Портал | Содержание | О нас | Авторам | Новости | Книжная лавка | Первая десятка | Топ-лист | Регистрация | Дискуссионный клуб | Научный форум | Исторический форум | Русская идея | Форум "Искусственный интеллект" | Космический форум | Хостинг | Отправить открытку

Из "Книги Писем"

Что за свет нонче в окошке, Бруклин, Синаи или Паутина? Не важно, все одно перед отечеством душа млеет и слово за слово зовет: "Где они там латиняне новгородские, опять хозяйство разбазаривают или мочеными грибочками закусывают?"

Здесь мы, здесь! Канечно, теперь мы для вас латиняне, раз язык такой у нас умерший. Вы его правда и похоронили, посредством решительного поступка. Да ведь отъехать отсюда -- настоящее геройство, опять же кто-то должен и демократией маяться. Ну да Бог с ним, мы про язык, все-таки, беспокоимся, поскольку вы его уже похоронили, а мы еще живы. То есть, получается заживо погребенный, под обломками империи, тоже, как бы еще, трепыхающейся. Выходит копты мы теперь. Пирамиды порушили, пшеницу собрали, сфинксов песком засыпали и сидим на приступочке европейском, пергаменты пачкаем своим бесполезным наречием. Потом найдут, скажут: и вправду святая земля.

Впрочем, все-таки латиняне. Латинянин он поинтереснее копта выходит. У него кроме ветхого завета еще аристотельская этика в сенцах заместа камня краеугольного моченую капусту давит. Сик транзит глория, извиняюсь, мунди. Красиво звучит, язык фундаментальной науки и всякого цицеронства называется. А вот у некоторых слава-то мирская вовсе не проходит. Но об том умолчим.

Итак, положим, латинский язык для всякого высокого мышления и изъявления логики приспоблен, vivos voco или, примем, per aspera ad astra, то есть грузовым, естественно, челноком. Или, взять, диалоги об обустройстве мира, попробуй напиши на германском - их бин дер ордунг планетариум, или на одесском - шоб вы так кульминировали в пятом дифференте, на углу деребасовского квадранта. Смешная Вселенная получается, отдаленно театр Меерхольда напоминающая. Ясное дело, дети ваши и внуки прочесть вряд ли смогут, о чем эта там Федор Михайлович беспокоился, для чего сердце рвал и какой-такой квадрильон километров пройти пытался. Да и вы пожалуй, уже не совсем помните, куда этот квадрильон прилагается и отчего свободный человек обязательно пытается одолеть его.

Конечно и вы пытались из необтесанного сруба павильон народного хозяйства устроить. Некоторые тоже, в симметрию поверили, и давай латинскими буквами пользовать во всяком месте. Ну и получается, теперь неприличное слово со стен сортиров прямо в горницу, то есть в guest-book'и рвануло. Чудно читать, сидит такой аполлодор где-нибудь в санфранциске ночью, ему канечно, сподручнее матернуться в русских сенцах, все одно язык умерший -- добивай его собственной культурой. Отвел душу, Бог с тобой, лишь бы в дело, мы ж понимаем каково на девятом переулке в пабе сидеть. Прости, Господи, басурманское слово приклеелось. Зато глядишь в сортирах чище стало. Сеть она, паутина, понимаешь, в окошке.

Ну, хорошо, мы согласны и заживо. Чего, там, лишь бы сгодился. Разве ж пойдешь с латыней к соседу, хлебушки попросить, то есть, наболевшим поделиться. Нет, на то она и есть вторая латынь, русский язык называется. Канечно, дифференциальное уравнение на нем не напишешь, и налоговую вряд ли заполнишь. Какие у нас налоговые? Степь и туманы, собирай с них налоги в виде мокрого продукта. Но уж если припрет, милости просим, заходите - погутарим о человеческом.

1999

Всем, кто не желает оставаться - прощайте. Прощайте, нелюбимые, поруганные, родные. С вами было нехорошо, и без вас худо будет, так что не жалейте, обойдемся сами. Здесь наш холод, наш снег, наша печаль. И ветер, ветер, несущий странную вашу музыку. Спасибо за песни, мы плачем над ними, как плакали вы. Мы сочувственны друг другу, как скрипка сочувственна конскому волосу. Сердце сжимается от вашего голоса, бархатным комом несущегося над пустеющей равниной, и вслед за ним картавится и наш дикий степной заплаканный рот. Бросайте нас, не беспокойтесь, мы будем хорошими учениками, мы все переиначим, все вывернем наизнанку, как уже было не раз. Жизнь продолжится дальше, пока в суете не остановимся будто вкопанные по седьмой позвонок, разглядывая совместные воспоминания.

Воспомнимся. Каждый о своем. Напрасно вы берегли ваших женщин, мы и о них воспомнимся. Нешто и мы не видели непроницаемое? Будто нам не припомнится тайная печальная точка, едва не утонувшая в бездонных карих очах. Что там: неизлечимое, или так, привиделось? Или, как вы пишете - вечная историческая скорбь по утерянному песчаному месту, по двум злосчастным исходам, по тайным заповедным указаниям, спасаемым в темных трюмах сухопутного ковчега. Вряд ли. Держите крепче весла. Не то подумали, не то решите и сделаете. Ибо море ваше теплое - мертво, а темный бездонный взгляд исполнен вечного физиологического рабства и духовной свободы. Любили и мы вас, любили и убивали. Кто же виноват, другие пришли бы, и тем досталось. Мы и сами здесь недавно. Правда, неизвестно, откуда пришли, не пересказано, не записано. Так прилепитесь пока что поближе, поднимите воротники, к утру Авось распогодится, тогда и уходите. Подвигайтесь, у костерка погреетесь. Вы же его и развели. Правда, и мы подбрасывали дровишек да ворошили для кислороду. А развели вы. Ибо вы сказали: не плоское, но кривое, связанное - раздельно, а пустое наполнено. Отчего от вас один кривой нос да мокрые губы остались?

Прощайте, уходящие вослед изгнанным. Прощайте нас, как простили те, чьих имен стеснялись мы. Нет больнее, чем искать землю с погостом, обещавши не выносить сор из хижин. Нет страшнее доли пророков отечества за рубежами. Да и где они, рубежи? Не вы ли поклонялись пустому пространству, пренебрегая отчизной ради космического. Где же теперь ваша спальня, граждане вселенной. Или не время еще собирать ночные горшки? Или здесь не хватало места? Вон куда границу задвинули, глядишь, и нечем измерить будет, чем не космос? Так нет же, вы и жен ваших, и детей снова на малое поселение. Знаем, знаем, как из малого большее произрастает, знаем и то, что затем последует. Ибо мы теперь разделим ваше наследство.

Хорошо у костра, да спина стынет. Потерпите, не отворачивайтесь, мы в глаза вам посмотрим. Нам ждать дальше некого. Вы побывали, а других и нету. И через золотые ворота не придет к нам никто, ибо все врата не истинны, да и те порушены. А те, что остались, вовнутрь открываются. Пусть смеется не видавший снега, пусть обрадуется. Но не лучше ли быть ограбленным, чем взаперти?

Темно-то как. Что там вверху, искры, звезды или идея - не понять. Объяснить можно, а душа не приемлет. На виду и мы одним заменяем многое. Спасибо, научили. Мир - Богом, деревья - лесом, колоски - полем, а человеков - населением. Все, как положено снаружи: возвели храмы чечевичные, десять заповедей выучили, воде поклоняемся. То снаружи, но внутри что же? Храмов-то настроили, а в кармане фигура особая, Авось называется. Он, Авось, и есть наш Бог всемогущий, квантово-механический. Прощайте великодушно за мудреность нашу дремучую, за веру нашу неказистую, а в душе другого не имеем. Он один нам помощник, мы с этим Авосем к звездам поднялись, да там и потухли, как те искры костровые. Так что если у вас где пыль или сажа с неба опустятся, знайте - мы к вам приходим.

Скоро утро. Оно здесь долгое, протяжное, потому что от Полярной звезды у нас шея болит. Век восходит, полвека стоит. Прощайтесь потихоньку с кем поближе, вещи собирайте, а картину оставьте. Ту, где женщина с сюртуком на пару в небе летят. У нас сердце на них смотреть ноет, беспокоимся, как они там над крышами, не прохладно ли под облаками, не застудятся ли у нее колешки? Мы ее телогрейкой прикроем, пусть в тепле полетают, на наше горестное сочувствие подивятся. Мы все приемлем, все объять сможем, ведь нам чужого жалко, а свое не храним.

Вот и все, не плачьте напоследок, светает. Присядем на дорожку, выпьем на посошок, поцелуемся. Будьте счастливы, живите мирно, чужого не занимайте, нас не вспоминайте. А то, может, к празднику открыточку с пальмами черканете? Да и того не надо, одно беспокойство и ущерб, да и какие теперь у нас праздники? В общем, простите, если что не так сказали, зла не держите долго, езжайте с Богом, солнце вам в спину.

1991

А чего же мы, спрашивается, стесняемся? Что же мы как битая собака только огрызаемся и потворствуем ответу на национальные вопросы? Да и что это такое - национальные запросы, что это за штука такая хитрая, неужто объективное затруднение или все-таки жупел буржуазии? Империя! - с надрывом, говорят они, а мы куксимся, кулачок слюнявим, мол, простите несмышленых за наше, понимаешь, навязчивое руководство. А нет бы распрямиться и гордо сказать: да, Империя, да, понимаешь, мечта! Наша российская, или лучше назвать, русская мечта.

Отчего, спрашиваете, нас много так, и земля объемами обильна? Вроде все мы от Адама и Евы, через недостающее звено пришлепали, ан глядишь - тех с гулькин нос, а других с маковое зернышко. Космополитов не берем в расчет, тут особый случай, горе от ума называется (или наоборот - сомневаемся). Что же, плодовиты мы более других, или земли той более никому не нужно? Вряд ли. Скорее закопана здесь особая иррациональная собака, мечтой русской зовется. Да, мы Империя, да, мы империалисты. Не наша идея, ибо третий Рим зовется, но нами подхвачена, и вовремя.

Итак, империя - это настоящая свобода, потому что вольготно там, где начальство далеко, а где ж ему дальше быть, чем на наших просторах? Что же вы, господа сепаратисты, древние товарищи свободы, нас в стойло междуреченское загоняете? Простите тогда уж, если мы вам сервизы побъем, уж очень тесно свободному человеку в вашей посудной лавке.

Издревле две философии поперек друг друга стояли - римская и итальянская. Увы, погиб Рим, а с ним и римляне древние, от них одни итальянцы остались.

Вот и мы Вавилонскую башню строили. Смейтесь над нами, плюйте с исторических высот на мечту нашу русскую, объединить все человечество, а начальство на Луну отправить (зря, что ли мы на небо стартанули). Только долго ли смеяться придется? Скорее всего, до первой беды, а там грянет ледниковый период - собъетесь в последней пещере, прикорнете друг к дружке мечами да латами и двух слов связать не сможете.

Теперь по национальному запросу. Есть любые хорошие люди на земле, а русских нету. Нету нации такой, прилагательное одно. Кто такой, спрашиваете, а он отвечает: не кто, а какой, и добавит скромно - русский, с одной шестой части. Заметьте, не аглицкий, не немецкий, ни даже американский, а именно русский. Вот она, наша душа, через слово и выперла. Вот вам, господа, и идея наша, вот вам и русская мечта людей, поменявших родные пенаты на временное цыганское странствие. Приходите, живите , всем места хватит, а не хватит - мы еще где-нибудь найдем, хочь на Марсе, хочь на Венере. Уж простите, даром нам ваших наций не надо. Чего же мы - не в уме, чтобы анализ крови с Человека брать, или носы мерять? Для нас русский не тот, у кого нос пуговкой и глаза татаро-монгольские, а тот, кто есть человечеству лучший друг. А если ты только языком болтаешь, да народ империей пугаешь, значит в голове у тебя чего-то не совсем в комплекте. Кто он, по-вашему, Галилео Галилей, или Авраам Линкольн, или, положим, сам Рембрандт с Леонардо да Винчи? Это ж самые настоящие русские люди, а иначе стали бы Достоевский с Толстым им компанию составлять. Да, да, оченно наша земля русская Невтонами Исаками богата. Что же вы сюда прете со своими национальными особенностями, с мелкими успехами?

И что интересно, эти самые патриоты не иначе как из неудавшихся шекспиров произрастают. Там, глядишь, горский, там степной вместо того, чтобы поэму хорошую написать, национальными трудностями перевода пугает. Та для нас Тарас Григорич больше русский, чем сам господин Распутин. И хата наша никогда с краю не стояла, и стоять не будет! Нам эфиоп язык подарил, так мы не стесняемся, пользуемся и горя не знаем. А космополиты песен написали, и мы с ними теперь плачем над ихней музыкой. Правда, некоторые слабинку дали, обратно в пустыню подались, к Ирусалиму старому. Но по-нашему, чья-то это провокация: подразумевают собрать всех космополитов в одном месте и там прихлопнуть ядерным устройством. Так что оставайтесь и с нами некоторые, на крайний случай. Биробиджан далеко, а Сан-Франциско под боком.

Вы теперь больно нам делаете, мол, без нас проживете. Это правда, прожить-то проживете, все проживете, да следа не оставите. Потому что множество ваше пусто. Нешто колбасой человек измеряется или потным трудом? Пожалуйте, живите как хочется, а для нас космическая душа важнее.

Только Империя наша все ж таки не Римская. И дорог нету, и дураков в избытке, но не было в прошлом истории, чтоб метрополия босиком ходила, за ради голой идеи. Оттого нам и дорог наш босоногий Вавилон. Мы всех к себе приглашали, потому верим только в пространство. Как говорится, было бы пространство, а время найдется.
 
 

Если не она, то что еще болит и ноет? Что шевелится и перекатывается подобно шарам любви в утробах всех ждущих женщин? Неужели кока, джинсы, да Манхетен и есть наши последние лапти, дальше которых уже нельзя отступить ни на один шаг. Или это самое ХАЙ, спасительное, как глоток рассола из погреба, простое и легкое, как вдох и выдох: ХАЙ - по сто раз на дню, а и в сто первый не жалко, это ж не то, что здравствуйте - язык обломаешь. Неужели это она и есть - нежная, хрупкая, загадочная? Да ведь и мы не любим, когда птичьим глазом человек смотрит. У человека ум, а не крылья, и взгляд должен быть означающий, иначе, что есть слово - по образу и подобию - пустой звук и только.

Конечно, если прямо спросить, каждый скажет, мол, улыбка-то белозубая, глаз - птичий, а лицо значительное от полной внутренней пустоты и плохих голливудских историй, но лично ко мне все это никак не относится, потому, что я есть исключение из правила и совсем не похож на среднего налогоплательщика, т.е. совершенно как бы нетипичный человек, и у меня на полке не три книги, а примерно двадцать, не считая Библии, Федерализма и Уитмена. Но ведь и нам жалко бывает, когда что-то проходит мимо или случается в другом месте - оттого и на Луну летали, поглядеть - нет ли там чего неизвестного и долги вернуть за то, что нас когда-то открыли. Правда, как и вы, людей с разной кожей стесняемся, и, как вы, в Бога веруем, но часто сомневаемся - хватит ли для него страданий прошедших, или еще будущие понадобятся?

Да, говорят, дороги хорошие и дураков не хватает. Есть такой грех, хотя если повнимательнее посмотреть, в столице яма на яме, а в других местах приватностью спасаемся, но все ж таки до немцев нам еще ох как далеко шагать не перешагать, а шагать-то мы не любим, а любим быстро ездить, оттого, как и вы, мыслям горячее чувство предпочитаем. Эх, какой американец не любит быстрой езды?!

А что Вавилон строим, так это, господи помилуй, тут уж мы совсем братья-близнецы. Да, надеемся, мечтаем природу человеческую укротить, и всемирное братство устроить, и в хрустальные дворцы веруем, потому смотреть мучаемся, как человечество землю поделить не может на мелочные государства. Вот она и есть наша американская мечта, а остальное только исключительно из любви к женскому телу. Но и это все на поверхности, а с изнанки? Чему изнутри поражаемся? Неужели, как и вы, числу три поклоняемся? Да, поклоняемся, да, ему проклятому, ему, святому-неделимому. С ним рождаемся в муках, с ним живем еле как, от него и умираем. Потому и мучаемся за Ивана, Дмитрию сочувствуем, а Алешу любим. Нам легко это делать, потому что тоже молчать не умеем, без другого человека скучаем и страдаем, когда мимо опущенного человека проходим.

Конечно, это с виду мы все разные, словно камни на берегах Рио-Гранде, но это так, первое впечатление, поверхностное, а побудешь у нас - и поймешь, что все одинаково стестняемся в чужую душу заглядывать, не дай бог у всех одна и таже болячка свербит и ноет. И свободу эту, или как вы выражаетесь, волю опостылевшую тихо ненавидим, хотя на людях готовы всякому тирану глаза выцарапать. И какая разница куда от ее, свободы, бежать, где время убить, в очередях или под парусами в заморских странах, все одно лишь бы не оставаться наедине с самим собой, потому что свобода это есть желание мыслить и понимать, а кому ж такое понравится? Вот и щелкаем фотоапаратиками, на все с придыханием шепочем "very nice", короче, поклоняемся красоте туристической, а над человеческой по ночам плачем.

1993

Неужели и так не ясно, что живой человек до крайности чувствителен к бесконечной мертвечине? Куда же вы еще ее проповедуете, не поспевая все-таки за богами? Или забыли, что богу богово, а человеку человечье, а может, и того хуже, сомневаетесь, нельзя ли с помощью одной глупой синусоиды что-либо новое сообщить, кроме того, что она глупа да бесконечна, да еще обладает быстротой однообразных колебаний и никуда не приложимым сдвигом в пространстве? Ведь что, спрашивается, может родиться от ваших розовых закатов, голубых горных хребтов или смазливых, с вечными повторами, симфоний, кроме туристического восторга?! Да, да, именно восторга, именно туристического, ибо есть, оказывается, время творить и плакать, а есть время смеяться и путешествовать. Куда только, спрашивается, путешествовать? Подальше от насущных вопросов да поближе к пирамидам. Но ведь что есть пирамида? Фигура, конечно, симметричная и от вращения независимая. Что, повторяю, в ней, в пирамиде, если она и есть тот самый последний конец под названием - СМЕРТЬ? Не зря же в каждой из них по покойнику находится пытливым умом. Вам же любо-дорого обманываться да кричать, что пирамида эта прекрасна лишь потому, что велика да симметрична, точно синусоида бестолковая, или проще говоря, потому привлекательна туристическому сердцу, что в ней мощи лучше сохраняютя да трупные яды не действуют.

Ну что же, господа любители симметрии, рабы бессмертия и защитники пустоты, неужели не стыдно к человеческой душе с извращенным понятием, как с ножом к горлу, приставать? Конечно, в этом случае каждый закричит, браво, браво, повторите менуэт мальчика Моцарта. А что же, скажите, еще делать, если с ножом к горлу, хочешь не хочешь, и заорешь не своим голосом - великолепно! Отсюда и получается, что ни хрена никакое это не настоящее искусство, а сплошная теория групп и вооруженное нападение на человеческую душу. Впрочем, я не ради смеха здесь выражаюсь, а исключительно от избытка нервов, потому что нет больше сил терпеть смотреть, как тыщу лет подряд человечество мается, словно тот бедняга, что напялил терновый венок и не знает, от чего колко ему и всюду капает.

Некоторые засомневаются и скажут, что он нам тут тень на плетень наводит, а прямо отказаться от красоты не решается. Подождите, подождите, ведь есть еще и другие, что засомневались, но задумались, не пора ли, мол, загашники критически проверить да экспозицию обновить?

Ведь не зря же симметрия означает кладбище на всяком культурном языке, который от латинского происходит, и выжил, кстати (в отличие от самой латыни), именно потому, что не так идеален и великолепен, а как бы подпорчен был всяким варварским наречием. Потому что человек не может говорить посредством синусоиды, ибо в ней, кроме глупой частоты и постоянной фазы, больше никакой приятной нашему сердцу информации не содержится. Только боже упаси предположить, будто и я вослед за прочими пытаюсь повторениями вас к стенке прижать. Задумайтесь лучше, от чего мой язык коряв и неказист, а мысли хорошие пробуждает? Ведь я не пиит, коему мало рифмы, т.е. типического повтора, так он еще и норовит начало в конце напоследок подсунуть, чтоб замкнулось все в циклическом круге, из которого ядовитые жала синусоид угрожают. Вот она, ваша, господа любители симметрии, циклопическая красота, ибо зверь, стерегущий круг, и называется Циклоп.

Скажу совсем другое. Не то красиво, что бессмертно, а то прекрасно, что нас делает бессмертными. Может, и не навсегда, а так, на чуть-чуть, ровно, чтобы не пугаться туристической красоты, красоты кристаллов и пирамид. Теперь же ясно, как применять красоту, и что она есть на самом деле. Ведь и раньше мы подозревали о существовании человеческой красоты, ибо кто не знает - женщины прекраснее матери нет. Не от того ли греться идем к едокам картофеля, а не к мертвому Парфенону?

Да, есть, есть она, красота человеческая, убогая, грязная, красивая, как то ржавое ведро, напоившее многих в прошедшие времена, спасшее многих от жажды в жаркий июльский день. Красота есть тепло человека для человеков. И больше нечего добавить пока.

1992

BACK