Федор Николаевич не без неприязни к себе услышал в своем голосе заискивающие нотки.

- Вина не надо, - ответил Евгений.

- Тогда, может быть, что-нибудь посущественнее, чем бутерброды?

- Нет. Бутербродов вполне достаточно.

Он, по всей видимости, не хотел связывать себя с Федором Николаевичем никакими иными обязательствами, кроме общего для них дела.

Официант снова принял заказ и не был слишком медлительным в его исполнении.

- Хорошо, - сказал Евгений, прожевывая кусочек хлеба с чем-то рыбным поверх, - я буду с вами сотрудничать, но с одним условием.

- Не много ли условий? Я и так уже сделал втрое больше от того, что собирался сделать.

- Такова ситуация. Мы играем вместе, но каждый ведь, в сущности, играет сам за себя. Вы спасаете шкуру, а я хочу испортить чью-то шкуру.

Это грубое слово "шкура" прозвучало из уст Евгения как самый отборный мат. Федору Николаевичу не понравился этот тон. Евгений явно осознает, как он нужен, и кокетничать не собирается. Федор Николаевич, чтобы хоть как-то перехватить инициативу, посмотрел на Евгения очень холодным взглядом. Примерно так же он смотрел на того мальчика в подвале, которого хотел поставить на место. Но Евгения и это средство не смутило. Он даже, кажется, слегка улыбнулся в ответ. Достойный ученик своей взбалмошной и честолюбивой наставницы.

- Хорошо, - сказал Федор Николаевич. - Говори свое условие. Надеюсь, оно будет последним.

- У меня создается такое впечатление, что это очень опасно.

- Ты преувеличиваешь.

- Может быть и так, но все же, я хочу перестраховаться. Вы сказали, что мои услуги будут оплачены. Так вот, я не торгуюсь о цене, потому что думаю, что вы не обманете, но я попрошу все деньги, которые мне по этой операции полагаются, перечислить на счет моей матери. Причем перечислить вперед. Мне будет спокойнее. Когда я узнаю, что это сделано, я сразу приступлю к работе. Вы на это условие согласны?

Если подходить с юридической точки зрения, то Федор Николаевич никак не имел права давать согласие. Ведь он не мог немедленно связаться с Александром, чтобы передать ему это условие, а заплатить Евгению из собственного кармана он был не в состоянии. Тем не менее, он, немного подумав, согласился. Ничего другого ему не оставалось. Отпускать сейчас Евгения, не склонив его на свою сторону, было в некоторой мере опасно. В этот момент он надеялся если не на чудо, то на счастливое стечение обстоятельств.

- Тогда еще одно условие, - сказал Евгений.

- Помилуй, Женя. Ты издеваешься надо мной? Я отдал тебе уже все, что мог и даже больше.

- Это не столько условие, сколько уточнение по нашему общему делу. На каком компьютере я должен делать анализ?

Федор Николаевич об этом раньше почему-то не подумал. Евгений попал в самую точку. Делать анализ в подвале было опасно. Это могло привлечь внимание. Но программа, созданная Артуром, была в своем роде раритетной, то есть копии ее не существовало. Надо было либо пытаться как-то отвлечь внимание Людмилы и Чернышева, либо искать помощи Артура. Он, вероятно, смог бы что-нибудь придумать на этот счет. Однако Федору Николаевичу не хотелось втягивать сюда еще и Артура, потому что это значило увеличить круг посвященных, которых и без того было уже многовато.

- Хорошо, - сказал Федор Николаевич, - этот вопрос я постараюсь решить в течение дня. Дай мне свои координаты, по которым я смогу с тобой связаться, и мы все детали обсудим уже вечером. Я во всяком случаю на это очень надеюсь.

Они расстались. Евгений хотел тут же поехать в подвал, но Федор Николаевич попросил его пока не показываться там. В результате Евгений поехал домой (по крайней мере, он так сказал), а Федор Николаевич еще на некоторое время задержался в этом кафе. Он хотел все хорошенько обдумать.

Итак, у него было две проблемы - Александр и Артур. Первая - это Артур. Найти его было возможно, но, учитывая специфику его образа жизни, трудности не исключались. Вторая проблема - Александр. Его нужно было найти, чтобы выплатить задаток Евгению. Это было очень затруднительно по двум причинам. Во-первых, Александр на данный момент был вне поля досягаемости, потому что узнать его координаты по каким-то причинам Федор Николаевич всегда забывал. Во-вторых, это трудность политического характера. Ведь Федор Николаевич во время их последней встречи, когда они сидели в том рыцарском замке, сам сказал, что не пошевельнет пальцем, пока не поговорит с Антоном Павловичем. Теперь получалось обратное - не только пошевелил, но и проявил в этом большое усердие. Впрочем, это все лишь ненужные деликатности. Если исходить с точки зрения дела, то есть бизнеса, то никаких деликатностей существовать не должно.

Обдумав все это, Федор Николаевич расплатился с официантом и отправился в район гаражей - на другой конец Москвы.

Как он и опасался, Артура там не оказалось. Его сосед по гаражу - тот самый истязатель маленьких мальчиков - сказал, что не видел его уже больше недели. Тогда Федор Николаевич на всякий случай позвонил Артуру домой, но его отец сообщил, что не видел своего сына около месяца.

- И вы даже предположительно не знаете, где его можно найти?

- Предположительно знаю - от Калининграда до Владивостока, - ответил отец с какой-то подозрительной злорадностью. В этой интонации сразу обнажилась соль взаимоотношений между сыном и отцом.

Все дело встало. Стена. Можно было надеяться только на счастливое стечение обстоятельств, то есть на то, что Александр объявится до ночи, что Артур вернется в гараж к утру, что Евгений за ночь не передумает и завтра не расскажет обо всем Людмиле. Федор Николаевич был материалистом, суровым материалистом, в жизни надеялся только на себя, поэтому он мало верил в такое понятие, как "счастливое стечение обстоятельств", и совсем не верил в такое понятие, как "чудо".

Было уже поздно, и ему не оставалось ничего другого, как поехать домой в самом удрученном состоянии, чтобы тупо ждать у телефона. Слишком часто в последнее время его стало посещать вот это состояние ожидания чего-то, от чего зависело все. Больше всего на свете Федор Николаевич не любил ожидания, так как считал себя человеком действия. Ему оставалось единственное спасение на оставшиеся до утра несколько часов - зайти в гастроном напротив дома, взять бутылку водки и скоротать время. Однако эта спасительная мера сейчас была запретна, потому что она лишала его бдительности.

 

Красный "Рено" поджидал у самого подъезда. Федор Николаевич в мыслях о своей невезучести прошел мимо него. Александру пришлось окликнуть его. Федор Николаевич обернулся и в первую минуту даже не поверил своим глазам. Неужели так просто, так обыденно совершаются чудеса. Неужели еще не все потеряно. Может быть, если зажмуриться, то и Артур вдруг выскочит на своей "Яве" откуда-то из подворотни?

- Вот вас-то мне и надо! - не скрывая своей радости, воскликнул Федор Николаевич.

Казах стоял возле машины и держал дверцу открытой, как бы приглашая внутрь.

- Я это предполагал, поэтому здесь. Давайте отметим нашу встречу где-нибудь в уютном местечке.

Возражать, конечно, никто не стал. Александр захлопнул дверцу, и машина покатила по ночной Москве к центру. Федор Николаевич даже не пытался отследить дорогу. Пусть, куда хочет, туда и едет, хоть в свой "Карлыгаш", думал он. Я даже согласен есть его бешбармак руками и запивать кумысом. Федор Николаевич уже не задумывался над тем, что именно этот казах когда-то втянул его в этот детектив, умело дал сглотнуть ему наживу и теперь держал на крючке так крепко, что само существование без него становилось для Федора Николаевича невозможным.

Это был один из небольших ресторанчиков то ли на Садовом бульваре, то ли где-то вблизи Мясницкой. Ничего особенного. Никакой экзотики. Наверно казах решил, что на этот раз место переговоров не имеет значения.

- Насколько я понял, у вас проблемы?

- Да, - ответил Федор Николаевича и даже не попробовал узнать, откуда Александр про это узнал. Он словно бы допустил, что быть таким вездесущим и всезнающим - прирожденное свойство этого казаха.

- Я вам как-то пообещал, что пока не поговорю с Антоном Павловичем, ничего предпринимать не буду, - сказал Федор Николаевич.

- Да, я это помню.

- Так вот, я решил, что хорошо бы сделать некоторый задел, поэтому решил обратиться к Евгению. На всякий случай.

- Это вполне логично. Продолжайте.

Федор Николаевич вкратце объяснил, в чем заключались проблемы. Казах слушал внимательно, но не без своей коронной улыбки - то ли добродушной, то ли снисходительной.

- Что ж, - ответил он, когда Федор Николаевич замолчал, - если говорить о Евгении, то тут никаких сложностей нет. Завтра я положу в банк двадцать пять тысяч на счет его матери. Утром я сообщу вам номер счета. Что касается Артура, то тут, конечно, трудно пока что-либо обещать, но к завтрашнему дню я попробую или выяснить его местоположение, или найти альтер., - он покачал в воздухе рукой, - альтернативное решение. Я, кажется, правильно выразился. Не хотите ли, попробовать перепелов? Здесь исключительно хорошо готовят перепелов в тесте.

- Это что-то из казахской кухни?

- Нет, почему же. Перепела - это вполне интернациональная птица. А вы все еще боитесь, что я угощу вас жареной саранчой.

- Не то чтобы боюсь, но опасаюсь.

Александр рассмеялся и похлопал Федора Николаевича по плечу. Федор Николаевич почувствовал, что этот человек все больше и больше ему нравится. И все больше имеет над ним власть. Федор Николаевич опасался втянуться в зависимость от этого человека. Получалась такая странная смесь - симпатия и недоверие.

 

Федор Николаевич не спал почти всю ночь. Опьянение надеждой и коньяком, которое осталось у него после встречи с Александром, сменилось новой волной сомнений. Он лежал в кровати одетым и смотрел в потолок. Множество вопросов мучило его. Как Александр узнал о том, что возникли проблемы, требующие его появления. Он следит за Федором Николаевичем, или подобная интуиция действительно является его природой. А может быть это тонкий расчет? Он сам расставляет ловушки, сам же их ликвидирует и таким образом заставляет Федора Николаевича довериться ему, зависеть от него. Почему до сих пор Антон Павлович никак не дал о себе знать, не подтвердил свою связь с этим казахом? Неужели он так занят своим нефтепроводом? А вот еще вопрос. Почему медлит Чернышев? Если уж он решился избавиться от Федора Николаевича, то почему не сделал это сразу. Это же не шахматная партия, где можно сделать шаг и спокойно ждать ответного хода противника..

. И тут вдруг Федора Николаевича пронзила одна простая мысль! А что, если вся эта суета - всего лишь тщательно спланированная Александром операция. Может быть, не было никаких замыслов у Чернышева? Может быть, они с Ларисой ничего такого не задумывали против него, а только флиртовали друг с другом чуть более открыто, чем того требовал бы этикет? Выходило, что Федор Николаевич просто принял их связь за сговор, а Александр сумел направить его подозрения по нужному ему руслу. Он ведь вполне способен на такую многоходовую комбинацию. В его неординарной хитрости сомневаться уже не приходилось - тому было много примеров.

Федор Николаевич от этих мыслей окончательно протрезвился, сел на кровати и закурил. Он курил очень редко, но именно для таких неожиданных прозрений всегда держал возле кровати пачку сигарет, спички и пепельницу. Эта мысль стоила очень многого. Действительно, ведь у него нет никаких доказательств против Чернышева. Одни лишь домыслы. Он просто надумал себе все это. Уловил какие-то ничего не значащие интонации в голосе Людмилы, сопоставил их со словами казаха и сделал неправильные выводы. Кто он вообще такой? Почему я вдруг уверился, что он человек Антона Павловича? Ему ведь нужно всего одно - получить анализ Транскорпорации! Загрызть льва зубами шакала. Достать из огня каштаны чужими руками.

Так. Федор Николаевич решительно затушил окурок в пепельнице и взял трубку телефона. Только откровенный вопрос и столь же откровенный ответ позволит ему освободиться от своих сомнений. Он набрал три цифры из домашнего номера Людмилы и остановился.

Стоп, сказал он себе, и снова положил трубку. А почему, собственно, надо звонить именно Людмиле. Это глупо, кажется. Даже если Людмила ничего такого не замышляла, то сейчас, озлобленная на него, на вопрос: "Это правда?" она охотно ответит: "Да, это правда", да еще прибавит что-нибудь, чтобы больнее ударить. С нее станется. К тому же уже поздно. Она и в другой ситуации ночью разговаривает не очень-то любезно, а уж в состоянии войны будет настоящей волчицей. Нет, ей звонить никак нельзя. Лучше всего, конечно, было бы связаться с Антоном Павловичем. Но как? Если верить Александру, а ему сейчас ни в чем верить не хотелось, то иначе как через спутник с Антоном Павловичем связаться нельзя. В любом случае, сделать это невозможно - ни по спутниковой, ни по какой другой связи. Остается только Чернышев.

Федор Николаевич снова снял трубку телефона с рычагов, но не набрал даже одной цифры. "Что я ему скажу"? - подумал он. А что, если и в этом случае я заблуждаюсь? Александр, конечно, многого не договаривает, но если подойти к этому вопросу с других позиций, то и его действия вполне логичны и ничего сверхъестественного не представляют. В конце концов несколько ключевых слов, произнесенных им, подтверждают то, что он человек Антона Павловича, его осведомленность делами Чернышева подтверждают, что он действительно работает на их нефтяную компанию. Я же сейчас, вдруг, позвоню посреди ночи Чернышеву и, фактически, лишу себя какой бы то ни было надежды на будущую победу. Это будет означать, ни много ни мало - отдать свое оружие в руки противника и еще в придачу протянуть ему веревку, чтобы руки связал.

Федор Николаевич рухнул головой на подушку. Капкан. Со всех сторон облава. Хоть грызи этот капкан зубами, хоть бейся в истерике, только еще хуже получается. Выхода нет кроме одного - опустить руки и плыть по течению. Если течение ведет к гибели, то ничего предпринять уже нельзя. Надо подготовиться и встретить неведомое и ужасное с достоинством. Расслабься, Федор Николаевич, сказал он себе, ты сам выбрал этот путь.

Под утро, он забылся, но скоро был разбужен телефонным звонком.

 

- Это я, - донесся до него знакомый голос. - Ты меня искал?

Это был Артур. Чудо! Казах и в самом деле Мефистофель. Как ему удалось найти эту частицу, эту жалкую точку в огромном пространстве - от Калининграда до Владивостока. Не может же в природе случаться такое счастливое стечение обстоятельств без мистического вмешательства.

- Откуда ты узнал, что я тебя искал? - недоверчиво спросил Федор Николаевич. Ему почему-то пришла такая мысль, что это не Артур ему звонит, а сам Александр - это чудовище многоликое, оборотень многоголосый.

- Мне сосед по гаражу сказал. Я сегодня приехал из Углича, закатил мотоцикл, а он там резину клеил. Попросил помочь. Я помог, а он мне говорит, тут тебя этот пижон искал. Я сразу догадался, что это ты.

"Да, да, - размышлял Федор Николаевич, - именно так это и должно происходить. Все вроде бы вполне естественно, ни к чему не придерешься, но за одним исключением - все это происходит именно тогда, когда казах прикладывает свою руку. Пока сам не увижу Артура в гараже, - испачканного мазутом, патлатого и уставшего, - пока сам не увижу его, не поверю. Но до тех пор надо действовать на всякий случай так, как я действовал бы, если бы ничего не подозревал. Это значит, что надо хотя бы проявить радость".

- Как хорошо, Артур, - сказал он насколько можно веселее, - как хорошо, что ты сразу мне позвонил. Ты мне очень нужен. Очень. От этого зависит моя жизнь.

- Ты выпил, что ли?

- Нет, я трезвый. Жду тебя, как своего спасителя. Ты утром в гараже будешь?

- Вообще-то я хотел сейчас съездить в одно место.

- Я тебя умоляю, Артурчик, не надо никуда ездить. Потерпи до утра. Я тебе даже сказать по телефону не могу, что мне от тебя нужно. Это очень важно, и может быть даже опасно. Твой компьютер в рабочем состоянии?

- Я еще его не включал. Да что с ним случится. Разве крысы шнуры перегрызут.

- Тогда включи его, проверь и жди меня. Я тебя очень прошу. Если ты уедешь, я на тебя обижусь. Хорошо?

- Ну, ладно. Я тогда попозже съезжу, если это так важно, а пока карбюратор проверю, что-то он опять не подсасывает.

"Кажется, я нигде не опростоволосился и свою роль сыграл вполне правдоподобно", - похвалил себя Федор Николаевич, когда положил трубку.

"Теперь давай рассуждать логически, - он снова лег и закинул руки за голову. - Если это не мистика, а невозможное в природе стечение обстоятельств, то Александр никак не должен знать про то, что Артур нашелся сам собой. Он обещал позвонить в девять часов и назвать счет, на который он положил деньги для Евгения. Я не буду ему говорить про ночной звонок Артуру, и тогда что-нибудь обязательно выяснится. Либо он выдаст себя каким-нибудь намеком, либо, как и вчера, пообещает предпринять все возможное, чтобы найти Артура". Федор Николаевич посмотрел на часы. Было около пяти. "Все выяснится через четыре часа", - сказал он себе и решил хотя бы немного поспать, чтобы набраться сил. Его ждал трудный день.

 

Александр позвонил ровно в девять часов и назвал счет, на который он положил двадцать пять тысяч - сумма вполне достойная для матери Евгения, которая и за десять лет не заработала бы столько на своей фабрике.

- Значит, с этим вопросом у нас проблем нет, - сказал Федор Николаевич. - Осталось только найти Артура.

Казах в ответ зацокал языком.

- Не хитрите, пожалуйста, Федор Николаевич, - сказал он, - я уже осведомлен, что Артур звонил вам сегодня ночью. И вы знаете, что я это знаю. Во всяком случае, догадываетесь.

Федор Николаевич осекся. Именно этого он боялся больше всего. Он понял, что наступил тот самый момент, когда необходимо проставить все точки и над "i", и над "ё", и над всеми другими буквами. Он и сам не мог понять, полезна ли для него эта ситуация или она крайне опасна.

- В таком случае, - произнес он, растягивая каждое слово. Произнес очень холодно, чтобы не возникло никакого повода к несерьезности, - нам надо сейчас же объясниться.

- Я к вашим услугам, - Александр, кажется, не принял условия этой игры и был по-прежнему очень несерьезен. Федор Николаевич наяву видел его коронную улыбку - то ли дружественную, то ли снисходительную.

- Бросьте дурачиться, я не шучу.

- И я не шучу, если хотите, - сказал Александр и тут же словно в издевку расхохотался. - Извините, ради бога, я просто не мог удержаться. Мне вдруг подумалось, что вы на самом деле считаете меня тем самым героем поэмы Фауста, и не смог сдержаться. Ведь вы не думаете про меня такое? Скажите, что не думаете, а то я не смогу быть серьезным.

Федор Николаевич окончательно обозлился. Александр явно водил его за нос. Кто он такой, в конце концов?

- Во-первых, поэму, о которой вы говорите, написал не Фауст, а Гете. И называлась она именно Фауст. Во-вторых, я не верю, что вы не знали этого или оговорились. В-третьих, ответьте мне на один вопрос. И без ваших хохмочек, пожалуйста! - вдруг выкрикнул он гневно. - Прекратите все время ёрничать!

- Ёрничать? Что такое ёрничать? Какое хорошее слово. Я обязательно возьму его на вооружение.

- Прекратите, я сказал! А то я сейчас брошу трубку!

- Хорошо, хорошо, успокойтесь, пожалуйста. Я больше не буду, как вы говорите, ёрничать. Задавайте скорее свой вопрос. Клянусь, что буду очень серьезен.

- Откуда вы узнали, что Артур звонил мне.

- Очень просто. Ваш телефон прослушивается.

- Что?!

- Вот видите, я с вами вполне откровенен, а вы все время хотите уличить меня в чем-то сверхъестественном.

- .!

Федор Николаевич почувствовал, что задыхается. Если бы Александр был не где-то, в неведомом нигде, а находился здесь, в этой комнате, то Федор Николаевич кинулся бы на него с кулаками или плюнул бы в рожу - в эту хитрую монголоидную рожу, - или запустил бы в него чем-нибудь тяжелым.

- Как вы вообще смеете., - Федор Николаевич понимал, что в своем мелодраматичном порыве выглядит, по крайней мере, смешно. - Это же низко.. Предлагать сотрудничество и при этом скрытничать, подслушничать .

- По-моему, нет такого слова в русском языке - подслушничать.

- Заткнитесь!.

Федор Николаевич чуть было не сказал еще большую грубость, но успел швырнуть трубку.

 

Когда телефон зазвонил снова, а это произошло минут через десять, он уже унял этот приступ гнева. Такие приступы случались с ним не часто, но все же не были уникальным явлением. В конце концов, сумел он убедить себя - именно этим и следовало все объяснить. Какие уж там счастливые стечения обстоятельств. В наш технический век вполне можно обойтись без привлечения на помощь мистических сил. Все очень просто и, главное, все несоответствия сразу встали на свои места. Несколько меняется ракурс, но зато расширяется поле деятельности. Осведомленность, хоть и такая грязная, всегда лучше самых розовых домыслов.

- Вы уже пришли в себя? - спросил Александр.

Голос его, хотя бы с натяжкой, можно было назвать извиняющимся.

- Да, я пришел в себя, - ответил Федор Николаевич.

- Значит, теперь мы можем поговорить спокойно?

- Именно этого я и хочу.

- Только не надо таким враждебным тоном, Федор Николаевич. Ведь ничего не случилось. Вы только постарайтесь посмотреть на это дело без эмоций. Ничего ведь не случилось. Согласитесь, это дело слишком опасно для нас обоих, поэтому я не мог поступить иначе. Если посмотреть с другой стороны, то это действие с моей стороны всего лишь выражение заботы о вас же. В жизни, в нашей теперешней жизни, именно так все и делается. Скажите, ведь вы теперь точно так и думаете?

- Да я именно так и думаю. Извиняюсь за несдержанность, просто я, наверно, еще до сих пор не вышел из того возраста, когда люди мыслят чуть-чуть иными категориями.

- Какие же это категории?

- Они вам не известны и, я думаю, что вам даже не следует их знать. Давайте перейдем к делу. Я хочу знать одно.

- Спрашивайте же. Я отвечу на любой вопрос очень откровенно.

- Слежка за мной продолжится и впредь?

- Федор Николаевич, дорогой мой. Ну, почему именно слежка. Я же сказал - забота. Если хотите - опека. В конце концов, эта слежка, пока ничего кроме пользы вам не принесла. Проанализируйте все случившееся, и вы поймете это сами. Я просто не хотел, чтобы вы попали в какое-нибудь трудное положение. Вы это понимаете?

- Хорошо, допустим, что это так. Я мог бы с вами поспорить, но не буду. Можно еще один вопрос?

- Хоть два.

- Это вы нашли Артура?

Александр снова рассмеялся, но вовремя почувствовал, что его смех действует на Федора Николаевича в этой ситуации подобно красной тряпке на быка, и остановился.

- Мне бы хотелось, - сказал казах, - чтобы вы перестали думать обо мне, как о каком-то злом могущественном гении. Я уж не знаю, какими словами вам поклясться. Я, честное слово, не знал, где находится Артур, и не пытался его найти. Он сам нашелся. Я только слышал ваш с ним разговор, вот и затеял весь этот разговор, о котором уже начинаю жалеть.

- Значит, это всего лишь счастливое стечение обстоятельств?

- Именно так.

- Вы клянетесь?

- Мне палец откусить, чтобы вы поверили?

Казах, конечно же, хитрил. Опять хитрил. Он что-то не договаривал. Но дальше допытывать его не имело смысла. Нужно было в любом случае действовать в независимости того, что говорил Александр, потому что назад дороги уже не было.

- В таком случае, - сказал Федор Николаевич, - я еще раз заявляю вам, что никакого сотрудничества между нами не будет, пока я не поговорю с Антоном Павловичем.

- Имеете на это полное право.

- Финансовый анализ я постараюсь провести, если не возникнет каких-то иных сложностей, но результаты анализа вы получите только после моего разговора с вашим шефом.

- Ничего другого и не ожидал. Если будут какие-то сложности, я обязательно свяжусь с вами.

Последние слова опять прозвучали, как издевка. Федор Николаевич поклялся себе, больше не обращать внимания на казуистическую манеру общения казаха. Он очень жалел, что сорвался несколько минут назад и предоставил Александру такое удовольствие.

 

Перед выходом из дома Федор Николаевич позвонил Евгению, продиктовал ему номер счета и попросил встретиться в гараже Артура. Пришлось долго объяснять ему, как туда добраться. Гаражи находились на другом конце города, недалеко от кольцевой дороги. Добираться до них нужно было двумя транспортами, да еще пешком прилично пройти.

Утро было солнечным. Первая декада мая, как это всегда бывало в Москве, баловала теплом, пахла свежестью, искрилась отблесками витрин. Во второй половине месяца зима снова заявит свои права, грянет холодными дождями и ночными заморозками, и природа, столько раз обманутая, обманется еще раз, но сейчас на улице было так хорошо, что не хотелось спускаться в метро.

Кажется, впервые за много месяцев Федор Николаевич вдруг остановился и осмотрелся вокруг. На минуту ему показалось, что живет он как-то не так - слишком много суеты, слишком много надуманного и искусственного в его действиях, и все это неизвестно ради чего. Как он очутился внутри этого кипящего котла? Что за цель он поставил перед собой? Можно, конечно, уверить себя в том, что эта суета - лишь временное неудобство. Деньги и положение в обществе позволят ему, в конце концов, обрести полную свободу выбора, и он не будет больше приспосабливаться и делать противные его естеству поступки. Но, с другой стороны, кто сможет гарантировать, что, достигнув этой цели, он получит свободу и от себя самого? Ведь все, совершенное им, то, чего он внутри себя всегда стыдился, не забудется само собой, не исчезнет со сменой декораций, а осядет в душе, как песок в почках.

Эти мысли снова напомнили отца. Раньше они с отцом много спорили: о душе, о нравственности, о белом и черном, о Боге. Отец говорил, что лучшее доказательство существования души есть совесть человеческая, а Федор Николаевич говорил, что совесть - это всего лишь физика нейронов. Эти споры часто заканчивались ссорами, но, тем не менее, в них была жизнь отношений между сыном и отцом. Впоследствии и таких отношений между ними не стало. Отец после смерти матери стал все больше отдаляться от своих университетских друзей и замыкаться в себе. Его кабинет наполнился запахом воска, в одной из ниш книжного шкафа постоянно горела лампада под образами, а над письменным столом также тускло горела настольная лама, в свете которой сидел отец и что-то писал. Он все время что-то писал, но уже не печатался и никому не показывал своих рукописей. "Папа, папочка, - хотелось кричать Федору, когда он видел отца таким, - опомнись, что ты делаешь!? Ты же признанный ученный, на тебя ссылаются учебники. Как ты мог погрузиться в это мракобесие". Однажды он так и сказал отцу в лицо - "мракобесие", после чего отец зло бросил: "Ты есть то зерно, что уронили на камни при дороге", и больше не спорил с ним никогда. Сын как будто перестал существовать для него. После этого разговора, Федор Николаевич редко приезжал в родительский дом, но мысли об отце посещали его очень часто, особенно в праздном состоянии. Мысль, отпущенная на свободу, после недолгих скитаний по лабиринтам мозга обязательно утыкалась в этот мрачный образ схимника, за которым скрывался некогда подающий большие надежды ботаник.

Странно, что отец вспомнился ему и сейчас, когда нужно было сосредоточиться на делах, далеко не духовных. Наверно, в том было виновато это нежно-розовое майское утро, которое и в Москве может быть очень тихим, если путь твой петляет дворами и переулками.

 

Евгений уже ждал возле гаража. На лице полное отсутствие каких-либо чувств. Посмотрел на Федора Николаевича, словно на абсолютно незнакомого человека, и даже слова не сказал в качестве приветствия.

- Артура разве нет? - забеспокоился Федор Николаевич, увидев его прохаживающимся вдоль закрытой железной двери.

- Не знаю, - равнодушно ответил Евгений, - я подергал, она не открылась.

Федор Николаевич тоже подергал, постучал кулаком, ударил несколько раз ногой. Внутри послышалось шевеление, лязгнул засов, на свет показался заспанный Артур - еще более грязный и взлохмаченный, чем обычно.

- Давно стучите? - хриплым голосом спросил он.

- Не очень. Ты спал?

- Прилег. Всю ночь ехал. Думал еще с карбюратором повозиться, да вот отрубился. Проходите.

Он посторонился, чтобы пропустить гостей в свою пропахшую бензином тесную обитель. Евгений недовольно осмотрелся вокруг. Ему здесь явно не понравилось. На цементном полу разлилась лужа моторного масла, в которой плавали окурки, топчан в углу покрыт грязным покрывалом, на столе запылившийся монитор компьютера, окруженный бутылками.

- Пива хотите? У меня есть пара бутылок, - спросил Артур.

- Нет, спасибо, - отказался Федор Николаевич и кивнул на компьютер, - работает?

- А что ему сделается. Включить?

- Сначала давай выясним один вопрос.

Федор Николаевич сел на топчан и жестом пригласил Евгения разместиться рядом, но тот остался стоять в проходе, заслоняя своей фигурой единственный источник дневного света.

- Вот что, Артур, - сказал Федор Николаевич, - нам нужна программа финансового анализа, которую ты делал для нас в прошлом году. Сумеешь по памяти ее воспроизвести и воссоздать на своей машине?

- А та, что, ёкнулась?

Федор Николаевич знал, что Артур задаст этот вопрос. Даже такой нелюбопытный до чужих дел человек, как он, не мог не спросить, потому что вопрос напрашивался сам собой. Федор Николаевич не хотел вмешивать его в это дело, поэтому он заранее продумал, что ответить.

- Нет, не ёкнулась. Просто у нас пока нет доступа к сети. Временно нет. И так получилось, что нужно срочно сделать анализ одной фирмы. Потребовалась твоя помощь.

Артур достал из кармана своей кожанки сигареты, закурил. Тесный гараж сразу наполнился дымом. Федор Николаевич поморщился, помахал перед своим лицом ладонью, хотя и сам изредка покуривал.

- Людка, что ли, вытолкала? - прозвучал неожиданный вопрос.

Артур оказался гораздо сметливее, чем казался раньше, и сразу сообразил, в чем дело. Федор Николаевич был застигнут врасплох и сразу не нашел что ответить. Пришлось промолчать и тем самым как бы согласиться. Артур с пониманием хмыкнул и сплюнул в лужу масла.

- С нее станется, - сказал он. - Я сразу понял, что долго вам вместе не рулить. Кто-то кого-то должен был спихнуть в кювет. Только я был уверен, что это ты ее спихнешь, а не она тебя.

Он перевел взгляд на Евгения и снова хмыкнул.

- И тебя, значит, вытолкала.

У Евгения не дрогнул ни один мускул на лице. Они с Артуром, благодаря Людмиле, никогда симпатии друг к другу не питали, но и ярыми врагами не были. За год знакомства общения между ними не было почти никакого.

- Ну, хватит, Артур, - вмешался Федор Николаевич, - не сыпь нам соль на раны. Лучше скажи честно - сможешь написать?

- Зачем писать, - он сел на табурет возле стола и щелкнул тумблером компьютера, - я все свои программы храню. Мало ли что в жизни бывает. Надо только ее разархивировать, настроить и будет готова.

Компьютер заурчал, замигал лампочками. Гараж с этими звуками сразу обрел какое-то иное значение. Федор Николаевич невольно вспомнил статью из журнала, в которой писалось, что вот также в тесном гараже будущие создатели компьютера "Эппл" начинали свой многомиллиардный бизнес.

- Вот и получается, - сказал Артур, пока происходила загрузка, - что все мы здесь соратники по несчастью.

- Давай, больше не будем касаться этой темы.

- Не будем, так не будем. Я так понимаю, что свой анализ вы будете делать на моем же компьютере?

- Если позволишь.

- Мне для друзей ничего не жалко. Вот, Людку я бы на порог не пустил, а тебе все, что хочешь - мотоцикл или компьютер, всегда пожалуйста.

- И на том спасибо. А у него мощности для анализа хватит?

- Обижаешь. Я только месяц назад апгрейд сделал. Лучше всякой новой модели пашет. С компьютером у меня никогда проблем не бывает. Вот байсикл мой, тот что-то барахлит постоянно - то у него карбюратор, то сцепление.. Прокатиться не желаешь?

- Я здесь не для этого.

- А что тебе еще делать? Жека будет делать анализ, а мы с тобой по разу до поворота. А потом и Жеку научим. Жека, ты как на это смотришь? - Артур повернулся в сторону Евгения.

Тот все также стоял в проеме двери и в их разговоре не принимал никакого участия - ни словом, ни мимикой. На вопрос Артура он не ответил. Даже плечами не пожал.

Разархивация программы заняла не больше пяти минут, потом еще столько же Артур ее настраивал, выводил на оптимальный режим.

- Вот и все, - сказал он и встал с табурета. - Можешь приступать.

Федор Николаевич достал из кармана заветную дискету с информацией по Транскорпорации и отдал ее Евгению. Тот сел на освободившееся место возле компьютера, вставил дискету в дисковод. Компьютер довольно чавкнул. "Выворачивай карманы, бацилла, будем шманать тебя по-крупному", - раздался механический голос из динамика. Такими бессмысленными фразами была наполнена вся эта программа. Впрочем, они порой бывали не такие уж бессмысленные, просто чувство юмора у Артура было столь же неотесанным, как и его повадки. Если, например, при анализе на выходе получалось слишком много минусовых значений, то компьютер говорил: "Хреновые твои дела, кореш, суши сухари". Если все показатели были в норме, то фраза была такая: "Можно и пивка по такому случаю. Неплохие бабки забашлял, стиляга". Обычно Евгений, когда делал анализ, сразу выключал звук. Его эти фразы раздражали. На этот раз он почему-то и к ним остался равнодушен. Создавалось впечатление, что ничего его в этой жизни уже не увлекает и не раздражает. Он словно приготовил себя к чему-то более высокому, а все, что осталось внизу, было уже вне зоны его внимания.

- Ну что? По разу до поворота, а потом по пиву? - снова предложил Артур.

- Что-то не хочется, - вяло попробовал отказаться Федор Николаевич.

- А ты в седло сядь, сразу захочется. Мне иногда тоже влом задницу оторвать от матраса, но только на седло присяду, а ноги уже сами на педаль давить начинают. Инстинкт. Я однажды так сел и забылся до самой Коломны.

- У меня таких инстинктов нет. Негде было их выработать.

- Вот и будем вырабатывать. Время есть. Делать все равно нам с тобой нечего. Жека тут и без нас справится.

Согласиться с Артуром означало, как минимум, вымазать свой костюм в масле, как максимум - проломить башку на том самом повороте. Может быть, настало время, сказать ему, что никогда в своей жизни не было у меня такой мечты - иметь собственный мотоцикл, что ко всякой технике с детства кроме отвращения и боязни никаких других чувств я не испытывал? Ведь не поймет. Обидится. Посчитает, что его снова предали, как предала та девушка, которую он искренне полюбил.

Федор Николаевич вздохнул и стал стягивать с себя пиджак.

- У тебя здесь какая-нибудь куртка найдется, а то я не в форме?

- Бери, - Артур протянул ему свою кожанку. - Там в кармане сигареты и спички. На всякий случай говорю, если тебя вдруг далеко за поворот занесет.

- Не занесет, - ответил Федор Николаевич и прямо на белоснежную рубашку натянул пропахшую чуждыми ему запахами куртку. На спине этой куртки была вытеснена надпись по-английски - Блэк байкер. Федор Николаевич не отказался бы и от шлема, но даже мысли не мог допустить, что в этом гараже есть шлем, потому что он знал, что шлем для настоящего байкера все равно, что жокейская кепка для ковбоя.

Артур выкатил "Яву" из гаража, похлопал ладонью по сиденью, хохотнул довольно, словно это не Федор Николаевич должен был ехать, а он сам.

- Газ до упора не дожимай. Может мотор заглохнуть, - сказал он.

- Постараюсь удержаться от такого соблазна, - саркастически ответил Федор Николаевич, но Артур, похоже, этого сарказма не заметил.

Евгений в это время уже ввел необходимые параметры анализа и запустил программу расчета. Когда взревел мотоцикл, он даже не вздрогнул. Он, кажется, и не услышал этого рева. "Не дрогнут веки. Ночь, я одинок. Во тьме роняет роза лепесток. Так - ты ушла. И горьких опьянений летучий бред развеян навсегда", - вспомнились ему в эту минуту стихи Омара Хайяма.

Со вчерашнего дня Евгения не оставляло чувство, что он совершает подлость. Жизнь впереди казалась никчемной и скучной. Будущего он не видел, в прошлом тоже ничего хорошего не оставил. Смысл имело одно лишь настоящее - вот эти цифры, бегущие по экрану монитору и те деньги, которые лежали до срока на счету его матери в Сбербанке.

7

Следующие два дня ничего не происходило. Федор Николаевич являлся в подвал лишь для вида. Евгений тоже пришел один раз, досидел до обеда и исчез, никому ничего не сказав. Делать в подвале особенно было нечего. Девочки и мальчики забивали информацию в базу данных, Людмила просматривала какие-то бумаги. Федору Николаевичу не оставалось ничего другого, как тревожно ждать, во что выльется вся эта суета последних дней.

Под вечер второго дня пришел Чернышев. Он привел клиента - здорового дядьку с обвислыми черными усищами, наподобие тех, что носили запорожские казаки. Выговор у него тоже был южный, с мягким или, как сказали бы специалисты, фрикативным "г". Чернышев сначала представил гостя Людмиле, а потом повел его в закуток Федора Николаевича.

- Гаврила Семенович Подгузный, - представил клиента Чернышев. - Присаживайтесь, Гаврила Семенович, поближе к Федору Николаевичу. Обсудим ваши проблемы.

Клиент-казак со своими габаритами еле поместился на стуле напротив стола. Чернышев принес для себя из зала другой стул и примостился в самом проходе. Как оказалось, Гаврила Семенович был предпринимателем из Белгородской области. Он сам называл себя "сахарным королем". У него в собственности было несколько бывших колхозов и сахарных заводов. Ему хотелось расширить свой бизнес за пределы государственной границы. Он мечтал скупить несколько сахарных заводов на Украине. Каким образом они сошлись с Чернышевым, можно было только догадываться. До сих пор все клиенты, которых приводил в подвал Чернышев, в основном так или иначе были связаны с нефтью или с той продукцией, которая из нефти производилась. Правда, один раз он привел сюда владельца кондитерской фабрики из Ульяновска, но тот, как оказалось, был другом детства Чернышева. Вряд ли Гаврила Семенович тоже был его другом детства. Их мало что связывало и по внешности, и по манерам, и по выговору. Гаврила Семенович сыпал просторечными поговорками, часто прерывал свою речь громким хохотом. Усы его при этом плясали и бились кончиками о могучий подбородок. С Федором Николаевичем он сразу перешел на "ты" и стал звать его просто Федей. Чернышеву он тоже говорил "ты" и называл его хотя и по отчеству, но без имени - просто Ильичем.

- Вот такие наши крестьянские делишки, Федя, - басовито говорил он. - Железа много, а кузни нет. В прошлом году такой добрый урожай свеклы у меня был, а девать ее некуда. Или конкурентам, чтоб они злякались, отдать, или свинюкам скормить. Своей мощи не хватает, чтобы такую прорву переробить. Мне один умник говорил, давай, мол., - казак задумался, потеребил свой ус, - забыл то слово, как он это дело назвал. Толлинг, кажется, или как-то по-другому. В общем, суть того толлинга-моллинга в том, что я даю ему свою свеклу, он ее перерабатывает на своих заводах и мне уже чистый сахар вертает. А я ему за это, значит, должен приплатить. И дельно, вроде бы, да он такую цену заломил, что лучше уж ту свеклу свинюкам скормить или в землю закопать. Как говорится, уж пусть мерзнут ухи, чем такого барсука на шапку морить, - он подмигнул Федору Николаевичу, потом переглянулся с Чернышевым и громко загоготал.

Федор Николаевич в ответ улыбнулся для приличия и вопросительно посмотрел в сторону Чернышева. Тот пожал плечами, дескать, сам все понимаю, но что поделаешь - бизнес есть бизнес, приходится терпеть.

- А в этом году у меня тоже урожай неплохой ожидается, - продолжал Гаврила Семенович, - я землицы прикупил еще две тысячи га, да и с погодой пока все тьфу-тьфу. Я, прежде чем к вам обратиться, съездил в Гидрометеоцентр на Красную Пресню. Там мне - не бесплатно конечно, сейчас бесплатно и соломы не дадут - сказали, что лето нынче будет с дождями и теплое. Самое то для свеклы. Так что, мощи у меня опять может не хватить. Я хотел было поблизости где-нибудь заводик или два прикупить. Деньги-то у меня есть. Да у нас в Черноземье уже давно просекли, откуда капуста растет, и все заводы, которые еще при Союзе построили, уже раскупили, а новый строить - удовольствие очень дорогое, окупится не скоро. Вот я и надумал в Хохляндии счастья поискать. Там, говорят, еще можно отыскать завалящую мануфактурку, подладить ее, подкрасить, да и пустить в ход. И дешевле получится, чем у нас, и престиж. Все скажут, что Подгузный не абы кто, а капиталист международного масштаба. А? - он снова принялся гоготать, подмигивать и трясти усами.

В общем-то мужик он был симпатичный и в другой обстановке Федор Николаевич получал бы удовольствие от общения с ним, но в условиях скрытой войны его появление здесь могло быть объяснено только как еще один ход противника. Позиционная выгода Чернышева здесь была очевидна. Ведь необходимой информации по сахарным заводам Украины, которую хотел получить этот белгородский магнат, в базе данных Федора Николаевича не было. Следовательно, завтра или в ближайшие дни ему придется лететь в Киев, общаться с тамошними воротилами газетного бизнеса, налаживать связи для получения печатной и непечатной информации за последние несколько лет. Эта поездка может затянуться на несколько недель, а то и на месяц. За этот месяц Чернышев, конечно же, провернет свою иезуитскую аферу, а когда Федор Николаевич вернется, Людмила уже будет сидеть в этом закутке.

Все это означало, что нужно срочным образом действовать на опережение. Но как? Все, что мог предпринять Федор Николаевич, он уже предпринял. Дискета с финансовым анализом, компрометирующим Транскорпорацию, находилась в кармане его пиджака. Также эта информация находилась в компьютере Артура. Еще одну копию на всякий случай он отдал Евгению. Таким образом, свою часть обязательства перед Антоном Павловичем он выполнил, теперь Антон Павлович должен был выполнить свою - то есть помочь Федору Николаевичу победить в этой необъявленной войне. Однако Антон Павлович молчал и с Александром не было никакой возможности связаться. Можно было только надеяться, что Александр объявится сегодня вечером. Учитывая то, что он всегда появлялся именно тогда, когда остро назревала необходимость в его присутствии, шансы Федора Николаевича казались более или менее неплохими.

- Ну, что Федор Николаевич, поможем Гавриле Семеновичу? - спросил Чернышев.

- Отчего же не помочь, - ответил Федор Николаевич и посмотрел на Чернышева так, словно совсем не догадывался, что тот замышлял.

- А за деньги, хлопцы, не беспокойтесь, - еще больше оживился казак, - я за хорошую работу этого мусора не жалею. А когда заводик куплю, я вас на охоту свожу. Ты, Ильич, когда-нибудь на лису охотился?

- Нет, не приходилось.

- Ну, так я тебе скажу, что ты охоты не видал. Лиса животное умное, на нее охотиться, все равно, что в шашки играть. Ты, Федя, в шашки играешь?

- Только в "чапаева", - ответил Федор Николаевич.

- Вот оно что, хлопцы, - казак развел руки, - я вижу, вы тут в своей Москве, совсем не живете, а только небо коптите. Лисьей охоты вы не знаете, в шашки играть не умеете. Надо над вами брать шефство., - он похлопал себя по карманам, достал мобильный телефон, - я сейчас еще в одно место позвоню, а потом мы пойдем в какую-нибудь харчевню, там все обмозгуем. У вас тут есть поблизости такая харчевня, чтобы брюхо набить и горло промочить хорошенько?

- Я думаю, найдется, - сказал Чернышев с какой-то несвойственной ему игривостью. Он видимо пытался подстроиться под лад гостя.

"Чего только не сделает, перевертыш гадкий, ради того, чтобы от меня избавиться", - подумал про него Федор Николаевич.

- Алё-о, - вдруг громко закричал Гаврила Семенович, - это Подгузный на проводе. Мне Альберта, как бишь его? Да Альберта Соломоновича., - он зажал трубку и прошептал: - Тут один жидовчик комбайнами торгует немецкими. Хочу заодно и этого добра прикупить, а то у меня., - он не договорил и снова стал кричать, словно тот жидовчик находился на другом полушарии Земли. - Алё-о, Альфред Соломонович? Извиняюсь, Альберт. Это Подгузный тебя беспокоит. Да тот самый. Меня забыть сложно. Ну, так что там, насчет комбайнов. Ага.. Ага.. Ага. Дело дельное. Слушай, Соломоныч, ты выпить и закусить не хочешь? А то у меня тут компания подобралась душевная, тебя как раз не хватает. Мы бы в харчевне все наши дела и обсудили. А?

"Этого еще не хватало, - подумал Федор Николаевич. - Нет уж, дорогие мои друзья-соратники, такого удовольствия, чтобы в моем же присутствии под меня копать и надо мной же насмехаться, я вам не дам. Можете сами там набивать свое брюхо и промачивать свое горло, а заодно, не таясь, обдумывать свои гнусные планы. Я сейчас придумаю какой-нибудь незатейливый повод и откажусь от вашего подленького хлебосольства".

- Вы извините меня, конечно, - сказал Федор Николаевич после того, как казак и жидовчик обо всем договорились, - но я не смогу с вами сейчас пойти. У меня.

- Никаких но, - махнул на него Гаврила Семенович своей огромной мозолистой ладонью, - нет такого дела, которое нельзя отложить ради доброй порции горилки, тем более что горилка дармовая. Я вам вот что скажу, хлопцы, нам вот у этих, - он постучал пальцем по своему мобильному телефону, видимо, имея в виду Альберта Соломоновича, - еще учиться и учиться, потому что мы не умеем своей выгоды видеть. Вот он, - Гаврила Семенович снова постучал по телефону, - когда узнал, что за всю выпивку я заплачу из своего кармана, сразу согласился, хотя поначалу тоже какими-то делами отбрехивался. Так что, Федя, даже слышать ничего хочу. Если ты сейчас с нами не пойдешь, считай, что мы не друзья с тобой больше.

- А я тебе никогда другом и не был, свиное рыло, - хотел бы сказать Федор Николаевич, но не сказал, а только вздохнул - дескать, что ж поделать, раз вы так настырны в своем желании, то и я не смею вам отказать.

 

На следующее утро Федор Николаевич проснулся с тяжелой и пустой головой. Было уже около десяти часов. Половину вчерашнего вечера он не помнил. Было очень стыдно и обидно. Чернышев снова провел его, как мальчишку. Он сам выпил только пару рюмок водки, поковырял в тарелке мясо и откланялся, а Федор Николаевич должен был расхлебываться за всех.

- Ты уж извини меня, Гаврила Семенович, - сказал Чернышев "сахарному королю", не просидев в ресторане и часа, - я тебе не говорил раньше, чтобы не расстраивать. У меня ведь самолет через два часа, так что пора отчаливать.

Федор Николаевич определенно знал, что никуда улетать Чернышев в этот день не собирался. Теперь выходило так, что он врал, и Федор Николаевич, чтобы проявить лояльность своему начальнику, должен был его покрывать.

- Брось, Ильич, - возмутился поначалу казак, - какой самолет может быть, когда у нас в бутылках еще плещется? А ну-ка сядь на место, а то обижусь.

Но Чернышев был безупречно корректен и убедителен.

- Ты же деловой человек, Гаврила Семенович, - сказал он, - и как деловой человек, я думаю, ты меня поймешь. Думаешь, мне очень хочется лететь? Если бы я вчера знал, что сегодня мне придется с тобой пировать, я бы загодя отменил все деловые встречи. Мне кажется, что у нас еще будет время продолжить это приятное дело в другое время.

- Ну, что ты с ним будешь делать, - казак обвел глазами всех присутствующих за столом, - придется отпустить. Как вы думаете, хлопцы?

Помимо Альберта Соломоновича и Федора Николаевича за "хлопцев" здесь были еще два типа. Во-первых, молдаванин Петр Петрович - тоже доморощенный бизнесмен, но, в отличие от Гаврилы Семеновича, он промышлял вином. И, во-вторых, некто Аркаша - этот, по-видимому, был кем-то вроде холопа при "сахарном короле". По крайней мере, сам казак с ним мало считался, посылал его то прикурить сигарету за соседний столик, то принести нож из бара, взамен только что упавшего на пол. Аркаша был безропотен, все поручения исполнял с охотой и наперед смеялся над всякой глупой прибауткой своего хозяина.

- Жук еще тот, - сказал Гаврила Семенович и кивнул на дверь, за которой только что скрылся Чернышев, - я его сразу раскусил. С виду вроде граф Толстой, а в нутро копнешь, а там квашеная капуста с чесноком и заплесневелыми огурцами.

Похоже, его совсем не беспокоило, что Федор Николаевич все это слышит, и может завтра доложить Чернышеву о сказанном про него. Наверно, казак считал, что Федор Николаевич, как подчиненный Чернышева, должен ненавидеть своего начальника и всякое грязное слово о нем принимать на ура. Федор Николаевич промолчал. Мало ли, подумал он, может быть все это действо - лишь спектакль, разыгранный специально для него. Надо держать ухо востро и пить как можно меньше.

- А что же это ты, Федя, пьешь так мало, - будто подслушал его мысли "сахарный король", - мы уже по три махнули, а ты первую цедишь, как барышня лимонад. Ну-ка допивай это, да я тебе еще штрафную подолью. Эй, человек! - крикнул он официанту. - Принеси-ка нам еще графинчик. Хотя, неси сразу три, чтобы не бегать лишний раз, - и тут же повернулся к Альберту Соломоновичу. - На мяско налегай, Соломоныч, на мяско. В нем сила. Мы же с тобой не мусульмане, чтобы свининой брезговать, а? Или твоя религия тоже не позволяет?

- Я не верующий, - ответил Альберт Соломонович и демонстративно начал пилить бифштекс ножом.

Это был интеллигентного вида человек - типичный учитель математики. Федор Николаевич навидался таких типов много вокруг отца, когда тот еще занимался наукой. Маленький, щупленький, плешивенький еврейчик, с большим носом, в очках со старомодной оправой, в недорогом костюме. С виду никак нельзя было сказать, что этот человек продает каждый месяц по десять комбайнов и имеет с каждого по сто тысяч навару. Ему здесь тоже было не по себе. Наверно, казак сделал у него большой заказ и теперь приходилось отрабатывать будущие барыши.

Молдаванин, напротив, был человек из того же пошиба, что и Гаврила Семенович, только чуть более мрачный и умом посерее. Он пил водку наравне с "сахарным королем", то есть стаканами и не пьянея, также басил и громко смеялся. Сначала он говорил на чистом русском языке, без акцента, все время уговаривал казака бросить свой сахарный бизнес и переходить на вино, но под конец вечера он, наконец, запьянел, стал все чаще вставлять молдавские слова, а потом вдруг совершенно отключился, забыл русский язык напрочь и стал молдаванским матом поносить всех и вся вокруг. Его пришлось подхватить под руки, вывести из ресторана и усадить в такси. Это было последнее, что Федор Николаевич помнил без провалов. Все последующие события были в тумане и вспоминались урывками.

Избавившись от молдаванина, они с "сахарным королем" вернулись к столу. Альберт Соломонович все еще был там. Он умудрился остаться трезвым, хотя никогда не пропускал. Гаврила Семенович по этому случаю назвал его настоящим "потомком рода иудейского", а потом сказал, что сам якобы почти еврей и всех евреев уважает. Он даже хотел поцеловать Соломоновича..

Тут память Федора Николаевича на время обрывается..

После этого провала Федор Николаевич помнил, как казак прямо здесь за столом составлял какой-то контракт. Альберт Соломонович диктовал ему, а на том месте, где недавно сидел молдаванин, появилось уже новое лицо. Федору Николаевичу сразу показалось, что это Александр. Он от ужаса сморгнул и потряс головой. Это был не Александр и даже отдаленно он не походил на казаха, так что было совсем не понятно, почему Федор Николаевич так обознался..

Потом он помнил себя уже на улице. Альберта Соломоновича с ними не было, Аркаши тоже. Они втроем, вместе с "сахарным королем" и лже-Александром, шли по какому-то глухому переулку и пели: "Несе Галя воду". Самое удивительное, что Федор Николаевич активно подпевал, хотя никогда не знал слова этой песни.. На этом веселом эпизоде все воспоминания о вчерашнем вечере полностью обрывались..

Прокрутив в мозгах отрывки вчерашних событий, Федор Николаевич еще раз обозвал себя "ослом". Было очень обидно, что Чернышев в очередной раз его переиграл, и было очень стыдно за "Несе Галя воду". Ужасно также было осознавать, что половину случившегося вчера вечером, он не помнил. Всякое могло произойти в той темной половине. Например, он мог на пару с Гаврилой Семеновичем подписать контракт на покупку крупной партии комбайнов или пообещать "сахарному королю" сделать всю работу по поиску информации бесплатно или вообще поступить к нему на службу. Федор Николаевич знал за собой такую слабость - когда он излишне выпивал, то становился удивительно широкодушным и мог совершать самые несуразные поступки. Хорошо еще, что он очнулся в своей постели, а не в милицейском участке. Интересно, как я добрался до дома? Неужели так точно сработал автопилот? Федор Николаевич, превозмогая боль в голове, встал и обошел всю квартиру. Он боялся обнаружить здесь кого-нибудь из вчерашних соучастников его позора - всякое бывает. Но никого больше в доме не было.

Дойдя до ванной комнаты, он припал к крану и жадно глотал холодную струю до тех пор, пока хватило живота. Затем посмотрел на себя в зеркало, отметил надувшиеся веки под глазами, покрасневшие белки. В таком виде на работу идти никак было нельзя. Не идти тоже нельзя. Он не помнил, о чем они договорились с "сахарным королем". Наверно, Чернышев рассчитывает, что Федор Николаевич уже сегодня полетит в Киев. Вот уж дудки! На этот раз обвести себя вокруг пальца я не дам. Где же этот чертов Александр? Неужели он не чувствует, как нужен мне. Ведь он всегда появлялся, когда это было необходимо.

Федор Николаевич долго стоял под струей душа. Дверь ванной он оставил открытой, чтобы не прослушать телефонный звонок. Когда же телефон зазвонил, он чуть не зацепился за край ванной и не грохнулся головой о кафель. Голый и мокрый, не чувствуя больше головной боли, он кинулся в комнату и схватил трубку.

Это был вовсе не Александр, которого он так ждал, а старший оперуполномоченный следственного отдела капитан Смирнов. Он так представился.

- Какой уполномоченный? - переспросил ошарашенный Федор Николаевич.

- Старший, - ответил капитан Смирнов. - Я попрошу вас явиться для дачи свидетельских показаний.

- Каких показаний? - снова не поверил своим ушам Федор Николаевич.

- Свидетельских, - терпеливо повторил капитан Смирнов. - Я вас жду в четырнадцать часов. Если вы не придете, то буду вынужден вызвать вас повесткой.

- А что случилось?

- Здесь все и узнаете. Наше отделение находится по адресу улица Металлургов 17. Запомните?

"Что это такое?" - никак не мог взять в толк Федор Николаевич. Из трубки раздавались короткие гудки, но он продолжал стоять, приложив ее к уху, и лихорадочно пытался понять, что значил этот звонок - случайное недоразумение или начало приближающейся беды. Если второе, то это, несомненно, козни Чернышева. Еще не доставало очутиться в тюрьме в расцвете лет из-за чьих-то интриг. Ведь у Чернышева связи повсюду - и в правительстве, и в ФСБ, и уж тем более в МВД. Ему ничего не стоит состряпать какое-нибудь липовое дельце в отношении меня и отправить по этапу. Но, с другой стороны, зачем Чернышеву идти на такие крайности. Он может избавиться от меня гораздо более простым способом. Достаточно написать приказ о моем увольнении.

"А если он уже все знает? - вдруг осенило его. - И про Александра, и про Транскорпорацию, и про дискеты с информацией? Что тогда?"

Федор Николаевич сел на тахту, обхватил виски руками. Если Чернышев действительно обо всем узнал, то простым приказом об увольнении он может не ограничиться. Бог его знает, зачем Антону Павловичу понадобилась эта информация о Транскорпорации, но ежу понятно, что он ведет какую-то игру против своего шефа. Это не преферанс, это большой бизнес. В такой игре не церемонятся и иногда отрезают ноги. Если я на стороне Антона Павловича, то Чернышев имеет право использовать против меня такие же методы, какие он использовал бы, узнай о предательстве своего заместителя. Какие методы они обычно используют в таких случаях? Вряд ли все обходится душеспасительными беседами.

"В милицию идти не следует, - решил Федор Николаевич уже на кухне, когда приготовил кофе и выкурил сигарету. - И в подвале появляться тоже опасно. Дело приобретает какой-то некрасивый оттенок. Зачем я только в это ввязался".

Он перелил кофе из жазве в чашку, закурил еще одну сигарету.

"Александр, Александр, где ты делся, черт нерусский?" - эта навязчивая мысль отстукивалась в мозгах в такт известной песни из кинофильма "Москва слезам не верит". Именно в это мгновение позвонил телефон.

Федор Николаевич от неожиданности поперхнулся и обжег голые колени горячим кофе. Чашка упала на пол и рассыпалась на множество неправильных белых треугольников. Федор Николаевич перепрыгнул через осколки и лужицу коричневой жижи, на скорости его занесло в коридорчике между кухней и комнатой и ударило боком об угол приоткрытой двери в ванную. Он не почувствовал боли. Телефон стоял на журнальном столике и продолжал дребезжать. Уже поднимая трубку, Федор Николаевич подумал, что напрасно он так бежал, что это, конечно же, не Александр, а оперуполномоченный Смирнов, который решил перенести время встречи на завтра или хочет сказать, чтобы я явился немедленно и с вещами.

- Здравствуйте, Федор Николаевич, это снова я.

Голос в трубке был незнакомый. Вернее, в первую секунду Федор Николаевич не узнал его, а когда узнал, то вовсе не почувствовал облегчения, хотя ждал звонка именно от этого человека. Случилось что-то непоправимое, понял он. Этот голос никак не вязался с тем ухмыльчатым и неунывающим лицом казаха, которое Федор Николаевич привык видеть. Даже в этой обычной фразе: "Здравствуйте, Федор Николаевич" - чувствовалось какое-то напряжение. Кажется, Александр умышленно говорил чуть приглушенно. Он словно боялся, что его услышат посторонние, и прижимал трубку плотно ко рту. Невольно представилась такая картина: Александр стоит в телефонной будке и постоянно оглядывается по сторонам, ожидая, что враги появятся из-за любого угла в любую минуту.

- Что-то случилось? - спросил Федор Николаевич, а сам глазами стал водить по комнате в поисках своих брюк. Он до сих пор был в одних трусах, а голос Александра не предвещал ничего хорошего. Землетрясение лучше встречать в полном облачении и с документами в кармане.

- Случилось страшное, - сказал Александр.

Зажав трубку между плечом и подбородком, Федор Николаевич, тщетно пытался попасть ногой в штанину. Александр тем временем говорил:

- Мне некогда объяснять вам подробности. Нас могут подслушивать люди Чернышева. Скажу только одно - Артур и Женя мертвы.

- Что!!!?

- Некогда, некогда, Федор Николаевич. Они уже мертвы, а вы еще живы. Вас я еще могу спасти. Быстро одевайтесь и поезжайте туда, где мы с вами ужинали в первый вечер нашего знакомства. Я буду вас ждать внутри, - голос Александра стал едва слышен. - По дороге будьте осмотрительны. За вами могут следить. На всякий случай поменяйте несколько машин по пути. Жду вас через час.

- Подождите, подождите, - Федор Николаевич застегивал ширинку одной рукой, а другую пытался просунуть в рукав рубашки. - Вы снова шутите или?.

В трубке зазвучали короткие гудки.

"Он не шутит, - понял Федор Николаевич, сел на тахту, задумавшись, но тут же вскочил, как ошпаренный, и стал рывками надевать рубашку, пиджак, обувать туфли, завязывать шнурки. - Он не шутит. Женя и Артур мертвы.. Да что же это такое!", - ключ от входной двери никак не хотел попасть в замочную скважину.

 

На перекрестке была пробка. Они стояли несколько минут. Водитель, рыжеватый, веснушчатый паренек, все время сплевывал в окошко и мычал под блюзовый мотивчик, истекавший тягучим сиропом из автомагнитолы. Федор Николаевич обещал ему сто рублей - это вдвойне больше, чем стоил заказанный маршрут.

"Самое время расплатиться и пересесть в какую-нибудь другую машину", - вяло подумал Федор Николаевич, вспомнив наставление Александра.

Машин на перекрестке скопилось много. Можно было без труда и, не привлекая ни чьего внимания, найти попутчика в этой толчее и таким образом сбить "хвост" со следа. Но Федору Николаевичу не хотелось больше делать никаких резких движений. Чем дальше он удалялся от дома, и чем дольше он слушал эти убаюкивающие блюзы, которые лились из эфира без перерыва, тем меньше он сомневался.

Прекратилось нервное биение внутренностей, мысли упорядочились и требовали логического объяснения произошедшему, однако логического объяснения для той паники, что охватила его полчаса назад, как оказалось, не было, зато был стыд за эти маневры на дороге, за бесконечное оглядывание в заднее стекло в поисках мифического врага.

Чушь и бред. Такую чернейшую чушь мог выдумать только Александр. Конечно, не только он, но он-то как раз на такое вполне способен. Подумать только - Евгений и Артур мертвы! Как они могут быть мертвы, если еще несколько дней назад они были живы. И с какой стати они мертвы? Если из-за этих дискет с информацией, то почему мертвы они, а не я? Ведь я больше их заслуживаю наказания.

Надо быть большим дураком, или надо быть очень напуганным человеком, чтобы поверить в то, что Чернышев вот так запросто убивает одного невинного человека за другим. Чернышев, конечно, не самый праведный человек на этой земле. Он сделал капитал в наше неспокойное и бандитское время, и одно это говорит за себя. Но вы взгляните в его глаза, когда он отпивает коньяк из пузатого бокала или говорит о каких-нибудь интеллектуальных пустяках. В этих рыбьих глазах вполне может скрываться какой-то потаенный умысел, но никак не убийство. Люди, подобные Чернышеву, очень деликатны в отношениях со своей совестью. Они на ночь листают альбомы с репродукциями итальянских возрожденцев и слушают Бетховена. Они стараются подтянуться до уровня дворянской элиты и только поэтому не способны на откровенно грязные поступки.

Другой вопрос - зачем Александру так черно шутить? Непонятен также этот фокус с оперуполномоченным Смирновым? Александр явно переиграл, хотя.

Федор Николаевич снова смутился и подумал, что сам-то он - большой лопух, потому что смог поддаться на этот не очень умелый трюк. К сожалению, в этой ситуации, как и частенько бывало раньше, он руководствовался не разумом, а инстинктами, и Александр предугадал его поведение на несколько шагов вперед, потому что наверняка знал, как поступит в этой ситуации Федор Николаевич. Вот и получается, что Александр вовсе не халтурщик и мазила, а искусный ловкач и тонкий психолог, потому что даже такой грубой игрой он довел Федора Николаевича до нервной горячки. Несомненно, звонок от "оперуполномоченного" был организован им же. Таким манером он вывел Федора Николаевича из равновесия и, в результате, второй звонок, несмотря на всю нелепость его содержания, достиг своей цели без труда. Логично? Логично вполне.

Но в чем эта цель? Это предстояло выяснить при непосредственной встрече с казахом. Очень возможно, что никакой конкретной цели и не было. Просто Александру захотелось встретиться с Федором Николаевичем (и для этого было не мало поводов), а встречаться обычным способом ему было не интересно. Или, может быть, таким образом он решил поддержать свой имидж оригинала. Пустяковый розыгрыш - затрат минимум, зато удовольствия немало и эффект заметный. На Александра это вполне похоже. Во всяком случае, ничего удивительного в этом нет.

"Надо бы с ним на этот раз поговорить построже, чтобы впредь не очень-то зарывался", - решил Федор Николаевич, хотя понимал, что ему трудно будет скрыть свой конфуз, когда все выяснится. Кроме того, розыгрыш, если это на самом деле был розыгрыш, удался, а поэтому глупо строить из себя обиженного.

"А может быть и вся эта суета с Транскорпорацией и дискетами - тоже розыгрыш?" - мелькнула в голове еще одна догадка, но развиться до какого-либо подобия логической цепочки она не успела.

На очередном перекрестке была новая пробка. Их скромный "Москвич" со всех сторон обступили импортные джипы. Веснушчатый паренек виновато взглянул на Федора Николаевича и развел руки.

- Час пик, - сказал он и заглушил двигатель.

"Час ИКС", - послышалось Федору Николаевичу.

В тот же миг задние дверцы салона распахнулись, и по обе стороны от Федора Николаевича на кресло плюхнулись два массивных мужичка в аккуратных черных костюмах. Они, видимо, выскочили из соседних джипов.

Рыжий водитель на этот маневр никак не отреагировал и даже не повернулся, словно на каждом перекрестке в его машину сигали могучие молодцы. Он только чуть прибавил звук в автомагнитоле и снова включил двигатель.

- Привет, Федя, - сказал один из мужичков оторопевшему от неожиданности Федору Николоевичу. - Как самочувствие после вчерашнего?

Это был "сахарный король", Гаврила Степанович Подгузный. В полном здравии, с аккуратными кисточками казацких усов. Федор Николаевич смотрел на эти усы широко открытыми глазами. На второго мужичка он даже не глянул, но сейчас вряд ли удивился бы, если бы тот оказался молдаванином-виноторговцем.

- В чем дело? - осипшим голосом спросил Федор Николаевич.

Мысль, разомлевашая от блюзового сиропа, теперь словно задохнулась на резком повороте событий. Ее хватило только на этот вопрос. Ответ на него был очевиден и выслушивать его не было времени - нужно было что-то предпринимать немедленно, но Федора Николаевича на мгновение парализовало. Он даже не успел испугаться в первую секунду. Сказалась инерция мышления: Федор Николаевич долго думал о розыгрыше, и эту новую ситуацию он механически тоже воспринял чем-то вроде розыгрыша.

- Только без глупостей Федя, - сказал сахарный король. - Объяснять ситуацию часа не хватит, надо срочно жать по газам для твоего же блага. Если будешь артачиться, мы тебя немножко отключим. Ильич приказал не церемониться.

Задохнувшаяся мысль наконец застучала зубчатыми колесиками. Ключевое слово было произнесено - Ильич. Так оно и есть, так оно и есть. Казах не врал. Это не розыгрыш. Женя и Артур, Женя и Артур. Боже мой, что же я наделал!.

Федор Николаевчи редко дрался в своей жизни. Он по натуре был очень миролюбивым человеком, и если на темной улице ему попадалась шумная компания, он старался незаметно перейти на другую сторону во избежание ненужного конфликта. Пожалуй, самая большая драка, в которой он участвовал, случилась в армии, где пришлось отстаивать свое место под солнцем. Тогда ему здорово рассекли губу, но зато на последующие два года он приобрел минимум того автоитета, который необходим в армейском коллективе, чтобы существовать в нем, не напрягаясь.

"Если я сейчас этого не сделаю, то меня просто задушат", - понял он и тут же резко выбросил правый кулак в сторону Подгузного. Сахарный король ойкнул, и руками обхватил лицо. Получилось довольно неплохо. Костяшки кулака Федора Николаевича пришлись как раз в район подбровной части переносицы Подгузного. Тиски могучих плечей сразу ослабли, у Федора Николаевича появилось пространство для маневра, и он попытался нырнуть на перднее сиденье головой вниз. Сделать этого ему не дали. Сильные руки слева схватили за воротник и потянули назад. Затрещали швы пиджака.

- Пусти, гад, - захрипел Федор Николаевич и хотел повторить удар кулаком, но на этот раз тщетно.

- Коли его скорее! - зарычал Подгузный напарнику.

Рыжеволосый водитель продолжал спокойно слушать радио и не проявлял никакого интереса к сопению, вздохам и треску, раздающимся за его спиной.

"Это конец", - понял обессилевший Федор Николаевич.

Голова его была запрокинута назад, поэтому он не видел, как игла шприца воткнулась ему в ногу. Она прошла прямо сквозь брюки. Федор Николаевич из последних сил попробовал закричать, но ему зажали рот. Тепло мгновенно разлилось по всему телу. В голове зашумело, веки отяжелели. "Я зерно, упавшее при дороге", - была его последняя мысль.

- Готов, - услышал он далекий голос, но даже испугаться перед наступающей смертью у него уже не было сил.

8

Петр Ильич Чернышев редко встречался с главой Транскорпорации - Александром Юрьевичем Смолянским. Во всяком случае, ему еще никогда не доводилось появляться в стенах этой компании для аудиенции лично со Смолянским. Они считались конкурентами на нефтяном рынке. Хотя, конечно, уровень Транскорпорации был куда более высоким - она признавалась авторитетом не только отечественного, но и мирового бизнеса, а сам Смолянский частенько появлялся в Кремле. Однако после случая с Охлобыстинским месторождением здесь, по крайней мере, были поставлены в известность о существовании Чернышева и отдавали ему должное. Тогда об этом писали много в газетах. Событие на самом деле было не ординарным. Гигант российской нефтяной промышленности потерпел поражение на аукционе от никому еще не известной маленькой компании ПИЧ-ОЙЛ - это заслуживало внимания журналистов.

После охлобыстинского аукциона, случись им увидеться на какой-нибудь конференции или круглом столе, Смолянский первым протягивал руку и с улыбкой говорил: "Приветствую вас, достопочтенный конкурент". Вряд ли он затаил зло на Чернышева - Охлобыстинское месторождение на поверку оказалось не таким уж богатым, каким представлялось после оценки геологов, но, тем не менее, можно быть уверенным, что с тех пор аналитики Транскорпорации перестали недооценивать Чернышева. Нет, Смолянский не таил зла, но имел право не быть искренним с Чернышевым, и имел право даже опасаться его. Последние события на все сто процентов доказали это предположение.

Ранг Чернышева, как руководителя хоть и небольшой, но амбициозной компании, позволял ему не записываться на прием к Смолянскому. У него был прямой телефон директората Транскорпорации, и он договорился о встрече лично с Александром Юрьевичем.

- Об чем разговор, Петр Ильич, - сказал Смолянский в трубку, - в любое время, кроме четырех. В четыре у меня летучка.

- Тогда, если позволите, в два часа. Я вас не очень задержу. Мое дело не потребует большого времени.

Чернышев был уверен, что Смолянский догадывается, для чего потребовалась эта встреча. Мало того, Смолянский наверняка ждал этой встречи. Последние события показали, что между их компаниями в любой момент может разразиться самая настоящая война. Вернее, эта война уже началась, так как появились первые жертвы. Смолянский, конечно, не сомневается в своей заведомой победе в этой войне, но вряд ли он желает усугубления конфликта. Открытая война в наши дни не нужна ни кому, тем более, когда до президентских выборов осталось совсем не много времени, и каждый крупный бизнесмен сейчас не очень-то хочет, чтобы его имя появлялось на страницах газет по такому неблаговидному поводу, как межклановые разборки (ведь газеты не будут стесняться в выражениях).

Кабинет главы Транскорпорации находился на одном из последних этажей этого известного всей Москве небоскреба, который те же газеты как только не склоняли за его излишнюю помпезность, а для простых жителей он стал одним из символов, если и не победы капитализма, то окончательно рухнувшего социализма.

Чернышева встретили два охранника, с неестественно добродушными для этого разряда людей лицами. Они сказали: "Добро пожаловать", они также сказали: "Вас с нетерпением ждут". Эти лица и эти фразы могли бы обмануть кого угодно, но только не Чернышева. Он уже давно знал им цену и привык отвечать тем же. Охранники провели его до персонального лифта, а потом по лабиринту коридоров к кабинету "самого".

Смолянский встал из-за стола, сделал несколько шагов на встречу, сердечно потряс протянутую руку:

- Очень рад видеть вас, уважаемый мой конкурент. Почаще бы так и без всяких дел, а попросту. Может, пообедаем вместе по такому случаю. У меня до летучки время свободно, - вдруг предложил он

Чернышев, честно говоря, не ожидал такого предложения и на секунду задумался. Беседа со Смолянским в неофициальной атмосфере могла бы иметь толк, так как дело предстоит обсуждать щепетильное. Но, с другой стороны, неофициальность хоть и предполагает некоторую откровенность, но она же предполагает двусмысленность. За всякой доброй шуткой, непринужденно произнесенной за столом, может крыться намек, придется держать себя в постоянном напряжении. Нет, решил Чернышев, все же гораздо легче в данном случае говорить в кабинете и называть вещи своими именами без всяких там обиняков.

- Я бы с удовольствием с вами отобедал, но в другой раз, - ответил он. - Приятная беседа за столом требует свободы времени, иначе не будет ни пользы, ни удовольствия, а свободного времени у меня сейчас нет. Я через два часа улетаю, - соврал Чернышев почти автоматически, как врал много раз на дню и при этом нисколько не мучался угрызениями совести, хотя искренне верил, что ложь - это нечто очень отвратительное. Ложь в бизнесе Чернышев, как и многие подобные ему, не считал ложью, потому что бизнес, чтобы там не говорили и не писали апологеты рыночных отношений, исподволь подразумевает обман, а поэтому ложь в бизнесе нельзя считать аморальной категорией.

- Жаль, очень жаль, - сказал Смолянский и жестом пригласил Чернышева присаживаться к столу. - Тогда хотя бы от рюмки коньяка не откажитесь, составьте компанию.

- Если только разбавить ее чашечкой кофе, - ответил Чернышев, присаживаясь.

Смолянский рассмеялся:

- Ох, уж эти мне тонкости, - сказал он и тут же спросил: - Вы кем работали до перестройки, Петр Ильич?

- Я уверен, что вы это хорошо знаете, Александр Юрьевич, - ответил Чернышев и этим ответом, как он полагал, пригласил Смолянского к тому, чтобы отбросить всякие условности и быть несколько откровеннее.

Смолянский принял его вызов.

- Конечно, знаю, - сказал он, - поэтому и предлагаю быть естественнее. Ведь, будучи начальником геологической экспедиции, неужели вы смешивали кофе и коньяк? Я тоже из этой среды выпестовался, и, признаюсь, не только коньяк с кофе никогда не смешивал, но и спирт с водой.

На этот раз настала очередь рассмеяться Чернышеву. Контакт состоялся, подумал он с удовлетворением. Значит, можно без прелюдий.

Смолянский, честно говоря, стал ему за эти несколько минут симпатичен, хоть он и старательно убеждал себя, что тот лишь блефует. Об этом человеке газеты - те из них, что не стесняются в выражениях - писали мало хорошего и обвиняли его во всяких грехах. В большом бизнесе его считали акулой в худшем понимании этого слова, но при этом отдавали должное - он и сам умеет держать удар, и лежачего добивать ногами не позволяет никому. Разве что просто сделает контрольный выстрел. Геологическое прошлое сделало из него хорошего, но жесткого хозяина. Он закрывал глаза на любые пороки, если эти пороки пригождались для дела.

Внешне Смолянский нисколько не походил на тех монстров, которых рисовали с него журналисты. Это был грузный человек с большими на выкате глазами и пушистыми рыжеватыми усами. Этими усами и глазами он очень походил на старого добродушного моржа. Короткие волосы его, такие же рыжеватые, немного поблескивали на всем занятом полукруге пространстве - от затылка до висков, - окаймлявшем красивую шарообразную лысину. Седеющие волосы словно были осыпаны мелкой стеклянной крошкой. Огромный лоб и такая же огромная лысина тоже блестели. И вообще он весь как бы искрился, был идеально гладок, как морж, вынырнувший из воды, излучал праздничность и одновременно величие. На его фоне рыбоглазый и яйцеголовый Чернышев сильно проигрывал. Морж и селедка за одним столом - это что-то салтыково-щедринское, где все герои отрицательные, но морж может быть уважаем, хотя бы за счет своих размеров, тогда как селедка - всегда селедка.

- Ну, так что там у вас стряслось, - спросил Смолянский, когда секретарша поставила перед ним рюмку коньяка, а перед Чернышевым дымящуюся чашечку кофе, от которой тоже исходил аромат французского напитка. Чернышев принюхался и не смог определить сорт коньяка.

- Что ж, - Петр Ильич острожно пригубил из чашки и раскрыл голубую папку, стянутую на углах резинками, которую до этого держал в руках, - разговор у меня с вами будет не совсем, скажем так, ресторанный.

Он протянул через стол две фотографии. На одной был запечатлен покореженный мотоцикл и рядом с ним труп, накрытый брезентом, а на другом - тоже труп молодого человека, повесившегося на потолочном крюке для люстры. Такой резкий переход не был домашней заготовкой Чернышева, а являлся импровизацией. Эта мысль, чтобы сразу в карьер, пришла ему в голову пока секретарша составляла с подноса кофе, коньяк, сахарницу и сливки.

Смолянский взял в руки фотографии, мельком посмотрел на них и тут же как бы потерял весь свой блеск. Что-то произошло с его лицом. Щеки и усы обвисли, выпученные глаза покрылись тонкой пылеватой пленкой. Нельзя было сказать: то ли он вдруг опечалился, и от этого постарел, то ли быстро начинал закипать внутри себя от гнева и теперь старался всеми силами унять этот гнев, чтобы не наделать глупостей, о которых потом напишут в газетах. "Не так уж хорошо он держит удар", - отметил Чернышев.

- Объясните, - сказал, наконец, Смолянский и толстым пальцем подтолкнул обе фотографии по полированной поверхности стола в сторону Чернышева. Он носом оперся на сложенные домиком кисти рук, и смотрел на Чернышева усталым взглядом старого, замученного браконьерами моржа.

- Эти молодые люди мои сотрудники, - сказал Чернышев, положив фотографии снова в папку. - Теперь уже бывшие. Они погибли практически одновременно, в разных концах Москвы. Погибли насильственной смертью, хотя все было представлено, как несчастный случай.

- И что? Причем тут я? - голос главы Транскорпорации был спокоен, но все же чуткий слух Чернышева уловил в нем отдаленный звук раздражения. Хозяин обретал черты хозяина - жесткого и вспыльчивого.

Другой человек, пожалуй, в такой ситуации дал бы слабину. Переть грудью на танк может не всякий. Говорят (так писали газеты), что однажды Смолянский собственноручно вышвырнул из своего кабинета директора одного крупного завода и еще наподдал ему пинком под зад. Этот директор продал Транскорпорации партию буровых установок, но поставки задерживал, требуя еще какой-то доплаты за непредвиденные расходы. Смолянский пригласил его к себе и, наверно, поначалу точно также потчевал коньяком, а через некоторое время секретарша и собравшиеся в применой посетители услышали страшный рев, после чего директор завода протаранил дверь и головой вперед вылетел наружу с оторванным воротником пиджака. Наверно, газеты преувеличили случившееся, но все же вероятность такого исхода, хотя бы в некоторых деталях, вполне была реальна. Глядя сейчас на потяжелевший взгляд Смолянского, Чернышев мог бы испугаться за судьбу своего собственного воротника и своей репутации. Но он не испугался. Он только поджал и без того узкие губы, отчего еще больше стал похож на рыбу, холодно блеснул стеклышками изящных очков и сделал еще один глоток уже подостывшего кофе. Я вам не директор полуразорившегося завода, как бы говорила его независимая поза. Я тоже в своем роде сила, и со мной следует считаться, как бы вам того не хотелось. Думаете - селедка? Нет, братец, - щука. Зубы имеются.

- Уж коли между нами сразу сложилось взаимопонимание, я расскажу вам одну детективную историю, уважаемый Александр Юрьевич. Она займет не больше двадцати минут вашего времени, - сказал он. - Выслушайте, пожалуйста, а потом примите решение.

- Я не совсем понимаю, что вы хотите, что..., - Смолянский ткнул пальцами в папку Чернышева. - Что это? Какое это отношение?.

Кажется, он дал на попятную. Во всяком случае, он был растерян неуступчивой позой Чернышева. Он не был готов к такой прямоте, и не был готов к тому, что Чернышев после своей явной дерзости поведет себя так стойко. Другие ведь на его месте начинали носом хлюпать, а эта селедка смотрит своими блеклыми безбровыми глазами через очки, словно налоговый инспектор.

- Всего двадцать минут, - сказал Чернышев, - все станет вам ясно по ходу рассказа.

Смолянский пожал плечами, снова опустил мясистый нос на сложенные домиком руки и уставился на Чернышева недоверчиво. Он был уверен, что сейчас его будут в чем-то шантажировать, а под этим видом отбирать какие-нибудь нефтяные поля под Сургутом. Что ж, шантажировать Смолянского многие пытались, но еще никому не удавалось получить на этом свою выгоду. Посмотрим.

Чернышев снова открыл свою папку и достал оттуда нетолстую стопку бумаг. Она перемежевалась фотографиями, которые Чернышев доставал и предъявлял Смолянскому по мере своего рассказа.

Он готовился к этому разговору два дня. Его служба безопасности не спала почти неделю, собирая и анализируя информацию. У него была очень хорошая служба безопасности. В свое время он не пожалел денег, чтобы переманить к себе нескольких офицеров из переживавшего не лучшие времена КГБ. Теперь они все были ему преданы и давно отработали вложенные в них деньги. Такой службы безопасности, наверно, не было даже в Транскорпорации. Во всяком случае, корейца эти ребята раскусили гораздо раньше государственной разведки.

 

Эта детективная история началась четыре года назад во Вьетнаме. Там был объявлен тендер на разработку нефтяного месторождения на шельфе Южно-Китайского моря. Окрыленный успехом в Охлобыстино Чернышев решил поучаствовать и в этом проекте. На тот момент в их компании скопились кое-какие средства, которые позволяли расширить бизнес.

В тендере участвовали три компании. Кроме ПИЧ-ОЙЛ заявки подали одна китайская компания и одна японская. Японцы предложили большую сумму инвестиций, ПИЧ-ОЙЛ - меньший срок окупаемости и большую рентабельность. Вопреки прогнозам экспертов, вьетнамцы выбрали компанию Чернышева. Как и в случае с Охлобыстино, пресса восприняла результат конкурса как сенсацию.

Японцы смирились с проигрышем и тут же подали заявку на тендер в Судане, который вскоре выиграли. Китайцы же смириться не захотели. Они подали иск в международный арбитражный суд, что, дескать, условия конкурса были не равноправными. Суд рассматривал их дело около года и признал, что ПИЧ-ОЙЛ победил вполне справедливо. Тогда китайцы решили пойти другим путем.

Кореец американского происхождения Купер Ли был нанят китайской компанией за очень большую сумму, и он вполне стоил тех денег. Поговаривали, что именно Купер Ли в свое время был главным виновником войны между двумя латиноамериканскими странами, поссорившимися из-за приграничного месторождения нефти. Это был величайший гений своего дела. О его существовании знали все разведывательные службы мира, но в широкой общественности его имя никогда не произносилось открыто. Никто не знал его местонахождения и мало кто видел его фото. Спецслужбам китайской компании пришлось приложить не мало усилий, чтобы только отыскать его, а уж сколько денег они ему посулили за услуги- об этом можно только гадать. Уничтожить ПИЧ-ОЙЛ это, конечно, не так сложно, как начать войну между двумя странами, но тоже задача не из легких. Кроме того, Купер Ли брался не за всякое дело, он был гурманом в этом отношении, и давал свое согласие только в том случае, если дело щекотало его нервы и удовлетворяло его честолюбие. Он согласился сотрудничать с китайцами, потому что уже давно хотел попробовать свои силы в России. Кстати сказать, русский язык он знал в совершенстве, так как его бабушка долгое время жила в Чимкенте. Впрочем, помимо русского, он знал еще не меньше десятка других языков, не менее сложных.

Подписав контракт с китайцами, Купер Ли более года прожил в России под видом казахского торговца хлопком Александра Наурбекова. Все это время он был занят тем, чем обычно и занимаются иностранные разведчики - заведением связей и созданием агентуры. Почти полгода ему понадобилось на то, чтобы наладить контакт с Антоном Павловичем - первым доверенным лицом и первым заместителем Чернышева.

Антон Павлович поначалу был осторожен, но когда Купер Ли намекнул ему, что несколько ведущих западных корпораций хотели бы видеть именно его в качестве главы ПИЧ-ОЙЛа, Антон Павлович не смог совладать со своими апетитами. Он уже давно считал, что всеми успехами компания обязана именно ему, и посулы корейца показались ему вполне справедливыми. Сам Чернышев до поры до времени ни о чем не подозревал и продолжал считать Антона Павловича самым преданным себе человеком.

Одна из немногих оплошностей корейца в этом деле заключалась в том, что он изначально недооценил службу безопасности ПИЧ-ОЙЛа. Он не знал, что все руководящие сотрудники компании, в том числе и сам Чернышев, находятся под пристальным наблюдением бывших кэгэбистов, состоявших в штате ПИЧ-ОЙЛа. Чернышев сам в свое время предоставил им такие полномочия. Он уже давно привык к тому, что за его машиной постоянно следует неприметное сопровождение, и убедил себя не тяготиться такой заботой. Во всяком случае, вреда от этого он не ждал. Антон Павлович тоже догадывался, что за его передвижениями следят, но и он не придавал этому большого значения, пока на горизонте не появился кореец.

- Предупреждаю вас, за мной следят, - сразу сказал он Александру во время их первого свидания.

Их первое свидание состоялось в той самой "Ласточке", где впоследствии Александр потчевал бешбармаком Федора Николаевича.

Узнав о том, что Антон Павлович находится под наблюдением, Александр задумался лишь на несколько секунд.

- Если возникнут какие-то подозрения на ваш счет, объясните, что я пригласил вас в ресторан, чтобы обсудить одно выгодное дельце, - посоветовал он.

- Перепродавать ваш хлопок?

- А почему бы и нет? Хлопок - это конечно не нефть, но тоже довольно прибыльно. Разве вы не имеете право на собственные идеи? Вы же обладаете авторитетом в компании. Советую даже при случае так и сказать Чернышеву, что имеется один казах, который предлагает оптом покупать у него первосортный хлопок. Это будет разумно. Диверсификация бизнеса - одно из условий успеха. Во всяком случае, наши с вами встречи уже не будут представлять никаких подозрений.

Александр сразу подкупил Антона Павловича тем, что никак не пытался доказать свою искренность. Напротив, он плутовски сверкал азиатскими глазами, порой выпячивал наружу свою беспринципность и открыто бравировал способностью к жульничеству. К такому человеку было опасно повернуться спиной, но в то же время он казался вполне предсказуемым. Антон Павлович и сам стоял на позициях макиавеллизма, и считал, что большую цель могут оправдать если и не все доступные средства, то большинство из них. Он сам выдал корейцу идею, как можно низвергнуть Чернышева.

- Очень неплохая затея, - сказал Александр, выслушав Антона Павловича. - Я как раз такие методы люблю. Это напоминает сеанс одновременной игры на нескольких досках.

Антон Павлович и не подозревал, до каких масштабов может разрастись его задумка в этих азиатских мозгах. Кореец был действительно мастером своего дела. Казалось, он мог сотворить интригу из малейшего пустяка.

На следующий же день по совету Александра Антон Павлович встретился с Федором Николаевичем в ресторане "Золотой петушок" и полупрозначно намекнул ему на то, что считает его своим союзником в будущих закулисных играх. Фраза насчет "часа ИКС" была его собственным изобретением. Александр, когда узнал про нее, долго смеялся.

- Меня всегда умиляла ваша русская романтичность, - сказал он.

Антон Павлович относил себя к стопроцентным прагматикам, а слово "романтика" считал бранным, поэтому замечание корейца его немного обидело.

- Не стоит сердиться, - тут же реабилитировался Александр. - Я вам это не в упрек сказал, а как комплимент. Я же понимаю, что иначе нельзя. С каждым человеком нужно говорить на его собственном языке, если хочешь найти взаимопонимание. Вы вполне правильно оценили своего противника и, думаю, что результат получился положительный. Если бы вы сказали иначе, то возможно Федор. э-э. Николаевич понял бы вас иначе. Теперь же первый шаг сделан, и этот шаг сделан правильно. Кстати, вы не говорили Чернышеву про меня?

- Нет, но я намекнул начальнику нашей службы безопасности, что в настоящий момент вышел на человека из Средней Азии, и что у нас с вами может состоять очень полезный для нашей компании контакт. Никаких других деталей я не объяснял. Думаю этого достаточно, чтобы снять подозрения, если таковые в мой адрес возникли.

- Что, ж вполне разумно, - согласился Александр.

После этого разговора кореец пропал на некоторое время, а когда снова вышел на связь, то предложил Антону Павловичу куда-нибудь уехать на время из Москвы.

- У вас же могут возникнуть дела в этом вашем.э-э. Охлобыстино, кажется. Вот и поезжайте туда на пару месяцев. Своим отсутствием вы создадите себе алиби, а я тем временем попробую продвинуть наше дело с другой стороны.

Антон Павлович на самом деле предполагал на днях отправиться на недельку-другую в Охлобыстино, но такое предложение со стороны Александра насторожило его. Оставлять плутоватого корейца в Москве было опасно. Кто знает, что у него на уме. У него свои интересы, у Антона Павловича свои. При случае Александр вряд ли поступится своими интересами, ради интересов Антона Павловича. Кореец понял его сомнения и снова рассмеялся (он вообще показался Антону Павловичу очень смешливым человеком, и это его раздражало).

- Вы правильно делаете, что не доверяете мне, - сказал Александр. - Это естественно между людьми нашего с вами склада ума. Но согласитесь, что у нас с вами общие цели. Вы хотите быть главой компании. Мы хотим того же.

- Откуда я знаю, что вы хотите того же?

- А какие вам для этого нужны доказательства? Личное заявление руководства Бритиш Петролеум? Согласитесь, что в таких играх никто не дает никаких гарантий. Каждый несет на себе свой риск. Я ведь тоже рисковал, когда предлагал вам сотрудничество. Зачем бы я стал вам предлагать уехать, если бы не беспокоился о вашей собственной безопасности? Неужели непонятно, что вы представляете ценность для тех людей, которые меня наняли, а значит, представляете ценность и для меня. Искать другую кандидатуру слишком хлопотно.

Антон Павлович задумался. В словах корейца был резон.

- В таком случае, - сказал он, - если между нами есть некое подобие доверия. то есть, я хотел сказать, что у нас есть общность интересов., то я думаю, что не будет большого ущерба для дела, если я буду знать, как вы будете вести себя дальше.

Александр снова рассмеялся.

- Вы русские такие мастера облекать простые истины в сложные слова, что я теперь вполне понимаю, почему ваша литература считается лучшей в мире. Я не большой знаток русского языка, но мне кажется, что все это можно было бы сказать проще. В двух словах. Согласитесь?

"Обезьяна узкоглазая", - подумал про себя Антон Павлович, но в глубине души стал уважать корейца еще больше. Такой человек может быть столько же полезен, сколько и интересен. И столько же опасен.

- Не важно, - сухо ответил он. - Важно, что вы меня поняли.

- Конечно, понял и не собираюсь делать тайны из своих дальнейших действий. Мой план довольно прост. Я войду в доверие к этому Федору Николаевичу. Затем я подкину ему некое предложение, от которого он не сможет отказаться. Он выполнит мое предложение, и тем самым скомпроментирует Чернышева. Вот и вся задумка, если в двух словах. На деле это, наверно, будет несколько сложнее, но не намного.

- А нельзя ли поподбробнее. Как вы собираетесь войти в доверие к Федору Николаевичу? Что за предложение вы собираетесь ему сделать? Чем оно может скомпрометировать Чернышева? Я хотел бы знать детали. Согласитесь, я имею на это право? Раз уж мы партнеры.

- Безусловно, имеете такое право, но.. Видите ли, уважаемый Антон Павлович. Я не тешу себя иллюзиями и понимаю, что вы в мою искренность не верите. Я никогда и не пытался завоевать ваше полное доверие, но в данном случае я действительно не знаю, что вам ответить.

- Не знаете, или не хотите?

- Хочу, но не знаю. У меня есть абрис, но нет подробной карты. Я привык импровизировать. Так уж сложилось с годами. Я мог бы, конечно, сейчас на ходу придумать для вас некий алгоритм и тем самым отчитаться, но боюсь, что на самом деле стану действовать совсем не так, как вам расскажу. Это специфика моей работы. Мне надо сначала встретиться с Федором Николаевичем, присмотреться к нему, а потом уже что-то предпринимать.

- Тогда, может быть, я останусь в Москве до тех пор, пока вы не определитесь в действиях?

- Если хотите навлечь на себя лишнее подозрение, то можете. Я думаю, это не будет полезно ни для вас, ни для нас. К тому же, чтобы войти в доверие к Федору Николаевичу, я, по всей видимости, должен буду сослаться на вас. То есть сказать ему, что мы с вами союзники. А поэтому мне удобнее было бы действовать, если бы вас не было рядом.

- Зачем вам быть с ним таким откровенным?

- А затем, чтобы он почувствовал себя в определенной безопасности и стал увереннее сотрудничать со мной. Вы же ему уже намекнули насчет часа ИКС.

- С моей стороны это тоже была импровизация, - поморщился Антон Павлович.

- И очень удачная! Видите, как бывает иногда полезно действовать по обстоятельствам, а не по расписанной схеме. Благодаря вам, Федор Николаевич уже почти на нашем крючке. Теперь мне достаточно сказать ему: "Час ИКС", чтобы между нами наладился контакт. Согласитесь, что в моих словах есть логика. Неужели я вас не убедил?

Аргументировать корейцу в чем-либо было сложно. Он обладал не только совершенными знаниями русского языка, но и знаниями особенностей национальной логики. Антон Павлович согласился уехать в Охлобыстино, но прежде потребовал от Александра обещания, что тот будет держать его постоянно в курсе событий.

- Я бы с удовольствием дал вам такое обещание, если бы это не было так опасно.

- Бросьте, - махнул на него рукой Антон Павлович. - Неужели вы думаете, что мои телефонные разговоры станет подслушивать наша служба безопасности?

- Но она же ведет за вами слежку.

- Во-первых, эта слежка не регулярная, а скорее профилактическая. Во-вторых, я вам уже говорил, что начальник службы безопасности в курсе моих с вами контактов и спокоен на этот счет. В-третьих, не слишком переоценивайте нашу компанию. Одно дело слежка, а другое подслушка. Для этого необходимо специальное оборудование, а его, насколько я знаю, в нашей службе безопасности нет. Ребята там хоть и толковые, но работают не на том уровне.

Александр снова недооценил службу безопасности ПИЧ-ОЙЛа, он поверил Антону Павловичу - и в этом была его самая большая ошибка. Начальник службы безопасности оказался гораздо щепетильнее в исполнении своих профессиональных обязанностей, чем это казалось Антону Павловичу. Оборудования для прослушивания в его ведомстве действительно не было, но когда его доверенные люди в Охлобыстино донесли ему, что Антон Павлович ведет периодически телефонные разговоры с неким Александром, он распорядился, чтобы такое оборудование было приобретено.

Первая же прослушка принесал результат. И хотя Александр старался завуалировать свои телефонные отчеты в форму нескольких анекдотов, все время напоминал о "хлопке", чтобы сбить со следа возможных преследователей, но все же ему не удалось быть абсолютно непрозрачным. Несколько оброненных им фраз вызвали подозрение. С этих пор за перемещениями Александра в Москве было установлено постоянное наблюдение.

Его контакты с Федором Николаевичем удалось отследить почти с самого их зарождения. Несколько позже выянилось, что кореец пытается воздействовать и на Людмилу (он, естественно, воспользовался недовольством Людмилы и заверил ее, что скоро она станет единоправной хозяйкой подвала). Таким образом, Людмила и Федор Николаевич оказались в роли марионеток - они играли вроде бы друг против друга, но в то же время играли по сценарию Александра. Для службы безопасности ПИЧ-ОЙЛа заговор был налицо. Но пока не было ясно, кто стоит за этим заговором, его цели.

Вскоре Чернышеву был предоставлен детальный доклад: с фотографиями, аудио-уликами, аналитическими выкладками и прогнозами. Уже было определенно ясно, что Александр и Антон Павлович замыслили переворот в компании, была в общих чертах понятна незавидная роль Федора Николаевича и Людмилы, также было ясно, что кореец хочет столкнуть лбом ПИЧ-ОЙЛ и Транскорпорацию. Но оставалось не ясным, для чего это нужно самому Александру? Действует ли он от имени Транскорпорации или от имени третьего лица?

Если бы Чернышев сразу открылся Федору Николаевичу и предостерег его, то возможно дальнейшие события пошли бы по другому, не столь драматичному, сценарию. Однако начальник службы безопасности категорически не советовал Чернышеву делать этого. Нужно было узнать все об Александре, чтобы определить, откуда исходит удар, а для этого следовало сохранять видимость полной неосведомленности. Параллельно с этим начальник службы безопасности хотел подключить к этому делу свои бывшие связи в КГБ (на тот момент уже ФСБ), чтобы воспользоваться их базой данных. Это потребовало некоторого времени, и Александр на полшага опередил их.

Служба безопасности ПИЧ-ОЙЛа совершенно верно определила план действий Александра. Задумка его была смела, и хоть технически сложна в исполнении, но чертовски красива по своей теоретической простоте. Ему требовалось только заставить Федора Николаевича получить информацию, компрометирующую Транскорпорацию, потом дать понять руководству самой Транскорпорации, что такая информация существует, и что ею владеют люди Чернышева - вот вам и конфликт двух компаний, победитель в котором известен заранее и практически наверняка. Дискредитация ПИЧ-ОЙЛа могла привести к судебным разбирательствам и, как возможный и очень вероятный итог, - к изъятию собственности, к пересмотру всех ранее состоявшихся аукционов и тендеров. Это, конечно, было выгодно Транскорпорации, поэтому первоначально служба безопасности решила, что именно она стоит за действиями Александра. В любой момент можно было ожидать провокации, и служба безопасности ПИЧ-ОЙЛА готовилась к этому. Они и думать не думали на тот момент, что корни авантюры уходят в Китай, что дискредитация ПИЧ-ОЙЛа необходима прежде всего для пересмотра вьетнамского аукциона.

В итоге, когда наступил час ИКС, все произошло совсем не так как это ожидалось, и тому было две причины. Во-первых, служба безопасности ПИЧ-ОЙЛА никак не ожидала, что действия Транскорпорации будут такими решительными и жестокими. Во-вторых, она почему-то совершенно выпустила из внимания Артура и Евгения, и не приняла в расчет, что роковая дискета может иметь копии. Все силы были брошены на охрану Федора Николаевича ("сахарный король" как раз тем и занимался) и Людмилы, а кореец тем временем подставил под удар Транскорпорации невиновных людей. Одно убийство было обставлено как несчастный случай, другое - как самоубийство. Служба безопасности ПИЧ-ОЙЛа провела свое расследование и быстро распознала фальшивку. Уши Транскорпорации торчали настолько явно, что сразу напрашивался вывод - это формальное объявление войны.

Чернышев узнал о гибели Артура и Евгения только утром. В первом порыве охвативших его чувств он сжал кулаки и разом опустил их на крышку своего стола. Начальник безопасности стоял перед ним, понуро опустив голову. Он чувствовал себя виноватым, но не настолько, насколько мог чувствовать себя виноватым в подобной ситуации обычный человек. Специфика работы уже давно огрубила его сердце, а мозг привык работать только категориями шахматной игры. Этот ход мы проиграли, думал он, но в целом партию можно считать ничейной, потому что последствия могли быть гораздо хуже. Остановить корейца хоть и не удалось, но и действовать с полным размахом ему не дали. К тому же еще остается пространство для переговоров с Транскорпорацией.

- Есть и хорошие новости, - сказал начальник службы безопасности. - Мы наконец узнали, кто этот человек, и от чьего имени он на самом деле действует. Сегодня или завтра его возьмут.

- Где Федор Николаевич? - словно не слыша слов своего подчиненного, спросил Чернышев.

- Он под нашим наблюдением. Его безопасность я гарантирую.

- Гарантируете, - горько повторил Чернышев. - А Людмила Вячеславовна?

- У ее дома тоже выставлена охрана.

- Их нужно срочно увезти из Москвы. Этот кореец не может себе позволить оставить в живых никаких свидетелей. Антона Павловича тоже следует срочно отозвать из Охлобыстино и обезопасить.

- Да, но сначала надо дождаться очередного шага со стороны.

- Мы уже достаточно много ждали! - выкрикнул Чернышев и гневно посмотрел на своего подчиненного. Эти рыбьи глаза тоже могли излучать гнев. - Неужели вы не понимаете, что нам больше не нужны жертвы. Ни ради чего не нужны.

В то время, пока они беседовали, Александр уже сделал свой очередной и последний шаг. Он связался с Федором Николаевичем и попытался выманить его из дома. Аналогичным образом он попытался выманить из дома Людмилу. Ему нужно было избавиться от последних свидетелей. Причем сделать это он собирался опять же руками Транскорпорации. Кореец вообще не любил насилия, и за всю свою карьеру никого не убил лично. За него это всегда делали другие, причем, как правило, совершенно бесплатно.

К счастью, люди Чернышева на этот раз были более расторопны и перехватили Федора Николаевича и Людмилу на полпути к смерти. При этом Федору Николаеивчу пришлось сделать усыпляющий укол, потому что времени объяснять ему, кто для него настоящий друг, а кто недруг, уже не оставалось.

Тем не менее схватить корейца так и не удалось, хотя сделать это казалось вполне взможным. В самый последний момент Александру непонятным образом все-таки удалось улизнуть из под самого носа. Впрочем, он всегда исчезал также неожиданно, как и появлялся. Свое дело он сделал и мог удалиться.

- Удивительнее было бы, если бы вы его все же поймали, - сказал Федор Николаевич несколько дней спустя, когда ему стали известны некоторые подробности.

- Почему? - спросил его Чернышев.

- Потому что он не человек. Неужели вы этого еще не поняли?

- Федор Николаевич, милый, - Чернышев в очередной раз попытался успокоить, горестно наморщил лоб, - не убивайтесь так, пожалуйста. Произошло непоправимое. страшное, но. Это наша жизнь. Она, как это не банально будет сказано, продолжается и продолжается именно для того, чтобы если не искупить, то хотя бы залечить. Вы талантливый человек, у нас с вами еще.

- Ничего у нас вами уже не будет, - решительно и даже с некоторым раздражением перебил его Федор Николаевич. - И ни с кем у меня уже не будет. Я зерно упавшее при дороге. Оно не прорастает.

Чернышев только пожал плечами. Он и сам был глубоко подавлен всеми этим событиями последних дней. Дело разрешилось совсем не так, как он предполагал изначально. Да и разрешилось ли? Оставалось сделать еще самое трудное - нужно было остановить разгоравшуюся войну с Транскорпорацией. Вот для этого он и явился на встречу со Смолянским несколько дней спустя.

 

Смолянский слушал Чернышева все в той же позе. Он носом оперся на сложенные домиком кисти рук, и смотрел на Чернышева усталым взглядом. Этот взгляд словно говорил: "Я, конечно, дослушаю твои сказки до конца, но ты сам должен понимать, какое у меня к ним отношение".

- Вот, пожалуй, и все, что я хотел вам рассказать. Осталась самая малость, - Чернышев захлопнул свою папку, после чего достал из внутреннего кармана пиджака дискету. - Это последнее. Я ее забрал у Федора Николаевича. Больше никаких поводов к нашему с вами, так скажем, нелепому противостоянию, не существует. Ваши специалисты легко могут убедиться в ее подлинности. Я могу только собственным честным словом убедить вас, что никаких других копий не существует. От себя лично хотелось бы еще раз извиниться перед вами и всей Транскорпорацией. Я виновен, но виновен только в том, что не сумел вовремя предупредить события. Мне кажется, что на этом можно было бы исчерпать наш конфликт.

Смолянский опустил равнодушный взгляд на дискету, которая легла перед ним на стол, потом поднял глаза на Чернышева. Они долго смотрели друг на друга, не мигая, зрачки в зрачки. Чернышев выдержал эту небольшую дуэль. Он сохранял не только спокойствие, но и то достоинство, с которым вошел в этот кабинет.

- Вы знаете, как я поступил с директором одного машиностроительного завода, который пытался подсунуть мне бракованные буровые станки? - спросил Смолянский, продолжая смотреть в глаза Чернышеву.

- Да, об этом много писали газеты.

- Зато газеты не писали о другом случае. Один шутник однажды вздумал вымогать у меня деньги и при этом угрожал разоблачениями. Кажется, у него тоже были какие-то фотографии, или дискеты, я уже не помню. Вы знаете, как я поступил?

Чернышев не ответил. Он догадывался, к чему клонит его противник.

- Я лично три раза макнул его голову в унитаз. Вон там находится мой туалет, - Смолянский скосил глаза в сторону, где за изгибом стены кабинета виднелась дверца. Эта дверца вела в туалетную комнату, где имелся не только унитаз, но и роскошная ванна. Смолянский иногда оставался работать в этом кабинете на ночь и даже на несколько дней.

Чернышев все еще молчал. Он осознавал, что какой-нибудь вспыльчивый жест с его стороны сейчас делу не поможет. Свое достоинство можно сохранить другим способом. Например, улыбнуться, но не подобострастно, и тем самым показать испуг, а одной лишь стороной губ, как бы в ответ на шутку, смысл которой вполне ему понятен. Вряд ли Смолянский решится на какие-нибудь явные резкости. Он и сам должен видеть, что Чернышев - личность не того разряда, которую можно запугать грубостью.

- Лично я не придерживаюсь таких методов в переговорах, - наконец, ответил Чернышев. - Я консервативен и привык считать, что худой мир лучше хорошей войны.

Смолянский вдруг резко встал, ножки стула с шумом заскрипели по паркету.

- Оксана! - заорал он.

Чернышев продолжал сидеть. "Сейчас он попросит секретаршу, проводить меня", - подумал он.

В кабинет заглянула испуганная секретарша.

- Еще коньяку. Две рюмки.

Когда она принесла коньяк, Смолянский махом опрокинул рюмку в рот, а другую настоятельно подвинул к Чернышеву.

- Выпейте, Петр Ильич. Я вас об этом прошу.

- Я выпью, - ответил Чернышев, - после того, как мы достигнем соглашения. Мне достаточно вашего слова.

- Какого слова вы ждете?

- Я хочу наверняка знать, что конфликт между нами исчерпан.

- А какой между нами может быть конфликт? - Смолянский наклонился через стол и дыхнул в сторону Чернышева коньячным выхлопом.

"Дагестанская подделка", - наконец определил Петр Ильич.

- Какой конфликт? -Смолянский в любой момент мог схватить Чернышева за воротник. - Если вы имеете в виду Охлобыстино, то я уже давно забыл про это. Я начхал на это, потому что Охлобыстино не стоит каких-то там конфликтов. Вам это должно быть известно.

- Вы прекрасно понимаете, что не об Охлобыстино сейчас речь.

- А об чем у нас речь! - рявкнул Смолянский, но тут же взял себя под уздцы, обмяк и махом выпил вторую рюмку, которую только что предлагал Чернышеву. - Об чем? Вот об этом, что ли? - он ткнул пальцем в лежащую перед ним дискету. - Неужели вы думаете, что какая-то там ин-фор-ма-ция может взволновать меня настолько, что я прикажу крошить направо и налево всех кого не попадя? Вы меня дураком считаете, уважаемый Петр Ильич, или кем? Я начхал на любую ин-фор-ма-цию, которая якобы должна испортить мою ре-пу-та-цию. Я начхал на какую-то там репутацию. Уже давно начхал, потому что в моем положении такое понятие как ре-пу-та-ция, это пустой звук. Неужели вы этого раньше не понимали? Я сам себе репутация!

- Вы лично, может быть, и начхали, как вы изволили выразиться, - все также спокойно продолжал Чернышев. - Но ваши люди.

- Мои люди без моего разрешения пописать не могут! Это всей стране известно. Да я диктатор. Но я государственного масштаба диктатор. Я патриот, если хотите.

"Ничего не вышло", - в этот момент понял Чернышев. Ему стало скучно и обидно. Он где-то повел себя не так, что-то не то сказал. В результате, Смолянского замкнуло на букве "Я". Теперь никакая логика ему недоступна. Если он и был в курсе всех произошедших событий (в чем сам Чернышев нисколько не сомневался), то теперь он ни за что не сознается в этом. А это значит, что "встреча на Эльбе" сегодня не состоится, а может быть и никогда не состоится. Чернышеву оставалось только достойно уйти - так, чтобы не показать свое разочарование и в то же время дать понять, что продолжение переговоров вполне реально.

Он взглянул на часы и встал.

- Извините, Александр Юрьевич. Мне очень жаль, что я не имею больше времени, чтобы продолжить наш разговор. Дела. Думаю, что у нас еще будет время.

"Нет, не так", - покорил себя Чернышев, понимая, что в его официальности все-таки чувствуется обида. А не хотелось бы.

Он взял папку и повернулся к двери.

- Подожди, Ильич.

Смолянский тоже встал. Чернышева немного стушевало это фамильярное обращение. Он уже не ждал никаких примирительных жестов.

- Забери это и не смеши меня так больше, - Смолянский протянул дискету. - Если даже там что-то действительно есть из того, что ты здесь наговорил, то я не нуждаюсь., - он запнулся на мгновение и вдруг широко улыбнулся, хлопнул Чернышева по плечу. - Петр Ильич, дорогой ты мой конкурент. Если тебе нужно слово, то вот оно тебе. Хрен с ним, я готов сказать эту глупость. Никакой войны между нами нет, быть не может и никогда не будет. Ты это хотел услышать?

- Примерно, - ответил растерявшийся Чернышев.

- Ну, вот, и хорошо. Тогда забери свою дискету и выпей со мной коньяку на посошок. Ты же обещал. Оксана! Еще две рюмки!

 

Охрана проводила Чернышева до первого этажа. У лифта его ожидал незнакомый ему человек.

- Петр Ильич, я хотел бы с вами переговорить. Пару слов всего.

- Извините, не имею чести знать вас, - не очень деликатно ответил ему Чернышев и уже хотел обойти незнакомца стороной.

- Я начальник службы безопасности этой компании. Меня зовут Андрей Григорьевич Гаврин. Если хотите, вот мое удостоверение.

- Не стоит, - Чернышев внимательно посмотрел на этого человека.

Мужчине было около пятидесяти. Вытянутое лицо. Выпуклый лоб с залысинами. Редкие волосы зачесаны назад. Желтые, прокуренные зубы. Желтые, словно также прокуренные, белки глаз. Взгляд не то чтобы холодный, но абсолютно непрозрачный. Человек с такой внешностью мог оказаться как отъявленным злодеем, так и лауреатом Нобелевской премии мира.

- Пройдемте со мной, - он отставил в сторону вытянутую руку.

Они обошли прозрачную колонну лифта и вошли в небольшой тусклый коридор. Их никто не сопровождал. Гаврин достал из кармана ключи и отпер кабинет.

- Это что-то вроде нашей переговорной комнаты, - сказал он и включил свет. - Здесь нам никто не помешает. То есть совершенно никто. Присаживайтесь.

Темно-синее сукно на круглом столе. В центре графин с водой, пепельница из какого-то фиолетового минерала, изящная сигарная коробка.

- Курите, - предложил Гаврин.

- Спасибо. Я не курю. Если можно, давайте побыстрее. У меня дела, - Чернышев сел так, словно собирался тут же встать, хотя понимал, что этот разговор может быть для него гораздо важнее, чем разговор со Смолянским.

Гаврин сел напротив, достал из кармана пачку "Тройки", но вынимать из нее сигареты не стал, а положил пачку перед собой.

- Я тоже бросил, но привычка давит, а я обманываю ее некоторыми уловками., - он вытянул губы в подобие улыбки. - Так вот, видите ли, уважаемый Петр Ильич, вы, конечно, не должны удивляться тому, что мне известно содержание сегодняшнего вашего разговора с моим непосредственным начальником.

- Нет, я этому не удивлюсь, - ответил Чернышев, не меняя позы и все с той же холодной интонацией.

- Вот и хорошо. Тогда я буду говорить на чистоту. Между нашими компаниями действительно в последнее время случилось некоторое недоразумение, хотя мой начальник это и отрицал перед вами. В какой-то мере он действительно мало посвящен. Александр Юрьевич человек дела. Для него компания - это все. Она для него даже дороже семьи. Но он не может уследить за всем, что творится возле компании, ему это и не нужно. Он, прежде всего, профессиональный администратор и профессиональный нефтяник. Для того, чтобы не перегружаться всем тем, чем он перегружаться не обязан, да и не обучен этому, существуют такие люди, как я.

- Пожалуйста, короче. Я прекрасно понимаю, о чем вы говорите и без этих прелюдий. Раз вы сказали, что начистоту, то давайте без околесицы.

- Отлично. Тогда напрямую. В нашем случае честное слово Александра Юрьевича, которое он вам дал, на самом деле ничего не означает. Он, конечно, как и сказал, имеет над нами неограниченную власть, но мы настолько преданы ему, что, даже нарушая его волю, не можем предать его интересы. Вы понимаете?

Чернышев положил перед Гавриным свою синюю папку, потом достал из внутреннего кармана пиджака дискету и тоже отдал ее ему.

- Вы этого хотите?

- Не только.

- Что же еще?

- Помимо этой дискеты и этой папки осталось множество других носителей ненужной нам информации. Это компьютеры, слухи, идеи, это, в конце концов, люди.

Чернышев медленно встал, оперся о стол руками и наклонился к Гаврину.

- Этого не будет никогда, - четко чеканя каждое слово, произнес он. - Я никогда не предаю своих людей. И это не просто громкие слова. Это принцип, который я ни разу в жизни не нарушил, вопреки.

- Подождите, Петр Ильич, пожалуйста, не горячитесь, - Гаврин тоже привстал и сделал такую гримасу, которая должна была означать сожаление и даже угодливость, если бы его глаза не были столь непроницаемы.

"Шельма, - подумал Чернышев и снова сел.

- Мы все прекрасно осведомлены о ваших высоких принципах, в том числе и я, - Гаврин улыбнулся улыбкой, которая должна была означать умиление. - Я даже знаю, что настоящая расшифровка аббревиатуры в названии вашей компании - это "Профессионализм И Честность", а не "Петр Ильич Чернышев", как злословят газеты, но сейчас ситуация складывается таким образом, что законы человечности уступают место законам бизнеса. Не мы это придумали. Еще Адам Смит.

- Я изучал труды Адама Смита и не считаю их абсолютно верными. Во всяком случае, я не считаю их верными в отношении конкуренции, - оборвал его Чернышев.

Он снял очки, устало обтер лицо ладонью. Он действительно устал за два часа нахождения в стенах этого здания. Увертки, двусмыслица, напряжение слуха и ума в поисках подвоха. Эта дипломатия - такая утомительная штука. Может быть поэтому он в свое время закончил не МГИМО, а МГРИ. В геологии на этот счет проще.

- Итак, - сказал он, - вы являетесь последней инстанцией в решении нашего спора, и вы предлагаете совершить мне предательство в обмен на мир между нашими компаниями. При этом никаких компромиссных путей вы не приемлете. Так я вас понял?

- Примерно так, но с двумя оговорками. Во-первых, уважаемый Петр Ильич, я не стал бы говорить столь категорично. Я лично считаю это не предательством, а именно компромиссом. Во-вторых, я был бы рад пойти на любое, более компромиссное решение, и я немало над этим думал, но я их действительно не вижу.

- Мое честное слово для вас, конечно, не подходит.

- А вы разве поверили честному слову Александра Юрьевича? Мы же деловые люди, Петр Ильич. Деловые вопросы решаются не пожатием руки, а заключением нотариуса, но, вы сами понимаете, к нотариусу в данном случае мы обратиться не можем.

- Я мог бы предложить вам равную долю в компании, которой руководит Федор Николаевич. Это позволило бы вам контролировать весь процесс.

- Полностью контролировать процесс, имея всего лишь долю в уставном капитале, нельзя. Вы это сами хорошо знаете. Контролировать можно только, имея контрольный пакет, и даже это не всегда спасает. Что же касается Федора Николаевича и Людмилы Вячеславовны, то они в любом случае представляют опасность. Как для нас, так и для вас. Я понимаю, что нас всех обвели вокруг пальца, понимаю, что они мало виноваты и даже совсем не виноваты.. Но такова жизнь. Кто-то всегда должен быть крайним.

Откровеннее и не скажешь. Гаврин больше не улыбался и не делал никаких гримас, которые должны были бы успокоить Чернышева. Он сжал губы и прямо посмотрел на Чернышева. Теперь его взгляд не был так непроницаем. Он излучал решимость человека, сжегшего за собой все мосты. Такие люди стоят очень дорого на кадровом рынке. Смолянский в свое время успел перекупить Гаврина первым, и никогда не жалел о деньгах, которые ему платил.

Чернышев понял, что сейчас ему поставлен окончательный ультиматум, который больше не подлежит обсуждению. Это означало либо войну, либо частичную потерю самостоятельности. Война давала шанс. Уступить в малом он не мог, потому знал, что монстры, подобные Смолянскому малым никогда не удовлетворяются.

По сути дела кореец оказал услугу не только китайской компании, но и Транскорпорации, потому что он дал ей повод нанести первой удар и ни в чем не раскаиваться. Тут уже не шла речь ни о дискетах, ни о маленькой фирме в подвале, и даже не о жизни Федора Николаевича. Ничто это Транскорпорацию на самом деле не интересовало. Их интересовали только активы ПИЧ-ОЙЛа, и с подачи корейца они получили право на них претендовать. Чернышев понимал, что настал еще один момент истины в его жизни - может быть, самый последний.

- Проведите меня к выходу, - сказал Петр Ильич и встал.

- Очень жаль, - только и произнес Гаврин в ответ и засунул пачку "Тройки" в карман.

 

Через неделю началась война, о которой потом много писали газеты. На поверхности она велась вполне легальными способами: подавались надуманные иски, проводились судебные разбирательства, отчуждалась собственность, снова подавались иски - это было очень скучно, и скоро всем надоело. Но под толщей этой прозрачной на первый взгляд воды текла самая настоящая кровь, о которой если и упоминалось в прессе, то она никак не связывалась с известными именами.





Проголосуйте
за это произведение

Русский переплет

Copyright (c) "Русский переплет"

Rambler's Top100