pokemon go TopList Яндекс цитирования
Русский переплет
Портал | Содержание | О нас | Авторам | Новости | Первая десятка | Дискуссионный клуб | Научный форум
-->
Первая десятка "Русского переплета"
Темы дня:

Ещё многих дураков радует бравое слово: революция!

|

Буревестники с Болотной

| Обращение к Дмитрию Олеговичу Рогозину по теме "космические угрозы": как сделать систему предупреждения? | Кому давать гранты или сколько в России молодых ученых?
Rambler's Top100
Проголосуйте
за это произведение


Романы и повести
16.XI.2006

Русский переплет

Алексей Денисенко

 

 

ДОКТОР ШИЛЛИНГ

 

- Игра занимает меня сильно, -

сказал Германн, - но я не в

состоянии жертвовать необ-

ходимым в надежде приобрести

излишнее.

- Германн немец: он расчетлив,

вот и все! - заметил Томский.

"Пиковая дама"

 

 

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

 

1

 

Назло всезнающей статистике, утверждающей, что простудные заболевания с насморком, чиханием из-за досаждающего свербежа в носу, с постоянными слезами, от которых нет спасения и глаза бывают красными и нездоровыми, случаются чаще всего весной или осенью, означенными выше недугами в указанные сроки Семен Савельевич Фазаратов никогда не страдал. Все респираторные несчастия настигали его в самый неподходящий для этого период: в сухое, жаркое лето, ближе к середине августа, когда прошли уже дожди, сопровождающие обычно Ильин день, а сентябрьская промозглость еще не начиналась.

Семен Савельевич переносил свои болезни спокойно и воспринимал их как неизбежные издержки своей редкостной профессии.

Это был мужчина с внешностью, о которой в протоколах следственных органов пишут, что "особых примет не имеет". Впрочем, профессиональное покраснение глаз и хлюпание носом можно было бы отнести к "особым", если бы приметы эти перешли в хронические или, хотя бы не в такие быстротечные, что, исчезнув вдруг, смогли бы навредить следствию. Незаметность внешности Семен Савельевич также относил к необходимым приобретениям своего ремесла, в котором он достиг уже значительных успехов и филигранной сноровки. Семен Савельевич Фазаратов был вором.

"Тю-ю! - скажет разочарованно кое-кто - и чего ж такого необыкновенного? Теперь все воруют...". Согласны: "Тю", но "Тю", если не знать Семена Савельевича. А вот этим мало кто сможет похвастать. Дело в том, что работал он всегда один и никогда не делал ошибок, свойственных нетерпеливой молодости или рассеянной старости: это был уравновешенный мужчина сорока трех-сорока шести лет с ясным умом и задумчивым характером. Он всегда любил работать темными августовскими ночами, когда Луна видна узким серпом вместо полного диска, в эту пору лишь чуть подсвеченного "пепельным светом" отраженного от Земли потока.

Нелетний уже холод ночей, сменявший дневной зной вянущего степного разнотравья, к полуночи делался неприятным, а к утру становился невыносимым. Обильные росы в конце холодных степных ночей как раз и были причиной не вписывающихся в статистику летних насморков Семена Савельевича.

Это только на первый взгляд может показаться, что в безлюдной степи вору делать нечего. Так вот, Семен Савельевич Фазаратов был могильным вором и обладал завидной квалификацией специалиста по древним захоронениям.

Казалось бы, чего проще, бери лопату, извлекай антиквариат, ни тебе охраны, ни сигнализации, ни случайных свидетелей. Но ничего подобного. Во-первых, свидетели могут случиться в любом месте, а, во-вторых, профессия вора-археолога требует особенно редких качеств. Всеми такими качествами Семен Савельевич был наделен сполна. Он был смел, расчетлив, имел сверх сказанного отменный вкус и все необходимые навыки по астрономии, географии, археологии, истории, знал древние языки, словом, как нельзя лучше сгодился для выбранного им поприща.

Сентябрьские дожди усердно из года в год смывали даже те неуловимые следы, которые оставались после работы осторожного кладоискателя. Семен Савельевич был спокоен за будущее. Но, увы, и на старушку бывает прорушка. Однажды произошло событие, переменившее всю жизнь Семена Савельевича. И не только его одного.

Что и говорить, тяжело служить непристойному делу. Семен Савельевич же вором себя не считал, а свое занятие заносил в разряд благородных, справедливо полагая, что некоторые вещицы, оставленные им для себя при сближении древних культур с современностью, являются лишь ничтожной частью заслуживаемого им вознаграждения. К своим раскопкам он готовился задолго и одинаково тщательно с азартным самозабвением, выраставшим к концу срока до размеров полновесного вдохновения. Так было и перед той ужасной августовской ночью.

Места раскопок находились в отдалении от каких-либо населенных пунктов. Маршрут приходилось запоминать по карте, не делая на ней никаких пометок или записей. Необходимые инструменты Семен Савельевич помещал в ящике из листового железа, прилаженном сбоку к багажнику велосипеда, со счетчиком пути и с фарой, светившей от квадратной батарейки. Во втором ящике лежали продукты. С таким нехитрым оборудованием и фальшивыми документами археолога пускался путешественник в свои нелегкие предприятия. В тот роковой раз путь его лежал через алтайские степи ко всемирно известным Пазырыкским курганам.

"Удивительный ландшафт - степь! И как же к ней подходит определение - открытая местность, - размышлял Семен Савельевич, ритмично нажимая педали. - Я бы даже сказал - откровенная местность. Никакой тебе толкотни, светофоров, машин. Только в степи да в море бывают прямые азимуты... Тьфу ты, пути!"- Семен Савельевич бросил взгляд на компас, где зелененькими точками засветились фосфорные "юг", "восток" и "запад", а "север" был выделен коротенькой палочкой. Солнце село. Начинало уже темнеть, и Семен Савельевич, наметив последний ориентир в пути этого дня - холм километрах в пятнадцати на юго-запад, включил фару и приналег еще, распугивая каких-то мотыльков и кровососов, делавших слабый пока электрический луч живым и толстым. Заря, занимавшая красным полнеба, постепенно отодвинулась, потемнела, и сквозь нее начали проступать звезды и созвездия.

"Ты посмотри! Арктур-то как раз над холмом. Ах, степь, степь!- Семен Савельевич даже остановился от благодарности к звезде, нежданным маяком засиявшей прямо над последним его ориентиром.- Вот уж воистину Путеводная звезда... Альфа Волопаса. Так назвать созвездие могли только степные люди".

- Во-ло-пас - повторил Семен Савельевич в голос и двинулся осторожно в сторону желтого Арктура, без согласия зачисленного им к себе в напарники.

Заря погасла. Древние созвездия с причудливыми именами полновластно хозяйничали на открытом во все стороны черном куполе, казалось переходившем где-то за фарой в таинственную гладь равнины.

Благополучно завершив последний кусок дневного маршрута, Семен Савельевич начал готовиться к ночевке. Холм, где он задумал сделать привал, был покрыт зарослями шиповника и какого-то ягодника, так что за дровами пришлось сходить в березовый колок неподалеку. Насвистывая любимый марш из Свиридовских иллюстраций к "Метели", Семен Савельевич принялся готовить яму для костра лопатой со складным черенком. Как вдруг...

"Черт возьми! Да это же..." - но чем отличается опытный профессионал от импульсивного дилетантишки, которому любая мысль, посетившая его, мерещится великим открытием? Тем, что он не спешит делать выводы. "Черт возьми, - уже спокойнее продолжал Семен Савельевич, - это надо обмозговать". Но благоразумно решив, что утро вечера мудренее, Семен Савельевич после легкого ужина забрался в палатку, где и заснул вскоре спокойным сном умеющего властвовать собой человека.

 

*

 

"Господи, да когда же это кончится!.. Ниночка, пригласите следующего", - подумал молодой пока врач-психиатр, а вслух произнес только то, что начиналось с Ниночки. Он бросил ленивый взгляд на темно-рыжую девицу с крупными губами, выделенными из лица помадой невыносимого цвета, стал переводить глаза вниз по фигуре, ненадолго задержался к удовольствию Ниночки на изрядно распираемом грудью халате. Потом, опять же машинально, дошел до ног и сморщился. Он всегда это делал, когда видел некрасивые ноги. Ноги были, в общем-то, ничего, но с такими большими и немного вывернутыми внутрь ступнями, что ступни эти невольно казались красными и привлекали внимание. Этому миражу не мешали даже и белые носки с пожелтевшими пятками.

- К сожалению, Моисей Архипович, красители и на итальянской обуви несовершенны, - обиженно надула губы Ниночка.

- Да, да простите. Пусть входят.

Ниночка дернула дверь и крикнула:

- Следующий... Да заходите же!.. Никого нет.

Моисей Архипович с удовольствием потянулся, снял темные очки, потер глаза и сказал с радостью:

- Очень жаль! Ничего нет интереснее практики, потом обратился к злому лицу медицинской сестры, - Нина, дорогая, не злитесь. Ведь мы же с вами лучше других знаем, чем грозит потеря нервных клеток. Ну, будьте умницей, улыбнитесь. Во-от! - он встал, прошелся по комнате, закрыл окно, снял халат и получился в джинсах и в сером джемпере поверх белой рубашки с узеньким галстуком, похожим скорее на шнурок: - Нина, а цветы мы сегодня поливали?.. Тогда до завтра.

- Всего, - хлопнула дверью Ниночка. Через минуту стук ее итальянских каблучков послышался уже за окнами кабинета.

Моисей Архипович уходить не торопился. Он вынул из шкафа толстый портфель, открыл его, достал бутылку кефира и булку, завернутую в бумажную салфетку, потом выпил кефир и съел булку, рассеяно помыл бутылку и бросил салфетку в урну под столом.

- Ну-с, приступим, - с этими словами он извлек из портфеля внушительных размеров книгу в черном переплете с золотым тиснением "Гипноз" на немецком языке и углубился в чтение, лишь изредка заглядывая в словарь, тоже вынутый из рыжего портфелища.

Через час, примерно, он встал, почувствовав духоту, открыл окно и посмотрел в освещенную уже зажженными фонарями аллею из тополей. "Пора бы домой. К черту эту работу! Займусь-ка я практикой на дому. А что? полставки первое время здесь,- остальное - дома. Так, завтра же пишу заявление".

Он выключил свет, вышел и закрыл кабинет на ключ. Смутное предчувствие чего-то значительного, не оставлявшее его в последнее время, усилилось, а когда он отдал ключ дежурной санитарке и, повернувшись к выходу, уперся взглядом в плакат на двери, предчувствие это заставило его задрожать. Стук его зубов разбудил задремавшую было санитарку. Она немедленно подняла мутные от сна глаза, сконфузилась, но быстро оправилась, зачем-то подвигала телефон и посмотрела на часы.

- Холодно сегодня. Вы не продрогнете в этом джемпере?

- Нет, - отвечал Моисей Архипович, как завороженный глядя на плакат, - все н-нормально.

На плакате был нарисован врач, пациент и болезнь в виде того же пациента, но только зеленого цвета. Врач и болезнь тянули больного в разные стороны, а надпись сверху спрашивала: "Нас трое. На чьей стороне ты? Выбирай!"

Оцепенение спало только в проходном дворе, куда вела тополиная аллея, но стук зубов не прекратился. Причиной теперь был уже холод. "Так и п-пневмонию получить недолго, - мелькнула опасливая мысль, но тут же и растаяла в виде довольной улыбки на тонких губах: - Ну, теперь-то уж нет!" Моисей

Архипович представил что-то и улыбнулся счастливейшей улыбкой.

- Метод Шиллинга, - просмаковал он свою фамилию, - мы подвинем кое-кого с пьедестала! Это надо хорошенько обмозговать.

2

 

- Это надо хорошенько обмозговать, - бубнил про себя во время неизменных утренних процедур поднявшийся с зарей Семен Савельевич. Кроме сдержанности мастера своего дела он отличался сверхъестественной к тому же интуицией - капризной хозяйкой всех великих открытий. Именно она и была причиной того, что Семен Савельевич недоуменно вертел в руках после завтрака кусок дерева, чудом не попавший вчера в костер.

- Да, сомнений быть не может. Но откуда оно здесь?

Семен Савельевич начал обходить холм вокруг. Капли росы играли на солнце и казалось, что холм усыпан крохотными алмазиками. Но фальшивые бриллианты эти нисколько не занимали

задумавшегося Семена Савельевича, к тому же они доставили лишние ему хлопоты посредством промокшей насквозь одежды. Он уже собирался заняться ее сушкой, как заметил едва различимую в траве, видно, от весенней воды промоину, с вершины холма сбегавшую в колок, куда он накануне ходил за дровами.

- Так-так-та-ак! неужели водой из хол... Да это же!..- осенило его, и он тут же сообразил, что все - ехать дальше уже не надо.

Подготовка отняла целый день. В последний раз беззаботно полюбовавшись степным закатом, Семен Савельевич Фазаратов приступил к раскопкам. Начиналась та самая роковая и ужасная для Семена Савельевича степная августовская ночь.

 

*

 

- Нина, я хочу с вами поговорить, удивил медсестру Моисей Архипович. - Пациентов больше не будет, так что есть время.

- Хотите сделать предложение? - с надеждой сострила Ниночка, - давайте.

- Нет. Хотя.., да, - Моисей Архипович помолчал. - Нина, а вы где учились?

- В медицинском, - разочаровалась Нина и с вызовом вскинула голову. - В училище, разумеется, не в институте!

- Вы много можете назвать неизлечимых заболеваний? - Моисей

Архипович с трудом уже усмирял себя.

- М-много,- совсем ничего не понимая промычала девушка.

- Ну, давайте, давайте, называйте: рак! - загнул радостно палец

Моисей Архипович, - раз!

- И этого хватит, - наморщила лоб Нина, но тут же разгладила. -

Чего вы хотите?

Моисей Архипович и не заметил ее вопроса. Он сверкал очками,

часто дышал, говорил по-латыни и загибал пальцы.

-...Ниночка, добавьте ко всему еще разные нежелательные животы, горбы, кривые ноги, недостаток роста...

- Причем здесь пузатые горбуны с карликами! √ взбеленилась Ниночка, потому что, говоря про ноги, Моисей Архипович посмотрел на нее, как ей показалось, с ухмылкой. - Зачем вы все время издеваетесь? Что я виновата!?

- Минутку, Нина, - схватил за плечи разъяренную девицу Моисей Архипович. - Послушайте меня. Я вовсе не хотел вас обидеть. Я хочу открыть вам тайну. Пять лет назад я увлекся йогой, гипнозом, много читал, думал, наблюдал...И! Большинство болезней и уродств, несовершенств и... короче говоря из того, перед чем бессильна ортодоксальная медицина, можно легко вылечить или исправить моим методом...

- Что-то я про такой не слышала, - буркнула Нина.

"Черт возьми! объяснять этой дуре..." - мелькнуло в голове у доктора.

- Ниночка, а вы и не могли о нем слышать. Это не входит в программу медицинского училища. Уверяю вас, ничего подобного слышать вам никогда не приходилось!

Моисей Архипович бросился к шкафу и выдернул из него неизменного рыжего своего спутника.

- Вот почитайте! - бережно вытянул он из портфеля три машинописные странички и положил их на стол перед девушкой. - Читайте, читайте.

Пока Нина читала, Моисей Архипович наблюдал за ее лицом, которое сменило на себе поочереди выражения злости, потом удивления, скуки и приняло окончательно раздраженную гримасу.

- Что это такое?

Моисей Архипович ответил не сразу. Он положил ладонь на руку девушки, приблизил лицо к ней до неприличного расстояния и торжественным голосом отчеканил:

- Это фундаментальная наука.

- Моисей Архипович! Это не наука, это бред! - взбесилась опять Нина, с силой выдергивая руку.

- Я ждал от вас именно такой реакции. У вас чрезвычайно выражена психическая активность. Это очень хорошо. - Вы ясновидец, - съязвила Нина. - Но зачем вам частная практика? Кто к вам пойдет!

- Об этом поговорим позже, - вдруг ставшим низким голосом произнес Моисей Архипович. Он вытянулся, лицо его побледнело и замерло в злобной гримасе, только губы, тонкой извилиной шевелясь, заставляли смотреть на них не отрываясь. Моисей Архипович сорвал очки и вдруг в глазах его вспыхнул синий огонь.

- Мама! спасите! - вскрикнула было перепуганная Нина.

- Спать! - ударило ей в мозг и она тотчас провалилась в забытье.

- Хорошо, хорошо-о! - пробивалось до нее сквозь обморочную пелену, - хорошо. Ты становишься меньше, ты уменьшаешься, уменьшаешься...

В это время в кабинет без стука заглянула дежурная, привлеченная криком Нины и громовым "спать" Моисея Архиповича. То, что увидела она, заставило помутиться ее разум, и, держась за дверь, она медленно без чувств сползла на пол.

Когда старушка пришла в себя, она услышала в кабинете снова уже два негромких голоса.

- Ну как же я теперь домой пойду? - слабо спрашивала Нина.

- В смысле?..

- В смыс...- не хватило сил на крик у Нины и она закончила шепотом, - в смысле, туфли-то теперь мне большие!

Тут девушка что-то вспомнила и скопившиеся чувства пролились горючими слезами.

- Это теперь и сапоги менять, - размазывая по щекам поплывшую косметику, всхлипывала измученная Нина, - где я столько денег возьму?

- Ниночка, не плачьте. Я владею самым мощным в мире методом лечения практически любых болезней. Мне нужна ассистентка, секретарь, жена, наконец, - Моисей Архипович подошел к Нине и поцеловал ее в лоб, - когда ты отдохнешь от этой встряски, привыкнешь к новым ногам...- доктор залюбовался стройными ножками с миниатюрными ступнями, на которых чудом держались просторные теперь носки, и сбился с мысли. - Да, - вспомнил он, - тогда мы станем получать такие деньги, что сапоги, да что - сапоги! меховые шубы, драгоценности, автомобили, черт возьми, ты сможешь менять каждый день!.. На здоровье и на детей люди денег никогда не жалеют.

Огненная речь Шиллинга не произвела ошеломляющего действия. Нина лишь устало улыбнулась и согласилась.

- Вот и хорошо. А пока будешь отдыхать. Дней за десять мозг восстановится, и ты приступишь к работе. Потом - под венец. Сейчас поедем домой, я на машине.

Последние слова доктора уже не услышала стоявшая под дверью дежурная санитарка. Она торопливо катилась вниз по лестнице и оказалась на посту как раз в тот момент, когда Моисей Архипович с изможденной Ниной выходили из кабинета.

 

3

 

- Нет, теперь ты послушай меня! Безусловно, ты прав, что я им не нужен. Но они-то этого не знают, и моя задача - убедить их в обратном, - допивая кофе, продолжал какой-то разговор мужчина в модных дымчатых очках и в сером костюме поверх клетчатой сорочки с клетчатым галстуком. Он и его грузный собеседник были завсегдатаями низкоразрядного кафе, куда они приходили в обеденный перерыв из конторы неподалеку, чтобы выпить чашечку кофе и съесть сырную палочку или булку с корицей, с незапамятных времен обещанные ассортиментным минимумом под засиженным мухами стеклом.

- Я для них кто? Архитектор из солидной фирмы, занимающейся жильем. Так?

- Ну, так.

- Так. Во-первых, им необходимо заключение комиссии по состоянию жилого фонда, а, во-вторых...

- А какое отношение имеешь ты к этой комиссии? - перебил его грузный.

- Во-от! Надо, чтобы меня рекомендовали в нее. И это может сделать наш Поклонский. Кстати, подкинь ему эту идейку.

- Во-вторых, - разговор продолжался уже на улице, куда приятели проникли через стеклянную дверь с закрывающим устройством в виде тяжеленной ржавой гири и тросика, делавшего дверь непреодолимым препятствием для людей слабосильных и для деликатных, впервые пытающихся попасть в помещение, - во-вторых, в числе прочих я обязательно дойду и до нашего дома. И тогда уж все в моих руках!

Во время последних слов архитектор сжал кулак и посмотрел в него так, будто это самое неведомое "все" уже давно там лежало.

- Так ты подбрось шефу мысль!

- Для тебя, Толя, с удовольствием. Однако согласись, архитектор, который добивается сноса старинного дома... Не боишься ты греха!

Они вошли в вестибюль конторы, оказавшейся громадным научно-проектным учреждением, приветливо кивнули своим фотографиям на доске "Лучшие люди института" и поднялись по лестнице на второй этаж, где находилась комната с их рабочими местами.

В просторный холл перед стеклянной дверью уютной лоджии в конце коридора струился никотиновой дорожкой из прокуренного воздуха луч солнца. Он начинался из дырки в помещенном между перекрытием и полом лоджии жестяном щите, который вместе со своими верхними и нижними братьями нес долю идеологической нагрузки, доставшуюся этой части здания. С улицы, если поднять голову, на щитах можно было прочесть фразу "Слава советским строителям" с колоссальным восклицательным знаком. Обратная сторона щита представляла собой уникальную выставку архитекторов-насмешников. В отверстие, откуда светил луч, ползла цепь из нарисованных муравьев, причем самый крупный был внизу, а самый маленький - хитро изображен только наполовину. Другая половина его как бы пролезла уже на волю и свесилась на улицу в поисках опоры для передних лапок. Под внутренней половиной муравья был приклеен угол фальшивого доллара с полной иллюзией, будто он торчит с улицы. Вдоль плавно ползущей цепи змеей извивалась фраза "Уж если ползать, то куда надо!"

Хилое дежурное освещение лишь слегка помогало привыкающим к темноте глазам, но оно все же не позволяло дневному свету добраться до пола. Никотиновая дорожка переходила в сплошной туман.

Когда глаза все же привыкали к темноте, вернисаж представал в полном великолепии. Тут можно было увидеть группу скорбящих снеговиков, со снятыми ведрами в руках, склонивших головы над ванной, где плавала морковка. Рядом сюжет, и тоже с морковкой, имел совсем иное содержание. Он был календарным планом работы архитектурной мастерской за прошлый год, и на нем с периодичностью метрического ряда (совпадение это или же дело рук грамотного архитектора - сказать трудно) красные морковочки обозначали время, проведенное сотрудниками на полях и в кладовых подшефных хозяйств.

Нельзя не остановиться и на проблемной акварели из коротенького рубля и такого же рубля, но намного длиннее. Оба госзнака лежали горизонтально и соблюдали все законы линейной перспективы; короткий рубль заканчивался хмурым фасадом типовой многоэтажки, но вот длинный... О! он переходил в сияющий дворец, о каком даже в розовый период романтического барокко... Но кто его знает, о чем мечтали наши романтичные предки? И кто знает, о чем думал творец денежных диаграмм, чья рука подчинилась бесспорному таланту.

Оставив холл с вернисажем слева от себя, любители кофе открыли дверь и застали чрезвычайно любопытную и громкую дискуссию.

Начальник мастерской с увесистым взглядом и с седеющей бородой, цвет которой в точности повторялся костюмом, галстуком и ботинками, слушал свирепого молодого человека, от ярости вокруг него пританцовывающего. И весь вид его говорил: "Вот черт бы тебя взял! и уволить нельзя..."

- Почему, объясните мне, почему я, окончивший институт с отличием, я подчеркиваю - с от-ли-чи-ем! получаю такую смешную зарплату и вынужден выполнять работу техника? Я - архитектор, творец! Вдумайтесь: Архи-тектор - главный строитель! - юноша гордо ударил себя в грудь и оставил пятно туши на белой рубашке. - Я не подмастерье, я - мастер! А приходится расходовать себя на шабашки, на дипломные работы безграмотных заочников, которые, заметьте, уже занимают высокие посты!

Начальник не выдержал (он сам когда-то заочно окончил какой-то институт) и налился краской так, что только одежда, борода, брови и то, что осталось от шевелюры, не изменили цвета.

- Все, юнга, садись и работай. Творец! да ты даже пожарную сигнализацию в интерьер вписать не сумеешь... Главный строитель!

- Деньги платили бы, не беспокойтесь, разместили б! - бурчал уязвленный подмастерье. И был он в своих глазах архитектором ранга, ну, хотя бы, Августа Монферрана.

 

*

 

А дело было в шляпе. В обыкновенной летней шляпе, какие носили совсем еще недавно для важности многие некрупные руководители и добавляли к ней при продвижении по службе еще очки и поршневую ручку с пером и черными чернилами "Радуга" внутри, начисто отвергая шариковых ее сестер.

Шляпа ехала в троллейбусе на голове круглолицего и краснощекого (даже на черно-белых фотографиях в документах) гражданина с хромовой папкой под мышкой. Иван Иванович Корбюзьяк с недавнего времени начальник архитектурно-реставрационного управления, несмотря на свою фамилию, вообще о строительстве никакого понятия не имел. До своего теперешнего поста он тихо жил в одном из последних исторических переулочков города и ходил на службу в особняк с колоннами, где занимал должность инструктора по проблемам городского транспорта. Кому неизвестно, что такое сокращение штатов, тому не понять душевного состояния Ивана Ивановича в минуту объявления начальством нежданного и незаслуженного приговора. Больно было вспоминать, как он вышел, как в последний раз оглянулся на неприветливое теперь серое здание и направился от него в сторону...

Очнулся Иван Иванович от тычка в спину.

- Товарищ, вы спите? Выходить собираетесь?

Иван Иванович обладал высоким ростом. Держась обеими руками за поручень, он присел, завел глаза немного под лоб, посмотрел сквозь окно.

- Нет, мне на следующей.

- Так пройдите же, пожалуйста, внутрь!

Иван Иванович и так находился в самом нутре транспортного средства.

- Спасибо, мне и здесь хорошо.

Лучше бы он так не поступал! Когда дверь на остановке открылась, любопытные прохожие и потенциальные пассажиры уже осажденного троллейбуса увидели, как вслед за шляпой, выброшенной из троллейбуса чьей-то бессовестной рукой, грузно вывалился бедный Иван Иванович с обиженным лицом цвета темного сорта черешни. Руки, занятые хромовой спутницей, принадлежи они хоть гимнасту или акробату, не спасли бы беднягу от удара головой по тротуару, но, к счастью, у самого асфальта его подхватили чужие и чрезвычайно цепкие. Ивану Ивановичу помогли подняться, потом одна рука отпустила его пиджак, подобрала шляпу, надела ее на голову Ивану Ивановичу, и только после этого решительный голос потребовал:

- Ваш билет!

Глаз спасенного скосился в сторону, где нашел на руке с пиджаком в горсти красную повязку со словом "контролер". Билета у Ивана Ивановича не было. Но он уже вернулся в себя времен службы инструктором по транспорту. Деликатно, но настойчиво освободился от руки общественного, как он ошибочно полагал, контроля и строго сказал ее хозяину:

- Не советую нарушать инструкцию! Проверять билет у гражданина, покинувшего транспортное средство, категорически запрещено, - Иван Иванович так надавил на слова "категорически" и "запрещено", что горе-контролер должен был побледнеть от страха, но тот вместо бледности имел на роже румянец, и какой!

- Ваше удостоверение! - рокотал Иван Иванович, - удостоверение! Я этого так не оставлю!

- Не ори, козел! - ласково и тихо нахамил невозмутимый контролер, - держи.

В оригинально изданном типографским кооперативом удостоверении сообщалась принадлежность его владельца к артели под названием "Сильные руки", работавшей под девизом "Бывший спортсмен - безбилетника в плен!" Эта хозрасчетная артель образовалась совсем недавно. Иван Иванович был озадачен, но продолжал оборону.

- Так что, для вас закон не писан?

- Писан, писан. А вот инструкция поменялась. Попрошу билетик.

- Билеты у друга... он дальше поехал...- неуверенно пробормотал Иван Иванович и окрасил лицо предательской темной краской. - Нет у меня денег и забыл я про билет, - промямлил жалобно потерянный

Корбюзьяк и отвернулся.

Широкое и плоское лицо бывшего боксера потеплело и сделалось сострадательным, вступила в действие могучая ладонь и без замаха сообщила спине Ивана Ивановича завидное ускорение.

Иван Иванович разошелся так, что прошагал мимо кафе со знаменитой дверью-тренажером и приблизился к цели своего пути, так несчастливо наполненного описанными событиями. Он вошел в институт со здравицей строителям на фасаде и в вестибюле остолбенел. Прямо на него с доски "Лучшие люди" пялило глазищи изображение контролера-артельщика. Правда, к чести Ивана Ивановича он нашел его не таким уж и бесстыжим, тем более что под фамилией стояло: специалист группы исторической застройки.

Все крупные учреждения, особенно научные институты, имеют одно общее свойство: там невозможно с первого раза найти хотя бы комнату нужного вам без взаимности человека. Ивану Ивановичу с легкой, выражаясь фигурально, руки контролера начало неудержимо везти.

Неожиданно он наткнулся на замечательную картину и от восторга остановился. Руки его, чтобы не уронить папку вцепились в нее с таким усердием, что, если бы не сладкий обморок, теплой, интимной волной пробежавший от мозга по животу, то Иван Иванович, без сомнения, застонал бы от боли в поломавшихся ногтях. Дело заключалось в том, что Корбюзьяк был, хотя уже и не молод, но еще и не стар. По уже независящим от его настойчивости причинам женщины любили его теперь реже, а их коварное притворство год от года становилось все недолговечнее и безыскуснее. Иван Иванович был холостяк. На кого из холостого брата не производили рокового действия восхитительные ножки красоток в мини!.. А сколько семейных драм порождали с опозданием спрятанные искры в глазах неосторожного семьянина, благочинно шествующего с супругой навстречу молоденькой ветренице? Драмы эти перерастают в настоящие трагедии, когда проклятые предательские искры не гаснут после слов супруги, к примеру, таких: "О, кукла пошла! Намазалась!! Какая безвкусица!!! Я бы никогда... Уголки у рта опущены, рано постареет┘" Не каждый изловчится вовремя ввернуть: "Где? я и не заметил", - и нельзя понять, что именно не заметил бедняга, и как же трудно потом ему вспомнить, о чем был прерванный разговор. Эх! Эх-х... В холле этажа, где медленно приходил в себя Иван Иванович, вместо вернисажа, как на втором, стоял теннисный стол, и голубоглазая блондинка на высоченных каблуках, в джинсовой юбочке весело и шумно махала ракеткой напару с мужчиной в строгом сером костюме и в ярком красном галстуке.

Рядом со столом, но чуть в стороне, играли в шахматы. Горящие взоры игроков рождали предположение, что спортивные пятиминутки, во время которых в основном и совершались эти баталии, играют не последнюю роль в трудном явлении утреннего желания идти на работу. "Ну, сегодня-то я уж в великоле-епной форме! Сегодня-то я уж все-ем буду мательники корячить!" - еще в постели разрабатывал стратегию предстоящего дня какой-нибудь неукротимый шахматный душегуб и сердце его наполняла отвага, бодрость оживляла расслабленные отменным сном его отдохнувшие члены.

Прозвенел звонок. Еще несколько минут доигрывались теннисные и шахматные партии. Наконец, игравшие потянулись кто куда, и Иван Иванович смог обратиться к блондинке, когда та, разгоряченная проходила мимо него.

- Простите, вы мне не поможете? У вас такой огромный институт. Прямо не институт, а дворец... спорта, - Иван Иванович волновался. - Мне нужно в отдел исторической застройки.

- А-а, идемте, мне как раз туда.

Девушка успела уже отдышаться, и капли пота не нависали больше над ее длинными ресницами.

Через несколько минут Иван Иванович встретился с Поклонским, и между ними состоялся разговор.

 

4

 

Разговор начался совсем не так, как мыслилось Моисею Архиповичу. Главный врач нисколько не удивился, а, прочитав заявление, спросил:

- Вы давно это решили?

- А это имеет значение?

- Согласен. Не имеет.

"Что же делать? Как же узнать?"- размышлял главврач во время интеллигентской изменницы-улыбки, показавшей гнилые и через один, но крупные зубы желтого цвета.

- Значит, хотите поработать самостоятельно?

Моисей Архипович кивнул на заявление.

- Там все написано.

- Похвально...Я занят! - крикнул главный на открывшуюся дверь,и та послушно защелкнула замок. - Но ведь не справитесь в одиночку. Кто-то должен помогать, - главврач, будто вспомнив, спохватился, - а в кабинете у вас кто остался? Нина?

"Чего это он крутит? Неужели пронюхал?"- заподозрил неладное Моисей Архипович, и недаром! Пронюхать Адольфу Митрофановичу Баранову было чем. Инструмент для этой работы занимал у него на лице добрых пятьдесят процентов и, чего скрывать, не относился к предметам гордости хозяина, однако исправно служил мощной консолью для очков с соразмерными габаритами. А переносным "пронюхать" занимался почти весь коллектив первой государственной поликлиники района. Поликлиника была не только первой в районе, но и единственным и, пожалуй, самым любимым местом лечения жителей. О неизбежном конце этой монополии возглашали со стены районного торгового центра торжественные обещания: "Социальная программа..." Такие же обещания были провозглашены и с одной половины афиши у кинотеатра. В конце текста программы стоял восклицательный знак, только он был на магазине смыт дождем, а на афише - выцвел от времени.

- Нет, Нины сегодня не будет... приболела, знаете.

- Да-а!? Сапожник без сапог... без сапожек, говорю, сапожник-то, - покачал головой Адольф Митрофанович, аж зайчики света метнулись от темных линз, наперегонки врезались в элегантную преграду на глазах у Моисея Архиповича и там рассеянно и тихонько пропали.

- Ну что ж, говорите, что знаете.

- Я знаю все. Но, честно говоря, не очень верю... Мы ж в двадцатом веке.

- Именно, в двадцатом! - Моисей Архипович оглянулся на дверь, перешел на шепот. - Вы правы, мне нужен грамотный помощник, только вы - неуч и плут, - он дал словам переработаться в желчь внутри у собеседника, а когда ее там накопилось сколько надо, продолжал. - Вы опытный организатор, Мне годится такой компаньон. Слушайте, начну с того, что и вам понятно. - Ну, потрудитесь, потрудитесь!

- Что нужно, чтобы лечить больных?

- Лекарство, но я не претендую на истину в конечной инстанции, - оттенил свое владение диалектикой Баранов.

- А чтобы вылечивать?

Главврач наглецов не любил. Он умел ставить их на место. Для этого им применялся один элегантный и безотказный способ - блеск эрудиции. На этот раз она засверкала, как рефлектор на лбу у коллеги из лор-отделения, исполнила затейливейшее путешествие по стране и за рубеж, где постепенно и потухла, обнаружив дырку в самом центре зеркальца.

- Буржуи уже давно применяют лазер. До чего дошли, злодеи! оперируют даже в рядовых больницах. А мы? Я столько лет выбиваю новые кушетки...- Баранов толкнул языком грустный и одинокий зуб в черной шапке порчи - тот откликнулся и начал совершать свободные колебания.

Моисей Архипович дождался их затухания:

- Не-е-т, врач нужен.

Рот у Адольфа Митрофановича самостоятельно открылся. Шиллинг ехиднейшей улыбкой сопроводил свое восхищение портретом главврача: его и бывалый антрополог в эту минуту обязательно бы спутал с рожей безграмотного кроманьенца, только очки обозначали в Адольфе Митрофановиче интеллигентного человека.

- Вы что, желторотик и молокосос, смеяться надо мной... Да я вас, скотина...- обиженный главврач вполне членораздельно прибавил новые опровержения поспешному выводу.

- Что ты можешь, дубина?..

Округлое пресс-папье с промокашкой снизу, хлопая, как вертолет, пронеслось мимо уха Моисея Архиповича и родило мелодичный звон, угодив в стекло в шкафу напротив. У дубины от усердия упали очки. Слезы злости испортили очертания предметов: они стали неясными и размножились.

Когда резкость возвратилась, предметов уже не было. Вместо них горели синим два огромных зрачка.

- Вы колдун? - еще успел слабо спросить Адольф Митрофанович, и язык у него отнялся. Потом пропали и слова, и чувство страха, и все остальное. Темень. Темнота...

...Вспышка чудовищной боли в челюстях вспорола темноту. Баранов очнулся с желанием сказать: "Я вас, гадина, уволю", но вместо этого сильно кашлянул, мотнул головой и больно укусил себе язык.

- К-к-то в-в-ы? - колотил зубами Адольф Митрофанович.

Моисей Архипович поднес ватку. Нашатырь саданул в обмякший мозг.

- Очнулся? Подойди к зеркалу, иди, не бойся. Теперь открой рот.

- А-а-а! - без разрешения сказал Баранов и, не веря глазам, больно тяпнул себя за палец совершенно новенькими зубами. С непривычки к чудесам голова у него снова пошла кругом. Моисей Архипович усадил беднягу в кресло.

- Палец забинтуй.

Оказалось, что главврач этого не умеет.

- На себе не получается, - прошептал он, с ужасным восторгом прикасаясь то к верхнему ряду зубов, то к нижнему, - один, два, три...

- Все тридцать два. Не беспокоят?

- Не-ет! Как вам удалось? Кто вы?

- Колдун. Не верите? Правильно. Колдунов не бывает. Любое явление имеет свою причину и объяснение. То, что было с вами, названия пока не получило...- Моисей Архипович опять перешел на "вы", чем вызвал в собеседнике заметное успокоение и удовольствие. - Да дело ведь не в названии. Дело в том, что я сделал величайшее открытие.

Теперь мало кто понимает латынь. К тому же она, если не в ходу быстро забывается, так сказать, repetitio est mater studiorum?. Адольф Митрофанович же составлял исключение. Он всегда с элементами латыни объяснял пациентам, как надо изгонять хворь, и выписывал рецепт безотказного лекарства уверенно и размашисто: viburnum opulus, Rubus idajus, Thea**.

- Главное - пропотеть. Пропотерь, знаете так! - он показывал сжатый кулак. Многие выздоравливали.

Знал латынь и Шиллинг, но почему-то не захотел на ней изъясняться, предпочтя обойтись минимумом загадочной терминологии, но совсем не обошелся.

- Давайте я, - Моисей Архипович блестяще справился с бинтом: через мгновение прокушенный палец стал куколкой, - не давит?.. Теперь слушайте.

Шиллинг начал неторопливый рассказ.

- Вы не замечали, что странное чувство овладевает человеком, когда он ясной ночью глядит на небо? Конечно, замечали... Я часто смотрю в небо по ночам. Думается, знаете. И меня всегда восхищала, нет, дурманила! не тайна бездны, не созвездия с чудаковатыми названиями, а сила человеческого мозга... Ведь, ежели мозг вмещает в себя всю вселенную с этими парсеками, альфа, бета-величинами, "черными дырами", то он - самое грандиозное, что есть в мире.

Адольф Митрофанович одобрительно и с понятием кивнул, хотя он никак не мог догадаться, где это в мозгу, да еще и с какими-то дырами помещается столько всего. И пока новые зубы занимали его значительно больше. Он шевелил по привычке шатать зуб все новые поочередно, а они не шевелились. Упражнения эти очень скоро привели к красной мозоли на языке. Баранов стал тогда слушать внимательнее.

-...отличается от животного. Только разум может поднять человека в воздух... Вся сила человека в его мозге. Это прописная истина, все ее знают. Не будет открытием и то, что чем больше человек знает, чем больше он занимается наукой, тем чаще он бывает нездоровым и слабым физически. Баранов опять встрепенулся.

- Ясное дело. Ему же времени не хватает на физкультуру. Hypodynamia* обязательно приводит к ischahima** , э-этим, запорам,-почему-то по-русски вспомнил он и засмущался, будто сам имел весь букетик одновременно.

- Вот, вот, и я так думал до недавнего времени. Точнее, до позавчерашнего вечера. Вздор! все хандрозы, слабость мышц, obstipatio*, - наклонив голову, понимающе улыбнулся Шиллинг, - не следствие малой подвижности, по крайней мере, у людей науки. У них это следствие огромного расхода энергии мозга или, точнее, малая ее трата на физическое состояние. Если же суметь освободить всю энергию и не расходовать ее по множеству мелких, так сказать, назначений, а направить ее в короткий промежуток времени на какую-то конкретную задачу, например, выращивание новых зубов, волос, там... изменение размеров какого-либо органа, на збавление организма от опухолей и т. д., то можно вылечить практически все!

Адольфу Митрофановичу особенно понравилось про орган. Он с некоторой задумчивостью и с сомнением потрогал себя за нос.

- Пожалуй, сильно заметно будет...

- Что заметно? А-а...- догадался Моисей Архипович, - Нет, на сегодня хватит. Нельзя... так вот. Самое смешное, что я психиатр, а нервные и "душевные" заболевания этим методом лечить, похоже, не смогу.

- Почему? Ведь их и так лечат.

- Не знаю. Я разработал метод, основанный на предварительном сильном возбуждении и раздражении пациента, так что простите за оскорбления... методика пока, конечно, не без издержек...- осторожно покосился на шкаф Шиллинг. - Плохо, что мозг должен некоторое время отдыхать, хотя резервов незадействованной энергии очень и очень много. Вот, собственно, и все. А теперь главное: предлагаю поработать вместе. Через недельку и поговорим. Нужна ваша светлая голова, - Моисей Архипович как-то особенно и обидно выговорил слово "светлая". Адольф Митрофанович отнес это к маленькой и круглой плеши на затылке и с надеждой не обиделся.

Два врача одновременно сбежали с крыльца поликлиники на дорожку и были мгновенно проглочены прохладной темнотой августовской ночи.

 

5

 

Вторую ночь раскопок Семен Савельевич встретил в каторжной работе. Дело неспешно продвигалось. Арктур с компанией таких же бездельников с любопытством заглядывал в котлован, который полегонечку углублялся.

"Сколько же я здесь провожусь? - спрашивал себя Семен Савельевич, - неизвестно, есть там что или пусто... Какой-то странный курган..."

Он присел отдохнуть, освободил фонарь на песчаном дне от скопившихся вокруг него горкой осыпавшихся песчинок, поставил фонарь на место, и вдруг услышал отчетливый стук фонаря по дереву... Семен Савельевич встрепенулся и резко вскочил... Х-р-р-у-п-п! Ночь огласилась диким воплем, и эхо прокатилось по ночной степи и навело жуть на проснувшихся и бодрствовавших степных жильцов...

Шарахнулись в сторону перепуганные звезды, осветив своим мерцанием провал в древней могиле. Там уже затих Семен Савельевич. Он был зажат чем-то вокруг груди, одна только голова возвышалась над песком и думала: "Ну вот и могилу себе приготовил. Эх, идиот! Не выбраться ни за что... чертов капкан... западня... пусто... пошевелить не могу... держит кто..."

Кто-то снизу ослабил захват. Бедному Семену Савельевичу показалось, будто две живые руки ощупывают его, похлопывают, подбираются к груди.

- А-а...- начал Фазаратов, но не услышал себя, мрак обморока избавил его от продолжения ужаса...

... Семен Савельевич лежал на утоптанном глиняном полу рядом с зажженным фонарем. Он простонал, сел и ощупал себя... Сквозь свист в уши долетел звук, похожий на леденящий вой волчицы в морозное полнолуние. Семен Савельевич убедился, что он в основном цел, открыл глаза и повернул голову в сторону таинственного звука.

- Черт, темно, как в могиле...Эге-е!... - Семен Савельевич потянулся было к рукояти кинжала на поясе, но вспомнил, что в его положении смешон даже пистолет. Ужас! Рука на полдороге замерла, легла на фонарь. Семен Савельевич вскинул фонарь над головой, свет моментально отбросил клочья темноты - вместе с ними кто-то метнулся от фонаря. Вой прекратился.

Семен Савельевич вскочил, хотел свободной рукой схватить кинжал - только ножны остались на ремне. Кинжал пропал.

- Кто здесь? Выходи!

Снова послышался тихий, но уже не вой, а печальный напев. Темень стала реже. Голубой свет, как в предрассветный час, сделал лишним электричество.

Как-то незаметно Семен Савельевич перестал бояться. Он разобрал в зыбком освещении в глубине пещеры нечто вроде старинной фортеции из вертикальных в обхват толщиной бревен.

- Зачем она здесь!? Однако свет идет из-за этого... и звук.

- Ти-и-и-у-и-и, - дикая музыка неведомого певца пленила.

Семен Савельевич приблизился к стене, нашел в ней небольшую дверцу. Она не была запертой, но держалась непонятно каким способом. Семен Савельевич в способе разбираться не захотел, толкнул дверь. Она мягко пошла внутрь.

- Faser rat, stop!- дверь выпустила поломанное почему-то обращение и Семен Савельевич подскочил на месте. Еще бы! Услышать в чужой могиле свою фамилию... Семен Савельевич от ужаса накрепко зажмурился.

Фамилия, как и слово "стоп", звучит на всех языках приблизительно одинаково. Только следующая фраза помогла Семену Савельевичу выйти из неведения.

- Открой глаза! - на скверном латинском приказала дверь.

Какой бы дурной не показалась благородная латынь изысканному слуху, она сделала свое дело. Семен Савельевич открыл глаза, а вслед за ними и рот... Распахнутая дверь показала просторное помещение с таинственным светом внутри. Вообще там было много чего непонятного, но все загадочные предметы Семен Савельевич разглядел позже. В могиле кто-то ... жил.

Этот обитатель сидел на ковре спиной к выходу. Дым, зависший над ним облачком, выдавал в существе склонность к вредной привычке: ну, раз курит, значит...

- Человек ты или дух? - набрался храбрости Семен Савельевич, решивший, что он на том свете и ему придется здесь привыкать.

- Я не знаю, кто я, - существо повернулось неспеша к Семену Савельевичу и оказалось ... скифским вождем. Вождь крутил в руках кинжал Семена Савельевича с очень расстроенным видом. - Этот акинак* позорит воина, - пробурчал скиф.

Семен Савельевич ободрился началом разговора, а, ободрившись, начал искать способ его продолжения. "Надо задавать вопросы! - созрел спасительный план.

- Почему? Нормальный кинжал...

- Акинак без красоты - не оружие, - латынь скифа отдавала чудным акцентом. Вождь погладил пальцами лезвие у рукояти и обнаружил там девятизначный номер кинжала. - Плохой узор! Взмах! кинжал завертелся... зн-зн-зн. Взгляд Семена Савельевича с трудом успел проводить клинок, через мгновение дрожавший в бревне прямо над его головою.

"Пожалуй, не достать, высоковато",- прикинул Фазаратов. Семен Савельевич еще не разобрался, что произошло, но к нему явилась и очень ему понравилась мысль, что он пока еще, слава богу, не новосел, а только гость царства теней. Скиф своим вопросом помог этой мысли.

- Кто ты? Зачем здесь?

- Я археолог... случайно...- вор замолчал. Он увидел поднявшиеся к нему два пустых зрачка. Зрачки начали расти, слились в один, поползли в стороны, съели вождя, стены сруба - перед Семеном Савельевичем сомкнулся мрак.

- Я вор! Вождь, я пришел за сокровищами, не уходи! - Семен Савельевич почему-то отчаянно закричал. Мрак так же внезапно отступил, снова показал сидящего скифа. - Вождь! я никогда больше не продам сокровища могил, но я ... я просто не могу без них! Я задыхаюсь без древних ценностей...

- Хорошо, ты получишь все. Я узнал тебя. Ты тот, о ком говорила прародительница Апи. Слушай.

 

*

 

- Все началось еще тогда, когда я на всех торжествах моего племени сидел на пиру и не пил еще вина среди таких же юнцов, не испробовавших вкуса вражеской крови. И, клянусь Папаем, нет мучительней казни, чем видеть, как обносят тебя расторопные виночерпии, как презрительно усмехаются гордые молодые скифянки!

Так было и тогда. Пир шумел. И только ветер от реки приносил прохладу горевшему стыдом моему лицу. Я не знал, куда спрятать свои гладкие щеки!

Суетились виночерпии, разносили вино для увенчанных шрамами на обветренных лицах воинов-богатырей. Богатыри пили вино и похвалялись своими подвигами. Не было ни одного, кто бы не рассказал о том, как он один отправил в Тартар целое вражеское войско или как расправился с великаном, ростом с гору. Один даже рассказал, что затупил свой акинак, пытаясь снять кожу с руки - такая толстая кожа была у того великана! В доказательство он выдернул свой акинак и показал зазубрины.

Но вдруг тихо сделалось в нашем стане. В круг вышел страшный старик. Это был великий колдун, будто бы потомок чернокнижника Липоксая.

- Нет в нашем народе человека старше меня! - сказал он своим жутким голосом. - Я скоро умру. И вот мое последнее желание: пусть конь мой останется с вами, пусть он достанется тому из юношей, кто завтра на рассвете пошлет свою стрелу дальше других. Знайте: только этот скакун может догнать белую с черной гривой кобылицу, ту, что пасется далеко отсюда в восточных степях. Говорят, что тому, кто трижды хлестнет кобылицу нагайкой на всем скаку, будет служить сама Кибела!

С этими словами старый колдун поднял руку, свистнул. В ответ на его зов заржал и, будто из воздуха выткался, явился огненный жеребец. Никто не видел раньше этого скакуна. И не только у нас, отроков загорелись алчные очи!

Всю ночь я не мог заснуть, всю ночь я смотрел на звезды, подложив под голову деревянный горит* и умолял Кибелу помочь моей стреле одолеть назначенное расстояние. Всю ночь я просил Папая наслать ветер на стрелы моих соперников.

И боги услышали меня! Взвизгнули тетивой луки, высоко взвилась моя стрела, ветер подхватил ее - всем наконечником вошла стрела в дерево на вершине кургана. Стрелы же моих соперников не достигли даже его подножия!

Так получил я огненного скакуна. Целый день я ни на шаг не отходил от моего жеребца, а ночью не сомкнул глаз. Наконец, уже под утро я задумал бежать из своего племени, чтобы найти в степях Белоснежную кобылицу. Глупый юнец! Я не знал тогда, как может

отомстить смертному разгневанная Кибела.

Тихо оседлал я скакуна, привязал к седлу бурдюк с кумысом, из пищи взял лишь иппаку** в надежде охотой добывать себе в пути дичь на пропитание. Тайком у спящих воинов взял я себе железный щит и железный акинак, украл нагайку у старого колдуна - самую длинную в нашем племени. Лук же я оставил свой.

Вскочил на Огненного и тихим шагом подъехал сначала к матери, потом к молоденькой скифянке. Все спали. Я не знал тогда, что не увижу больше ни лица красавицы, ни лица матери, ни родные могилы...

Медленно отъехал я от шатров, оглянулся - сжалось сердце, и в горечи ожег я жеребца украденной нагайкой. Взвился скакун, как стрела устремился в сторону восточной зари. Высоко взметнулся обиженный жеребец да так и остался в воздухе, поскакал, опираясь на облака! День быстро кончился. Стемнело, и страшно сделалось мне. Но и скакун мой утомился, опустился на землю.

Я огляделся. Чужая, темная степь окружала меня. Измученный, я уснул в седле.

Утром я увидел, что Огненный опустился на берегу реки, такой же могучей, как и та, что течет среди земель моего народа. Степь простиралась от реки во все стороны и насколько хватало силы глаз. Где я оказался? куда занес меня мой скакун? где, в какой стороне теперь мой народ? Ужас обуял меня. Я в первый раз укорил себя за столь безумный поступок.

Долгие дни и ночи кружили мы с Огненным по степи. Ни разу не встретили мы никакого народа. Наконец, путь преградила новая река, такая же, как осталась за спиной. Я шагом поехал в ту сторону, куда текла вода. Сколько зверей напугал я у водопоя!

И вот однажды я услышал топот множества копыт. Будто пыльный вихрь пронеслось мимо перепуганное оленье стадо. Я приготовился к встрече с волками. Огненный захрапел, заржал, взвился на дыбы. Я увидел Белоснежную!

Красавица-кобылица, белая, как молоко, с гривой как ночь, стояла на высоком холме, прядала ушами и, раздувая ноздри, смотрела в мою сторону. Огненный завертелся, снова заржал, кобылица ответила и пошла рысью, только комья земли полетели на зеленую траву.

Нет, не зря я родился скифом! Загорелась душа, второй раз отведал Огненный силу моей нагайки. Это была скачка! Белоснежная шла ровным бегом далеко впереди, но и Огненный не отставал. Не соврал колдун! Снова ожег я жеребца плетью, он соколом взмыл в небо, соколом упал на добычу. Уже у земли я со свистом опустил нагайку на белую спину... Могучее ржание огласило степь. Ураган пошел по соснам на берегу, вырывал деревья с корнем, бросал их на середину реки. Одним прыжком ушла Белоснежная. Огненный остановился, он больше не боялся моей нагайки.

Наутро все повторилось. Белоснежная, дразня, опять появилась на холме. И снова лишь к концу дня моя нагайка опустилась на ее спину... Гром ударил, огонь упал с неба, загорелась степь, Огненный снова стал, ушла кобылица.

Но и в третий раз она появилась. Я пустился в последнюю погоню. Три раза ночь сменила день и день сменил ночь. На рассвете четвертого дня я увидел, как остановила свой бег Белоснежная: впереди нее могучая река слилась вместе с такой же могучей. Кобылица была в западне. Но и мой конь стал от Белоснежной на расстоянии одного своего прыжка. Я взмахнул плетью, ударил по земле - Огненный пал на колени. Ударил еще - упал жеребец. Больше он уже не поднимался. В ярости хлестал я издыхающего жеребца и лопнула проклятая колдунова плеть, разорвалась на мелкие клочки.

Завыл я тогда от злобы, выхватил стрелу из горита, в пальцы врезалась натянутая тетива - засвистела каленая стрела. Точно во сне я увидел, как настигла она белоснежную кобылицу, как взметнулась та в последний раз и еще живая рухнула с крутого берега...

Потемнело небо. Тучи нашли на него со всех сторон и закрыли свет. Шелест и гул разнесся по воздуху. Я увидел: не тучи то были, то были несметные стаи чудищ-грифонов. Они налетали со всех сторон и опускались вокруг меня тесным кругом. Сверкали хищные их глаза, клекотали страшные клювы. Жуткую же смерть послали мне боги!..

Вдруг змеиное шипение раздалось, грифоны задрожали и замерли на месте, так близко от меня, что некоторые были уже готовы растерзать меня своими клювами.

- Постой, Кибела! Оставь его, - раздался надо мной громкий голос, - оставь!

Грифоны попятились, отступили. Поднять голову я не посмел: сама Кибела пришла казнить меня! казнить, а не служить мне, как говорил проклятый колдун. Будто корсаки захохотали кругом.

- Но он заслужил эту казнь, Апи! Он мой. Не мешай мне.

- Нет, Кибела, убери свое войско. Оставь ему жизнь. Но пусть он проведет ее один в могиле, и пусть не дано ему будет лишить себя жизни. Пусть душа его тогда предстанет пред очи свирепого Нии, когда нарушит покой его могилы страшный грешник.

- Будь по-твоему, Апи. Для веселья же я оставлю ему свое золотое зеркальце.

Захохотало все вокруг, вихрь поднялся и унес грифонов. Я решился, наконец, поднять свой взор. Я увидел, как сверкнуло в небе и упало рядом со мной зеркало Кибелы.

Я посмотрел в него: старый-старый колдун, что надоумил меняна мой ужасный поход, глянул оттуда. Силы оставили меня. Очнулся я уже в этом склепе.

Вот это зеркало.

Семен Савельевич увидел золотую овальную пластину, обрамленную змеями и драконами. Скиф протягивал ее ему. Но только Фазаратов притронулся к золоту - исчез скиф, пропал, будто и не существовал вовсе.

 

6

 

Семен Савельевич пошевелил ноздрями, чихнул и очнулся. Отважный муравей, вызвавший чох, маленьким кубарем отлетел в сторону, где с возмущением начал обсыхать в первом свете нового дня. Вставало солнце. Косым лучом солнце пощекотало Семена Савельевича, он, мотнув головой, чихнул еще два раза. "Надо же, опять насморк", - грустно отметила голова. Она сиротливо торчала над песком и была похожа со стороны затылка на крупный подосиновик или боровик.

Со стороны лица картина была куда менее естественной. В живой и в неживой природе невозможно подобрать аналог выражению человеческого страдания. Семен Савельевич страдал. Он по-прежнему был стиснут дырой провала, а его безучастная душа не желала засветить взгляд пленника даже слабенькой искрой надежды, но нога нашла вдруг опору, грудь вытолкнула воздух, древняя могила разжала объятья...

Тысячами радуг разлилось в росе отдохнувшее ночью солнце, и теперь оно величественно восходило к зениту. Провожая его в путь, гасли звездочки росы и, когда солнце достигло своего трона, умытая степь приветствовала властелина шелестом просохшей полыни. Все ожило, начало свистеть, жужжать, стрекотать...

"Что это я рот разинул!"- опомнился Семен Савельевич. Он огляделся. Зрелище было жалким. В беспорядке валялись всякие предметы, принадлежавшие ему и, о боже! Семен Савельевич не смог отыскать в котлованчике даже намека на недавние события. Провал исчез. Наспех собравшись, Семен Савельевич вскочил на велосипед и пустился во весь дух прочь от проклятого места. Он так торопился, что не заметил у себя на поясе на месте пропавшего кинжала какой-то кожаный футлярчик.

К вечеру ему удалось добраться до какого-то села. Он смешался с малолетними ковбоями, поистине цирковыми трюками на верных велосипедах заставлявшими упрямую скотину забыть про запретные лакомства на общественных полях.

Наглотавшись кислой пыли, поднятой вернувшимся с пастбища деревенским стадом, Семен Савельевич успокоился и даже начал размышлять про коров, примерно следующим образом: "Как все-таки жизнь коровы похожа на нашу. Вот встает эта Зорька утром и отправляется, бедняжка, на службу, пасется, пасется на жаре, под дождем... Потом ее доят, доят, а состарится - на колбасу". Коровы и не подозревали, что их стадо внушило Семену Савельевичу такие гуманные ассоциации. "Прут, прямо как с завода после смены".

Фазаратов пустился в размышления о единстве мира человека с миром животных и не заметил, как вслед за одной пестрой скотиной очутился возле чьей-то ограды. Чья это ограда, догадаться было нетрудно. Корова по-хозяйски заревела, где-то в глубине двора послышалось ворчливое женское: "Октябрина пришла, иди загоняй". У ограды возник хозяин коровы и председатель колхоза "Победим" товарищ Трофимов. Председатель с подозрением посмотрел на чужака и на его странный велосипед с двумя ящиками, открыл ворота и впустил Октябрину.

Октябрина первым делом сунула морду в корыто с зерном, насмерть перепугав окружавших его на законном основании отборных леггорнов, нахально фыркнула и игриво, как какая-нибудь легкомысленная телка, взбрыкнула ногами. Корыто опрокинулось, а куры разлетелись.

- Ну, пошла! - Октябрина получила воспитательный удар палкой, степенно пыхтя и мотая хвостом, проследовала на место. Там в кормушке ее ждал обильный и вкуснейший ужин.

Товарищ Трофимов оказался удивительно примерным хозяином. Добрый пятистенник был первым в деревне особняком усадебного типа, оборудованным всеми известными председателю удобствами. Вообще образ жизни товарища Трофимова служил прекрасным маяком для обозначения курса. Крепкий хозяин!

- Здравствуйте, вы ко мне?

- Похоже, к вам, - тихо ответил Фазаратов.

- Ну, заходите.

Семен Савельевич зашел.

- Подождите пока здесь. Пойду корову напою, - указал на скамейку под березой председатель и крикнул жене, - Маша, а у нас гости!

"У тебя каждый день гости... ни днем ни ночью..."- пробурчала Маша, вышла из огорода с беременем какой-то травы и не удостоила Семена Савельевича никаким знаком внимания.

Через полчаса председатель освободился от крестьянской работы, а Маша хмуро и сосредоточенно дергала Октябрину за соски.

Семен Савельевич нашел нужным представиться:

- Археолог. Фазаратов Семен Савельевич.

Председатель почему-то полагал, что его знают все и, поправив на носу темные очки, сразу перешел к делу.

- К нам-то зачем?

- Проездом. Простите, как вас зовут?

- Трофимов, Петр Гаврилович. Председатель колхоза.

- Понимаете, Петр Гаврилович, со мной приключился странный и ужасный случай, - начал Семен Савельевич, но потом вдруг вообразил, что произойдет, если рассказать и замолчал.

- Что такое?

- Сломался велосипед... Ночевать в степи не могу - насморк. - Семен Савельевич кстати и натурально чихнул.

- Так переночуете у меня... Я сейчас.

Председатель открыл ворота и впустил самосвал. Самосвал задрал кузов над специальной емкостью и из него посыпался какой-то новый гостинец для Октябрины.

В селе ужинают поздно. За ужином хозяйка подобрела, глядя как проголодавшийся Фазаратов уплетает все, что она приготовила. Ужин состоял из салата. И, понятное дело, за знакомство не обошлось без выпивки.

- Армяне у нас тут кошару строили. Из Армении, - пояснил председатель, наливая по добрых полстакана отборного армянского коньяку.

- Эх, не пойму чего в нем такого, что дорогой такой, - раскраснелась Маша и наколола на вилку кружок от помидора, который неловко крутнулся на зубцах и моментально сполз по ручке.

- Семен, расскажи про твою работу, - обнял гостя товарищ Трофимов, - а то мой шалопай на тот год школу заканчивает. Может, его археологом сделать?

- Сын что, историю любит?

- Лентяй он! - почему-то обозлился председатель.

- Что ж ты так про родного сына! Учителя вон хвалят, особенно по физике, - тут же вмешалась Маша.

- Да хвалят, хвалят...

- Где он сейчас?

- В гости сорвался. Я ведь сюда недавно переведен, а он отвыкнуть не может. Поехал к друзьям в соседний колхоз, а может, к девке...- сообщил Петр Гаврилович и потянулся к "Отборному", но рука вместо бутылки нашла на столе пустое место.

- И когда ты успеваешь? Тебе бы в цирк фокусником или воровать, - обиделся на жену товарищ Трофимов, в сердцах противно скрипнул вилкой по эмали, вылавливая оставшиеся помидоры в золотистом соке, и выловил все.

- Подрезать еще? - с готовностью предложила Маша.

- Нет, спасибо, - вяло ответил Фазаратов. Последнее слово хозяина произвело на него нехорошее воздействие. Он с трудом сохранял заинтересованный вид во время увлеченного рассказа председателя о будущем сына-шалопая.

-...у нас есть свой государственный университет в городе...- долетело до Фазаратова, и он опять погрузился в тягостные и неотвязные размышления.

"Всю жизнь вру. Вор я, а не археолог..."

-...юристом! - ворвалось словечко и клином застряло в голове у Семена Савельевича.

- Сема, да ты совсем уснул. Давай, мать, стели.

Мать уже давно все сделала и с умилением слушала мужа. Глаза у нее влажно блестели.

Шуршащая простыня приняла измученного и простуженного путника. Семен Савельевич забылся адским сном.

 

*

 

В первую очередь, непонятно как он опять оказался на скифском кургане и почему-то снова с лопатой. Семен Савельевич не узнавал холм - вместо веселой зеленой шевелюры матово и зловеще блестел огромный гранитный череп. Ужасное сходство довершали два зияющих провала на месте глаз, и ввалившийся каменный рот с редкими осколками зубов.

Семен Савельевич подошел к самому краю этой каменной пасти, нагнулся, чтобы заглянуть, заглянул и в смятении отпрянул, но поздно. Из кургана высунулась громадных размеров ручища, сложенная в уверенный шиш, который дал себя рассмотреть, потом расправился, и гигантская пятерня, схватив несчастного начала затягивать Семена Савельевича внутрь каменного склепа. Через мгновение пасть всосала всего Семена Савельевича, только голова оставалась снаружи.

В эту самую секунду Волопас на небе лишился своей первой величины, Арктур вывалился из созвездия, начал чертить непонятные фигуры, тягуче спикировал на месяц. Потом вдруг обе точки приняли огненную форму человека с серпом в руке.

Огненный скиф опустился на курган перед головой Семена Савельевича и наклонился - адским огнем опалило душу несчастного грешника. Семен Савельевич почувствовал духоту, жар и начал стонать. Горящий скиф взмахнул огненным серпом над бедной головою - шипящей молнией сверкнул серп и тут же превратился в огненную нагайку, страшно ударил по земле. Раздался оглушительный удар грома.

Семен Савельевич с облегчением проснулся. На улице бесилась одна из последних гроз того рокового для Семена Савельевича года.

- Фу ты, черт! Приснится же, - Семен Савельевич, только что своевременным пробуждением спасшийся от казни, был ни жив ни мертв. Гроза поминутно искажала молниями и небо, и землю, на мгновение наполняя фантастическими существами затхлый и противный воздух. Летал невыносимый запах короткого замыкания. Где-то вдалеке, там, откуда приехал Семен Савельевич, грандиозным фейерверком полосонуло небо. Тр-р-р-а-х-х - раскат грома отдался стрельбой взбесившихся дверей, звоном поломавшихся стекол, затрещали поваленные деревья - налетел шквал степного урагана.

Ветер отчаянно бросился на тучи, расчистил небо перед Семеном Савельевичем. Из ясной бездны на землю глянул печальный Волопас. Арктура среди братьев не было.

 

7

 

Утром Семен Савельевич был найден Петром Гавриловичем лежащим на крыльце.

- Сема, вставай, ты что? - мощными оплеухами председатель пытался оживить гостя, но ничего не выходило.

- Маша, Семен, похоже, вчера перебрал.

- Да с чего там.

- С чего, с чего... Видишь - городской, больной, с дороги. Ну где ты там?! Давай, беги к Гале, может укол какой...

- Тебе бы укол, в одно место! Лишь бы нажраться...

Маша вместо того, чтобы рысью побежать к фельдшерице Гале, вышла с эмалированной кружкой, привычно набрала в рот воды. Свободная рука ее отодвинула без особого труда перепуганного и еще больше беспомощного, чем Семен Савельевич, мужа, подняла поникшую голову... Тьпфу!

- Ох! - шевельнулась голова, и тут же для верности вторым "тьпфу" получила дополнительную порцию лечебного орошения.

Румянец заиграл на щеках...

- Отходит!..

- Вождь,.. прости, - простонал воскресший. Красные веки шевелились - дрожал раскаленный белый свет.

- Сема, ну какой я к черту вождь? Вождь! надо же, - отвечал польщенный Трофимов.

Человеческий голос помог возвращению.

- Где Арктур? - глаза открылись, неестественно выпучились.

- Какой Арктур? - Маша вдруг почувствовала, как цепенеет от безумного взгляда. - Проигрыватель что ли? В зале стоит.

Спина Фазаратова и правый бок онемели от неподвижности и утреннего холода. По всему телу прошла противная дрожь, застучали зубы.

- Сема, давай, вставай, сейчас баньку затопим, прогреешься. Зачем ты на улицу выходил?

- Арктур... вождь, - бормотал Фазаратов в безутешном отчаянии.

- Петя, а он не припадочный? Или, может, заразный... Смотри, пена. И глаза вылупил. На бешенство похоже. Поди, повертуха какая...

Глаза послали такой глубокий страдальческий взгляд, что женщина замолчала. Через полчаса баня уже дымилась.

Семен Савельевич, напоенный Октябрининым молоком, понемногу успокоился и сидел рядом с хозяином на крыльце, но, правда, все в таком же мрачном раздумье.

Было раннее и свежее, почти осеннее утро. Перед самым восходом грозовые тучи все-таки пролились коротким дождем, Дышалось теперь так, как это бывает только ясными зорями в открытых всем ветрам степных селениях.

- Эх, Сема, чуешь, как осенью пахнет! - истомно разведя руки и шумно засосав воздух, загрезил председатель. Какое-то оставленное в детстве чувство возникло у него и привело в непривычное теперь уже растревоженное состояние.

Но Сема сидел с убитым видом, который красноречиво сообщал председателю, что его собеседник нисколько не настроен внюхиваться в бередящие председательскую душу демисезонные благовония.

Растревоженная душа успокаиваться ни в какую не желала, но наоборот. Председатель вскочил с места, сбегал в дом и через минуту снова появился на крыльце с громадной зрительной трубою.

- Смотри, Семен, какая у нас тут красотища! Какая красота! - радостно орал председатель, наводя просветленную оптику на степное раздолье и панику на разбуженных деревенских собак.

- Гаврилыч! ты что, очертенел? - удивленный вопрос этот задал подошедший незаметно шофер, тот самый, что вчера снабдил Октябрину коровьим каким-то деликатесом. - Иди, открывай, я там дробленки маленько привез.

Но тут с Петром Гавриловичем что-то приключилось. Он густо покраснел, как школьник-бедокур на педсовете, украдкой посмотрел на Семена Савельевича и невпопад ляпнул:

- Ну и гроза была ночью... У нас тут такие грозы бывают, Семен, так, бывает, саданет - аж половик в трубку скатывает. Правда, Павел?

- Правда, бывают. А бывает так: ночью шарахнет, утром встанешь - холодильник не работает... - ничего не понимая, показал крепкие белые зубы шофер, приготовившись было отпустить новую подробность о здешних грозах. Его перебил Семен Савельевич.

- Слушай, Петр Гаврилович, мне теперь на велосипеде трудно будет... Помоги на станцию доехать. Надо.

- Павел, как там дорога?.. Дождь-то вроде небольшой...

- Да небольшой-то он небольшой, - возразил Павел, - а по солонцам и такого хватит. Разве, к четырехчасовалому обветрит. Ободняет - видно будет.

- Ну, давай, к трем и подъезжай.

В это время веселым концертом застучали по деревне тракторные "пускачи", перекрывая рассветное пение ведущих солистов камерных куриных коллективов. Резкие теноровые стрекотания пусковых двигателей внезапно обрывались и через паузу сменялись на низкие басовые голоса заведенных дизелей. Голоса эти эхом отдавались в излучине степной реки и, ударившись о стену старой тихой забоки, весело и деловито возвращались в просыпающуюся деревню. Механизаторы сматывали на специальные деревянные бобышки сыромятные ремешки с узелком на конце, служившие вместо стартера, и в один голос материли власть за ветхость тракторного парка.

 

*

 

Проводы были недолгими. Семен Савельевич подарил председателю свой велосипед, а тот, растрогавшись, захотел отдать ему свою трубу, походившую размерами на украинскую трембиту. Добрая была труба! Глядеть в нее без специальной трехногой подставки составляло почти богатырское занятие. Она попала к Трофимову каким-то темным способом. Труба имела сильнейший объектив неизвестного производства и такое превосходное увеличение, что с успехом могла служить небольшим астрономическим прибором. Редкими вечерами Петр Гаврилович, подчиняясь смутному чувству, выходил в огород и, расставив штатив, глядел по целым ночам в чистую темноту, чего-то там ища, и ничего там не находя.

Семен Савельевич от трубы отказался, о чем впоследствии ему пришлось пожалеть.

Задумчивый, он подпрыгивал на сиденье в кабине грузовика, хмуро глядя на медленно лезущую под колеса чуть заметную в траве колею. До станции, по словам Павла, было километров тридцать, но шибко не разгонишься.

- Дальше за увалом - кочки и сплошной солонец.

- За каким увалом?

- А вон там, - показал Павел в сторону от реки, по займищу которой шла дорога, - холм одинокий стоит. У нас его увалом называют.

Семена Савельевича нехорошо кольнуло - он узнал место.

-...дорогу. Да только обещают. Ого, гляди, Евдя! - сообщил громко Павел, чем привлек внимание Семена Савельевича к идущей навстречу фигуре с узелком на палке.

Когда машина поравнялась с фигурой, Фазаратов разглядел старуху в черном платке, обутую в разбитые кирзовые сапоги, по которым колотила намокшим в траве краем черная же суконная юбка.

Платок и юбка сливались с такой же черной кофтой, и весь безрадостный наряд старухи делал ее похожей на смиренную богомолку, возвращавшуюся из дальней церкви. Образ ветхой отшельницы разрушали живые, черные глаза, злобно сверкнувшие из-под морщинистого лба.

Павел остановил машину и высунул кудрявую голову.

- С легким паром, бабка Евдя! Чего нового в степи?

- Спасибо, внучок! А чего там нового? - заговорила старуха низким голосом. - Гроза ночью в увал ударила. Кусты пообгорали и аж ямка получилась.

- Ты что на увал лазила? Он же вона где!

- Да шипику посмотреть заглянула, - отвечала бабка Евдя, ошпаривая семена Савельевича взглядом почему-то жутко неприятных ему глаз, и, махнув рукой, продолжила прерванный разговором путь.

- Каждую неделю в райцентр в баню ходит. В колхозе нету казенной. Военная бабка! - начал новую тему Павел. - Она на ликбезе в молодости писать выучилась и теперь строчит жалобы. То то ей не так, то это. Ее и в дом престарелых хотели, так не пошла...

Парень вспомнил что-то и захохотал.

- Раз еду из района, еще молодой, первый год работал... Ага... Идет. "Садись, - говорю, - бабка". Села. Едем. И тут чую, что скрутило по-большому. А как раз поблизости ни кустика - степь! Что делать? Остановился, посадил бабку за руль и говорю, дави, дескать, старуха, на эту штуку, машина, говорю, поломалась, - Павел показал рукой на тормоз, - только не отпускай, говорю. А сам - за машину сзади: мне ж видно - красная лампочка горит!

Павел отсмеялся, замолчал.

Семен Савельевич развеялся лишь при въезде в райцентр. Машина постепенно, как будто перешагнув колесами, перебралась через железнодорожный переезд, нетвердо и боязливо покатила по непривычному для нее асфальту. Проплыли слева высоченные по здешним меркам башни элеватора, остался сзади районный стадион, окруженный серебристыми тополями - единственным видом доступного благоустройства. Бросился в глаза яркой афишей клуб мукомолов, обещая вечером какой-то фильм и танцы.

Короткой остановкой машина поздоровалась с перемигнувшимся с нею трехглазым, гордым своей значимостью - единственным в районе светофором и как-то неожиданно свернула на привокзальную площадь.

Площадь была уставлена грязными от трудной дороги автомобилями. Около них, на перроне, перед вокзалом и на площадке перед соседней автостанцией - всюду ходили, стояли или на чем-то сидели люди в ожидании "четырехчасовалого". От нечего делать они перечитывали призыв на пяти плакатах в виде следующего стихотворения: "Пятилетний план нам Отчизной дан, чтобы уровень жизни нашей повысить! С честью выполнить этот план - от меня, от меня, от меня - от любого из нас зависит!" Плакаты стояли вряд на вкопанных в землю железных ногах, на них были нарисованы масляной краской фигуры тех, от кого зависело выполнение пятилетки. И что замечательно, все до одной фигуры как близнецы походили на первую слева, изображавшую чрезвычайно румяного животновода.

Когда на станции объявили о прибытии поезда, Павел подал руку.

- Ну, давай, Семен, может, когда напишу...

Билет Семену Савельевичу достался очень легко, к тому же - плацкарта. В этих местах редко покупают дорогие билеты, предпочитая какие-нибудь полсуток ехать в общем вагоне.

Посадка прошла успешно. Без приключений "четырехчасовалый" подал гудок и его колеса начали дружный перестук теперь уже и для новых слушателей.

 

8

 

В вагоне с Семеном Савельевичем оказалась развеселая группа туристов, которую не пугала перспектива четырехсуточного пути в раскаленных от дневного зноя изрядно поезженных вагонах.

Семен Савельевич ехал на нижней полке, глядя мимо грязной фирменной занавески на придорожные ландшафты. Бесконечной вереницей вдоль насыпи тянулась через степь череда тополей, кленов, берез, диких яблонь с малюсенькими кислейшими плодами, предназначенная для задержания роскошных, но вредных для дороги, сибирских сугробов. В разрывах этой цепи виднелись поля с созревающей золотистой пшеницей. Ее ровные ряды, словно оформленные гигантским гребнем, рождали в утомленной голове Семена Савельевича мысли о чудесной незнакомке с зеленою лентой в русой косе. Мысли грозили перерасти в галлюцинацию, но, к счастью, ландшафт переменился - начал чернеть чистыми парами, заземлив никчемные грезы раздумьями о правильной агротехнической системе.

- Слышь, сосед, докуда едешь?

Семен Савельевич нехотя ответил полутолстому туристу в спортивных штанах, подчеркивавших, когда турист стоял боком, его любопытное сложение. Профиль фигуры представлял собой почти идеально равнобедренный треугольник с кривым основанием, проведенным сквозь голову и через пятки, а остроту вершине, расположенной на крутом гребне живота, придавали два шарика красного цвета по концам веревочки, державшей штаны. Штаны, безусловно, гармонировали с кроссовками и футболкой с надписью "СССР" на спине. Мужчина был еще довольно молод, однако возраст и спортивные атрибуты осанку не исправляли.

- В шахматы играешь? - обрадовался совпадению конечных пунктов и начал вступать в контакт турист.

- Плохо.

- Да все мы плохо. Давай попробуем. Кстати, Вова, - протянул руку турист. Семен Савельевич принужденно представился, рассеяно наблюдая, как ловко расставляет фигуры на магнитной доске его спортивный попутчик.

- Какими будешь?

- Мне все равно.

Неизвестный дебют был разыгран достаточно быстро. А поскольку оба соперника являлись практическими шахматистами, миттельшпиля в партии не случилось - сразу же после дебюта игра перешла в глубокий эндшпиль. Собравшиеся вокруг доски зрители из числа туристов, уже перезнакомившиеся друг с другом (почти все они встретились впервые), стали свидетелями игры в острейшие, но открытые, можно сказать - в искренние, шахматы. Они шумно переживали события черно-белой шахматной жизни, подавая беспрерывно комментирующие реплики.

- Отыгрался конек...

- Не в коней играем!

- Шажок надо!..

Неожиданно для себя Семен Савельевич победил. Однако он не стал использовать право победителя в игре "на высадку" и уступил свое место.

Семен Савельевич пересел на боковую полку. Там смотрел в окно, облокотясь на откидной столик, паренек лет двадцати. В его глазах легко прочитывалось нечто ностальгическое. Короче говоря, на беззаботного туриста парень не походил.

- Чего грустите? - спросил его Семен Савельевич.

- Да нет, ничего.

- Далеко ехать?

- До конца.

- Живете там? - назвал Семен Савельевич свой город.

- Да, уже несколько лет. Удивительный город, а домой тянет.

- Как вас зовут?

- Андреем.

Семен Савельевич назвал себя. Постепенно между ними завязался долгий разговор, какие часто возникают между попутчиками и помогают скоротать долгое дорожное время.

Из разговора выяснилось, что Андрей после архитектурного института работает теперь в том самом учреждении, где между начальниками архитектурных мастерских значится и фамилия Поклонского. И что этот самый Поклонский совсем не архитектор, а неизвестно кто по профессии, но, говоря, "Мы должны быть лидерами и вырабатывать идеологию, пользоваться системным подходом и пр.", он очень ловко компилирует, чем вызывает на удивление большую к себе симпатию со стороны начальства. И благосклонность.

Ну, запальчивость всегда сопутствует молодости. А системный подход - действительно, великая штука. Это ясно любому современному руководителю. Поэтому все отчеты, выполненные лично Поклонским или под его руководством начинались словами "с позиций системного подхода..." Далее следовали самые разнообразные материалы, которые заставляли квалифицировать эти "позиции" как сугубо оборонительные.

- В мастерской творится, черт знает что! - горячо говорил Андрей. - Вот говорят, архитектор - творческая профессия. Творческая, согласен. Но, позвольте, если этот творец живет в уникальнейшем доме и добивается его сноса, затем только, чтобы получить современную благоустроенную квартиру! Творец!!

- А вы что там делаете? - задал странный вопрос Фазаратов. Его по мере приближения ночи начала беспокоить смутная тревога и ему становилось вовсе уже не до разговора. Он все чаще поглядывал через окно на небо, с ужасом ожидая сумерек. Поэтому ответа он и не воспринял. Андрей же, ответив, увидел застывшие глаза собеседника и замолчал.

Волнения Семена Савельевича оказались напрасными, потому что небо загородилось от взглядов плотными облаками, так что звезды в эту ночь оставались невидимыми.

Однако ночь все равно выдалась беспокойной.

 

*

 

Началась она со скандала.

На небольшом полустанке из тех, что отмечаются в расписаниях поездов дальнего следования лишь двухминутной остановкой, "четырехчасовалый" простоял целых пятьдесят две минуты, даже не пробуя отправиться. Дело в том, что в соседний с Семена Савельевича вагон, производил посадку цыганский табор. Вместо перрона вдоль путей была разбросана крупная щебенка. По камням, балансируя как циркачи, согнувшись в три погибели, белозубые цыганки и цыганята перетаскивали из громадной кучи в вагон тяжеленные защитного цвета тюки с каким-то товаром. В открытые окна вагона к оживившимся пассажирам залетали обрывки беседы чуть не плачущего начальника станции с черноволосым бородачом, похоже, главным в таборе. Их смысл сводился к следующему.

Из-за разэтаких бродяг, спекулянтов и подлецов начальнику предстояло потерять месячное жалование. И черт бы побрал всех вас с вашими узлами и другой дребеденью! По вполне понятным причинам разговор приходится передавать посредством косвенной речи.

Что-то буркнул бородач, в тот же момент начальник отошел от него, имея в кармане непонятное успокаивающее средство...

- Ну, держись, теперь начнется!

- Вот черт принес, прости господи!

- Надо двери завинтить, а то не отделаешься... - Где проводник?

- Проводник!

- Проводник!

- Вот люди, грязные, растрепанные, а тут, если даже зубы не почистишь один раз, и то целый день ходишь, как больная! А им - хоть бы что,_ громко сокрушалась стареющая дева-туристка, будто ненароком перевернув названием кверху книгу "Популярно о сексологии", которую она с вызовом целый день читала.

В углу зашевелились две женщины. Из их шепота можно было заключить, что все деньги - в надежном месте. Но само место осталось в тайне.

- Надо принять меры!

Но как бы там ни было, меры принять не успели.

Когда, дав злой гудок, поезд сорвался с места с яростью молодого жеребца, догоняющего игривую кобылицу, отчего в вагонах возникли необыкновенной силы перегрузки и чудовищные колебания, когда неопытные пассажиры могли заниматься только единственным делом - изо всех сил пытались удержаться на своих местах, появились первые гости.

Визит двух цыганок и начался со скандала, в течение которого можно было разобрать лишь растерянное "Да вы что?" и уверенное "Задаток!".

"О, черт бы вас побрал!" - Полутолстый вспомнил, что он был назначен при отъезде старостой группы, поднялся и, хватаясь за что попало в сумасшедшей качке, пробрался к беседовавшим дамам.

- В чем дело?

Нежданная поддержка придала сил, как выяснилось через некоторое время, пострадавшей - той самой чистоплотной, которая бесстыдно читала при народе интимную книгу. Она сбивчиво начала тараторить и многое успела.

-... очки не отдают и деньги, говорят - задаток!

- Сколько? - строго спросил староста.

Его властный голос и надпись на спине крепко озадачили цыганок. Уж очень на начальника похож!

- Шестьдесят...- пробормотала обманутая.

- Правильно, шестьдесят. Только, слышь, она нас сама не поняла. Это задаток, - цыганки начали оправдываться.

- Показать очки!.. Прекрасно. Сколько вы хотели?

- Хм-м...

- Сколько? я вас спрашиваю!

Или милиционер?

- Сколько, сколько, - свирепо прошептала старшая торговка. - Забирай, шлюха!

В почти бесполезном дрожащем освещении закружились пять

красненьких бумажек.

- Я же шестьдесят...

- Да подавись ты, чтоб тебя муж...- последовало такое выражение, что старосте показалось, будто красным вспыхнули даже занавески.

- Ах ты, дрянь! За мои-то деньги...

Не стоит, вероятно, описывать дальнейший ход этого, с позволения сказать, разговора, хотя бы потому, что он составляет совершенно обратное нашему представление о женской благовоспитанности.

Дело кончилось тем, что полутолстый отсчитал семь червонцев и роскошные темные очки стали его собственностью.

Скоро ночь взяла свое. Пассажиры уснули. Пришел откуда-то проводник. А поезд мчался на запад, точно стараясь убежать от летящего за ним с востока пунктуального - из века в век педанта-рассвета.

Семену Савельевичу не спалось. Причин для бессонницы у него было две: страх перед кошмарами, которые, как он понял, теперь не дадут ему скучать одинокими ночами, и разыгравшийся не на шутку, совершенно невообразимый и какой-то плохой насморк. Не было раньше такого. Никогда.

"Капли бы какие! Или мешковину зажечь да понюхать... Мешковину, мешковину..."

Мешковину воспаленные глаза подыскали еще днем. Из нее была сшита сумка у старосты. В сумке лежали помидоры, копченая колбаса, хлеб, шпроты, банка с икрой, что-то еще и бутылка с вином. И высовывался сборник кроссвордов...

- Владимир, а Вова, - увидев, что сосед тоже не спит, - позвал его Семен Савельевич. - Чего не спите?

- Думаю.

Самый бы момент полюбопытствовать предметом его раздумий, но Семен Савельевич недипломатично и бездарно спросил прямо в лоб:

- Видите ли какое дело, отрежьте мне кусочек от вашей сумки. Насморк у меня.

Вова даже рассутулился от такой наглости и вытянулся как покойник. Ну до того похоже, что Семену Савельевичу померещилось, как заострился Вовин нос и вознесся белой часовней над черными кругами симметричной окрестности. Окрестность зловеще сверкнула новенькими защитными очками. У Семена Савельевича с перепугу как-то сразу отложило обе ноздри, но внезапно усопший Вова шевельнулся, сел и, картавя от гнева, сказал:

- В занавеску сморкайся, хам!

- Вы не поняли меня. Способ есть, народный, - заторопился Фазаратов, - мешковину жгут и нюхают от насморка. Помогает.

- Так что, сумку портить что ли?

- А там, где отогнуто... Клочок. Изнутри.

- Изнутри оно-то изнутри, да сумка новая, денег ведь стоит, - посетовал Вова. Ему уснуть мешали как раз сомнения по поводу цены приобретенного им первого трофея.

- Давайте я заплачу. Сколько? - Семен Савельевич был готов на любое условие, даже заплатить за всю сумку вместе с ее содержимым.

- Ладно, зачем ты так? Лучше скажи, где в вашем городе зоологический магазин?

- Я живу рядом...

- О-о! - полутолстый радостно вынул из сумки складень, раскрыл и отхватил в мгновение ока здоровенный кусок отогнутой внутрь бесполезной мешковины.

- На, иди, нюхай, лечись! Я подожду, разговор есть, - староста загадочно преобразился. - Спички дать?

- У меня есть, спасибо.

Семен Савельевич вышел в тамбур.

Когда он возвратился с некоторым облегчением в его состоянии, ему пришлось удивиться Вовиной щедрости. Она проявилась через пышный по вагонным понятиям и описываемым временам, накрытый на две персоны стол. Второй персоной, стало быть, являлся Семен Савельевич.

- Давай, присоединяйся...

Семен Савельевич приглашение принял.

После выпитого теплого и кислого "Ркацители" Вовин язык заработал еще подвижнее. Староста оказался страстным любителем аквариумных рыбок.

- Для чего они тебе? - недоумевал Фазаратов.

- Для науки, - отвечал Вова и было видно, что он говорит неправду, и что рыбки у него служат совсем не научным, а каким-то другим целям.

Семен Савельевич сообщил попутчику свой адрес и сказал, чтобы тот не стеснялся и непременно заходил в гости. Потом уснул безо всяких снов.

Проснулся он поздно. Во время его сна ничего не изменилось в вагоне, если не считать того, что теперь решительно большая часть группы успела обзавестись такими же очками, как у полутолстого старосты.

Другая часть была обругана смуглыми коробейницами с употреблением следующего обширного лексикона: скупердяи, оборванцы, кержаки, идиоты, формалисты, дешевки, вертихвостки, кобели здоровые и кобели дохлые (в зависимости от внешнего вида), жеребцы, мерины, кобылы, старый пень и глухая тетеря. Последнее относилось к почтенной паре, отмечавшей путешествием далеко не первую дату в своей совместной жизни.

Применялись также и другие эпитеты. Андрей, например, произвел на цыганок впечатление не вовремя родившегося и был за это удостоен титулом недоноска.

Проводники в торгах не участвовали. Они, должно быть, спали, уверенные в том, что в их вагон до самого конца никаких новых пассажиров не ожидается.

В еде, питье, играх в карты, шахматы и в слова, в бесконечных разговорах и сне на измятых ненавистных простынях проходили остальные трое суток пути. Правда, и они были отмечены некоторыми событиями. Где-то на Урале вышли цыгане; Андрей не спал почти две ночи, боясь пропустить место, откуда начинается Европа, и переезд через величавую Волгу; что произошло с проводниками - они неестественно образцово начали выполнять свои обязанности.

 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

 

9

 

И вот уже замелькали высокие - вровень с полом вагона бетонные настилы перронов, в глубине которых боязливо таились крохотные навесы или наоборот - важно красовались представительные капитальные здания крупных вокзалов. Сменились ландшафты. Деревни потонули в садах, и от них даже сквозь непобедимый запах вагона до пассажиров долетал знойный аромат поспевающих фруктов.

В вагоне установилось веселое оживление.

- Приедем, приедем, не беспокойтесь, - обнадеживали проводники и пересчитывали уже постели, приготавливая вагон к неизменному ритуалу сдачи в конечном пункте. До Города оставалось, по словам знающих пассажиров и, судя по расписанию, куда они успели заглянуть, всего часов шесть, хотя поезд имел все же заметное опоздание из-за цыганской нерасторопности.

На коротких стоянках в окна вагонов постукивали, указывая пассажирам на ведра с яблоками, сливами, на вареную молодую картошку, соблазнительно дымившуюся в мисках, рядом с влажными от рассола малосольными огурчиками с укропом и чесночком. Тут же хвастливо бросались в глаза обольстительные помидоры цвета знойного степного заката перед ветреной погодой.

А на крупных станциях самые поворотливые торговки суматошно проникали в вагоны, между делом подарив проводнику отборную антоновку или "Славу победителям". Проводники смущенно принимали, но их неловкость была напрасной, потому что служебная инструкция все равно про яблоки ни слова не говорила. И вышедших для моциона пассажиров ждало все то же плотское искушение: они попадали в буйную осаду крикливых торговок и, слабо отбиваясь, все равно уступали...

- Бери помидоры, картоплю! Налетай, огурчики!

- Яблуки!

- А они у тебя не червивые? А, тетка?

- Да ты шо? Я ж совесть маю!.. Поганых нема, купляй! - сыпала баба, - добры яблучки, смачны, як не знаю шо! Слухай, одному тебе скажу, - тут совестливая душа шепотом подымала полог над страшной тайной... своей соседки - у нее и картошка сыровата, и огурцы на корню перестояли, и яблоки кислые, и... Неизвестно еще о чем успела бы поведать она, не подними глаза на Семена Савельевича и не встреться с его отчаянным взглядом. А подняв и встретившись, она замолчала. Молча взяла деньги и, когда поезд тронулся, долго еще смотрела ему вслед, потом подошла к соседке и разделила с нею свою небогатую выручку.

А поезд летел размашистой иноходью, словно добрый конь по наезженной дороге, почуяв близкий уже конец утомительного пробега.

Кто предпринимал подобные путешествия, хотя бы в продолжение суток-двух, кто долгое время дожидался желанного события, тот знает, что самыми тягостными и бесконечными для утомленных душ являются именно последние часы. Но промелькнули и они.

Миновав предместья, густо уставленные замысловатыми дачными постройками, невольно наводившими на философские рассуждения о необходимости единства формы и содержания, об архитектурных излишествах, о воровстве и о спекуляции, о "живут же люди!" и о просто "эх!", поезд мягко и медленно пересек довольно обширное пространство новостроек левобережного Города и показался в пролетах стального моста через могучую и славную реку.

Что за зрелище открывалось взору! Что за упоительная картина! Вечернее солнце тихо стало любоваться ею - и червонным пожаром полыхнули купола на церквах дальнего монастыря. Старина легла на его наклоненную колокольню, на крутые горы в изумрудной одежде, на беленые стены с их зелеными крышами и узкими окнами-очами, устремленными кротким взором своим к загадочной реке. Тихо плескался великан под монастырскими холмами, усыпляя чуть слышной песней старых друзей своих... Засыпал монастырь. Засыпал и другой брат его. Меньший, несмело сиял он своими крестами среди мшистых зарослей у подножия холма и на холме, отделенный широкой дорогой от престола великого брата своего... Казалось, что время не коснулось этой земли...Увы! И монастыри больше не монастыри: давно уже не течет в их обителях размеренная жизнь, не возносятся к богу тихие молитвы, не гудят больше монастырские колокола... и богатырь-река не волен теперь: стиснут, окован бетонной кольчугой берегов, опутаны плечи его крепкими тенетами мостов, давит грудь тяжкая кольчуга, и не песню - тихий стон несет усталая волна, и не туман клубится над ее берегами!.. Погаснет солнце, закроют свои очи монастырские стены, остынут жаркие купола... Только нет отдыха реке. Грохочут, гудят по ее берегам краснобокие трамваи, несутся под зажженными лентами мостов, пересекая их дрожащие отражения, неугомонные катера, гремят над рекой поезда и снуют автомобили. Сверкает ночной город, надрывается река... Бедная! Лишь за полночь притихнет понемногу суета и круговерть... Забудется великан... Брезжит рассвет и, затененные в вечерней заре и во мраке ночи, розовеют белоснежные стены на холмах, словно открывают черные очи свои восточному гостю... Встрепенется река...

- Между прочим, не самая большая река, всего тысяча семьсот кубометров в секунду... В среднем, конечно.

- Зато длинная!

- Волга длиннее, а Обь, Енисей! А Амазонка!!

- О чем речь!

Поезд, понятное дело, утра на мосту не дожидался. Он прибыл с двухчасовым опозданием к центральному городскому вокзалу.

Измученные долгой дорогой пассажиры спешили выйти из вагонов, не хотели ждать, толкали друг друга и потели.

На перрон высыпала утомленная, но возбужденная группа туристов, окружила чемоданы. Андрей и Семен Савельевич решили не торопиться и вышли после других. Везде были люди, с упорством

продолжавшие заполнять платформу.

- Товарищи туристы! Проходите за мной к автобусу. Заждались мы вас! - с профессиональным гостеприимством кричала бойкая женщина - встречающая.

Пошли к автобусу. Андрей, услышав, что ему по дороге с группой, попросился к ней подъехать до своего общежития.

Случайно оглянувшись, Андрей встретился взглядом с парой ясных очей. Наверное, он смотрел долго, потому что девушка - обладательница этих глаз улыбнулась и покачала головой. Андрей отвернулся и покраснел.

- Вот этот наш, - показывая на старенький автобус, сообщила встречающая. - Милости просим!

Ехали минут двадцать. Сначала посыпались веселые вопросы, потом все замолчали, рассматривая летевший Город; только изредка раздавались какие-то возгласы.

Андрей выбрал место так, чтобы можно было видеть девушку - гида этой разномастной группы. Ей было лет восемнадцать-двадцать. Невысокого роста, худа, с очень короткой стрижкой, она выглядела совершенным подростком. Огромные умные глаза ее с длиннющими ресницами, высокий лоб, красивый прямой нос и алые губы делали смуглое лицо на редкость прелестным и привлекали внимание. Одета она была в пестро-красную юбку, сквозь которую мелькнули, когда девушка оказалась против света, прекрасной формы ноги... Одно-единственное неестественное украшение было у ней - золотое кольцо-печатка, которое, впрочем, очень шло к ее рукам.

Почувствовав взгляд Андрея, девушка обернулась, посмотрела минутку насмешливо и гордо, так, что холодом взялось в занывшей груди, и отвернулась.

Житейский опыт Андрея был мал, но он понял: девушка знает себе цену, и, давно привыкнув относится к себе как к неудачнику в амурных делах, он подумал, что хорошо бы забыть эту маленькую колдунью.

 

10

 

Утро для Толи началось как и всегда. Он проснулся за два часа до работы, сделал хорошую пробежечку по истомному городу, принял прохладный душ (горячей воды в доме не было, поневоле Толя привык к холодной) и растерся махровым полотенцем. Потом съел завтрак, сварил кофе, вышел с чашечкой на балкон, И сделалось ему так славно, что даже расхотелось идти на работу.

Попивая крепкий кофеек, Толя начал размышлять и радоваться, что желание его начало принимать после недавнего визита Ивана Ивановича в институт, наконец, и черты реальности.

На работу Толя все-таки отправился.

Шумело, как говорится, рабочее утро... О, утренние "часы пик" огромного города! Нет, их не спутаешь с вечерними, когда человеку трудящемуся предоставлен некоторый выбор и он волен прогуляться ли, зайти ли в кафе или пойти в кино... Нет, не спутаешь! Вечерние "пики" мечет уже усталая рука и без той упрямой утренней целенаправленности, которая способна омрачать жизнь целой армии суетящихся и боящихся опоздать пассажиров и пешеходов. Единственная отрада в эти адские утренние часы - газеты, купленные где-нибудь мимоходом и тоже с неизбежной тратой собственных нервов.

Толя, Анатолий Ефимович, никаких "пик" не признавал совершенно. "Это все от русской расхлябанности и бескультурья", - говаривал он, являя пример в рациональном жизненном распорядке. Анатолий Ефимович делал все и всегда с невероятной регулярностью. Поэтому он никогда не стоял в очередях за утренними газетами; он подходил важно к киоску "Союзпечать" ровно в одно и то же время, из киоска с широкою улыбкой протягивалась пачка предназначенных именно для него экземпляров: Пожалуйста, Анатолий Ефимович! Очередь почтительно сторонилась.

Толя сел на метро и раскрыл свежий номер "Труда". Быстро пробежал глазами передовицу и заглянул на последнюю полосу, где обнаружил заметку собственного корреспондента газеты с интригующим заголовком "Неизвестная болезнь?" Анатолий Ефимович высокомерно усмехнулся очередной сенсации, но читать все-таки принялся. Вот эта заметка:

"Вспышка неизвестного заболевания зарегистрирована врачами-психотерапевтами в степной зоне юга Сибири. В больницы поступают пациенты с ярко выраженными психическими расстройствами, которые проявляются через тяжелую депрессию и раздражительность, граничащую с приступами шизофрении.

Необычность заболевания заключается и в том, что оно способно передаваться от больного человека к здоровым, Способ передачи и возбудитель болезни пока не обнаружены."

"Однако, перспективка!" - расстроился Толя и решил не поверить газете. И не поверил бы, но весь вагон почему-то говорил только об этом, подкрепляя силу сухого печатного слова сомнительными подробностями и добавлениями.

Давно и не нами замечено, что общая беда заставляет большинство людей полюбить своих сограждан: каждый рад живому пока человеку. И недаром говорится: "На миру и смерть красна". Только люди бывают самые разные и к тому же статейкой в профсоюзной газете, даже самой смелой статейкой по содержанию, вряд ли возможно заставить читателя возлюбить хотя бы своего сочлена по профсоюзу, не говоря уж о пресловутом ближнем.

- Никак невозможно! Да что вы мне газету-то тычите!? Вы бы еще "Мурзилке" верили!

- Эх, ваши бы слова - да к богу в канцелярию! Но все-таки, как все-таки объяснить, что люди "шизеют" в массовом порядке? - спрашивал сморщенный пенсионер другого сморщенного пенсионера. Оба, вероятно, направлялись в поликлинику или еще куда, где обязательно необходимо им быть и обязательно утром.

- Что значит "шизеют"? Ведь ничего ж не написали, как это происходит. Да они там в Сибири - алкоголики, чтоб вы не сомневались... А то: "новая болезнь"... Известная болезнь!

- Так ведь и раньше пили и там, и тут, - вмешалась в беседу без спросу какая-то неинтеллигентная и плохо воспитанная пассажирка. - И алкоголизм, чтоб вы твердо знали, от больного к здоровому не передается...

-...иначе как через рюмку! - сострил молодой человек, севший на "Университете" и поэтому похожий на студента. Молодой человек имел на куртке значок члена "общества трезвости".

-...остановлены заводы, отменены правила дорожного движения...

- Нет, не двести, а пятьсот тысяч!

- Пятьсо-о-от!?

- Целый город!

- И не один.

- Эх, вот она кара-то господня!

Анатолий Ефимович, выйдя на поверхность, долго еще не мог опомнится от внезапной информации, Потом он сообразил, что сегодня Андрей должен выйти из отпуска, а он вернулся "оттуда"! Почти бегом кинулся Анатолий Ефимович по направлению к институту. От неприятного волнения даже его натренированное утренними пробежками сердце колотило во всех известных медицине местах, приготовленных природой специально для определения пульса.

Чтобы не прослыть мнительным и трусливым, Анатолий Ефимович отдышался, сделав вид, будто он рассматривает рубль на диаграмме, и лишь после некоторого успокоения с замечательно равнодушным видом вошел в рабочую комнату.

Там никаких особенных перемен не произошло. Большинство Толиных коллег по обыкновению опаздывало и еще не появлялось; в пространстве между отодвинутыми от стен шкафами, за ширмой, куда категорически запрещалось попадать мужчинам, кто-то шевелился, шептался и хихикал, должно быть представительницы прекрасной половины "приводили себя в порядок". От их косметических упражнений и процедур в продолжение сорока минут или часа по утрам в комнате летал такой аромат, какой летает обыкновенно в городских салонах красоты, и лак для волос "Прелесть" слегка першил в горле у вошедшего сослуживца.

- Здравствуйте.

Пространство за шкафом ответило.

- И вам того желаем...

Андрея пока не было. На его месте сидел тот самый молодой специалист, который в недавнем крупном разговоре с Поклонским публично взвалил на себя звание "главного строителя". Работа, рутинная работа, черт бы ее взял! по-прежнему не устраивала его, и в последнее время он предпринял что-то похожее на отчаянную забастовку: сидел от звонка до звонка то на своем, то на андреевом стуле и крутил ручку у транзистора √ "антисоветского" приемника, как остроумно он его окрестил. Такое невыгодное для себя наименование приемник получил за то, что он почти также, как и "Маяка" воспроизводил и голоса "врага номер один", "врага номер два" и так далее, по порядку в списке, составленном рукой молодого архитектора. Против каждого "врага" имелся его флаг и вся необходимая информация в метрах и килогерцах.

Иногда по причине помех и шумов приходилось довольствоваться круглосуточной отечественной станцией, которая с недавних пор не уставала поражать своих слушателей изысканностью и новизной: прямой-таки эфир!

- И уж совсем ни в какие ворота не лезет, когда в новые цеха втаскивают оборудование "времен очаковских и покоренья Крыма..."

- Мы будем иметь возможность обстоятельно поговорить по данному вопросу...

- Да-а, погода не балует!

- Минутку, буквально, о делах и трудностях...

- Ну, вероятно, и здесь кто-то виноват? Не все погода...

- Спасибо всем!

- В Москве девять часов!

- Пешехода надо любить, как справедливо говорили Ильф и Петров. Поэтому перейдем к безопасности движения...

Анатолий Ефимович искоса посмотрел на радио, обдумал план и хотел уже простодушно спросить: "Что-нибудь интересное?", как это интересное само возникло из динамика вслед за словом "карантин".

- Но как?! Ведь не известен возбудитель заболевания, не выяснены способы его распространения!

- Пока нами рекомендовано только следующее: запретить въезд на европейскую территорию всем лицам, находящимся за Уралом.

- Но это же не метод! Могут ли хотя бы москвичи быть гарантированы от этой опасности?

- Кто его знает? Скорей всего, опасности, такой опасности, какая начинает мерещиться в связи с преждевременными газетными публикациями, нет. И все же...

- И о погоде в Москве! Сегодня днем...

Нехорошая тишина повисла в мастерской. Вышли из пространства притихшие сотрудницы, зловещими вспышками полыхнули на их бледных щеках нерастертые искусственные румяна. Все думали об одном и том же - так бывает только в дни больших и страшных событий. Даже Анатолий Ефимович, не привыкший покоряться лихим жизненным обстоятельствам. на этот раз хрупко надломился.

- Поищи "врагов", - слабо попросил он, - поищи, может, подробности какие передадут.

- Да помехи...

- А ты на английском или на французском. Поищи!

- На холодильник, на холодильник поставь, - прошептала одна из женщин, всегда робкая, исполнительная и незаменимая старушка, - лучше слышно будет, - сказала она, от расстройства потеряв всякую бдительность и этим совершенно себя рассекретила.

 

 

11

 

А как велик, как красив древний Город!

Только путешественники и влюбленные, удачно укравшие воры и честные отпускники знают то, как беззаботно, как упоительно, как вдохновенно слоняться без дела по его улицам и паркам, болтаться по площадям и глазеть на памятники, стоять в очередях за теплым квасом на пляжах и потеть в душных театрах на спектаклях случайных гастролеров, зачастую прибывших из тех же самых мест, откуда быть может прибыли и сами путешественники... Нега, истома, блаженство овладевают вами, когда вы, обволакиваемый нежной теплотой южнорусской ночи, стоите себе неподвижно, прижимаясь спиной к стволу роскошного каштана и следите, закрыв один глаз, как резной шестипалый лист, пошевеливаемый легоньким ветром, то открывает, то закрывает собою целые миры в темнющем звездном небе...или когда, волнуемый утренней зарей, чуть взбодренный приятным ознобом от дыхания просыпающейся реки, стоите вы под величественным изваянием, сами как истукан, на вершине крутейшей горки и, обомлев от восторга, бормоча про себя "не насытится око зрением" или что-нибудь вроде того, смотрите сквозь заросли в даль, на Город, на реку, на обширный простор левого берега, уставленного разноцветными, но одинаковыми все равно, многоэтажными громадами, кажущимися с горки ненастоящими и нестрашными... или когда вы, пленившись хаотичностью глухих стен, старых, полуразваленных, с как попало разбросанными в них редкими разновеликими окнами, пытаетесь понять, почему их старина изящнее молодости соседних им геометрически правильных новостроек, открываете для себя законы архитектуры, облекая их в кудрявое высказывание: "Эге, вон тот маленький новый дом похож на уродца, на лупоглазого карлика, но старинный, о! он похож на гармоничнейшего лилипута!" "О!"- опять восклицаете вы, сами удивленные стройностью собственной метафоры... И, если только вы способны на все это не в одно лишь свободное время, то вы совершенно бестолковый и старомодный человек, музейная редкость, кисейная барышня, квашня и не получится из вас никакого толку.

Семен Савельевич никогда раньше таким не был. Но в нем после злосчастного последнего похода все переменилось: ночи напролет бедный археолог, прячась от света фонарей и от редких прохожих, стоял под каштаном и отчаянными, ввалившимися глазами искал пропавшую звезду. Вот когда он пожалел об огромной трубе-телескопе! Он не обращал уже внимания ни на усилившийся насморк, ни на голод, он ждал Арктура с упорством настырного кержака, где-нибудь в таежном распадке следящего вороного баргузинского щеголя. В его внешности произошли такие глубокие перемены, каким в короткое время человека подвергнуть может одно лишь гнетущее удручающее переживание: он стал стариком. Небритые его щеки, покрылись сединою, темный волос побелел, мрачно расположились на посеревшем лице извилистые следы тяжкой душевной боли. В остановившихся глазах прочитывалась мука, безжалостно палящая душу, и они страшно горели этим внутренним пожаром, ожиданием и робкой надеждой на облегчение. Голоса Семена Савельевича, если бы он неожиданно заговорил, не узнал бы даже самый близкий его знакомый: хриплый баритон его стал еле слышен и жалок - жуткий осадок оставляют по себе подобные голоса...

Еще одна ночь прошла понапрасну. Семен Савельевич спустился с горки по крутым земляным ступеням, выложенным желтым и бурым кирпичом и выводившим идущего от памятника сквозь ивы и акации к спуску вдоль реки, двинулся дальше вниз мимо речного вокзала, мимо квартальчиков из кирпичных двух-трехэтажных домов с двориками, стрельчатыми окнами, сводами и прочими архитектурными безделушками, почему-то всегда приводящими в умиление неискушенного в архитектуре наблюдателя; свернул в переулок, заканчивающийся ступенями и незаметно для себя оказался на улочке, образованной домами старинной постройки, неброскими, но чем-то едва уловимым, заставлявшими отнести себя к единому архитектурному ансамблю. Улица, казалось, вобрала в себя все достоинства позднего классицизма, но она не была главной, она лишь готовила идущего по ней к основному зрелищу. Улица заканчивалась перекрестком с крутым булыжным спуском - живописнейшим из всех мест живописнейшего древнего Города.

Семен Савельевич тихо брел этой пустынной дорогой. Он невидя скользнул взглядом по вывеске какого-то кооператива, повернул налево вверх и взволнованно остановился, увидав шагающую вниз со стороны золотисто-бирюзовой церкви фигуру усталого Андрея.

Андрей был рассеян и тоже чем-то, казалось, озабочен так, что пройдя мимо Семена Савельевича, он не обратил на него никакого внимания.

- Андрей! - позвал его Семен Савельевич. Андрей вздрогнул, остановился, отчего-то съежился. Он всмотрелся в Семена Савельевича - перед ним опять был тот же самый отчаянный взгляд, которым обжег его Семен Савельевич в конце их длинного разговора в поезде. Так бывает иногда, что-то в облике человека западет к вам в душу, и потом вы по этой особенной черте никогда не спутаете его даже с целой армией его двойников.

Андрей тут же узнал Семена Савельевича, несмотря на все перемены в его облике. Чувство радости отразилось в почти безумном взгляде Семена Савельевича и сверкнуло в напряженном взоре Андрея. Оба почему-то не были удивлены такою ранней прогулкой друг друга, хотя любому ясно: значительной должна быть причина, принудившая человека ранним утром оказаться вдали от привычной постели и заставившая его позабыть про сон. Андрей пробродил всю ночь по "своим" местам Города, отчасти потому, что его всегда тянуло туда, но главное было в другом: им овладело беспокойство, оно росло, вызывало трепет и гнало, гнало его на улицу, но там синяя темнота ночного неба не успокаивала уже его, как прежде, и не приводила больше в порядок его разбежавшиеся мысли.

Бессонная ночь не была для него первой - бдение это не прошло бесследно: Андрей превратился в комок онемелых нервов, постепенно ослабляющихся подобно тому, как провисает в конце концов под собственной тяжестью любой даже и стальной канат, с какой бы сверхъестественной силой он не был натянут. Таковы законы природы: все живое и неживое стремится к расслабленности и уравновешенности... Кто знает? может быть все это и так. Только душа Андрея не искала еще покоя, даже несмотря на усталость, от которой он едва уже не валился с ног.

- Хорошее утро, - сказал Андрей, глубоко вдохнув утренней свежести, - пойдемте, выпьем кофе. Здесь неподалеку я знаю одну кофейню.

Семен Савельевич согласился. Оба неспеша отправились вниз и прошли мимо обновленных, теперь уже двухэтажных торговых рядов, выкрашенных белой известью и безукоризненно пропорциональных.

Дорогою Семен Савельевич решился открыть Андрею свою тайну. Он рассказал о том, кто он был, о том, что видел до встречи со скифом, и как раз при входе в кафе он приготовился рассказать самое главное.

Кафе только что открылось. Это было заведение, каких много разбросано по укромным местам неторопливого Города, и от других его отличала разве только внушительная отделка стен в сероватый камень, почтенный их возраст да реклама кофе, написанная на машинке и сообщавшая, что этот напиток чрезвычайно любили Вольтер, Бальзак и кто-то еще.

Андрей и Семен Савельевич так были увлечены разговором и внешность их стала, как уже было сказано, несколько неприличного свойства, что хозяйка заведения приняла было их за подгулявших бездельников, какими богат, к сожалению, решительно всякий город. Каково же было ее удивление, когда Семен Савельевич попросил:

- Пожалуйста, две двойных половинки.

Изумление ее оказалось настолько глубоким, что она совсем забыла про сдачу и совершенно машинально засунула Семена Савельевичевы деньги в большой карман на своем оборчатом переднике.

- Андрей, вы торопитесь? - спросил Семен Савельевич, уже сидя за столиком и осторожно пробуя кофе.

- Да нет. У меня есть еще неделя отпуска. А что? - Андрей несколько насторожился. Семена Савельевича, казалось, и не заботило состояние его собеседника, он смотрел в себя тем зрением, какое дано человеку в минуты, когда собеседником его является не сидящий перед ним, а кто-то внутри его самого, знающий про него все и беспощадно этим пользующийся. Семена Савельевича не смущало и присутствие хозяйки, которая, привыкнув к самым разным беседам за чашкой кофе, давно уж не обращала на них никакого внимания. А зря. Семен Савельевич рассказал много интересного и о своей встрече с вождем, и об Арктуре.

-...по-моему, он мне мстит, - убежденно сказал он.

- Перестаньте. Семен Савельевич! Мне кажется, вы очень больны. У вас такой насморк. Вам бы показаться врачу, - возразил ему Андрей, сам заметно озадаченный и взволнованный рассказом.

- Что насморк? Насморк - чепуха! Сволочь я. Вот что я вам скажу, эх!

- Слышишь, родной, ты чашку не разбей, и не ори, а то милицию вызову, пригрозила хозяйка. Знала бы она, какую страшную силу возымеет ее угроза! Воистину сказано: язык мой - враг мой. А уж к женскому-то языку это относится в первую очередь и без всяких притяжательных местоимений. И, скорее всего, только к нему.

Услышав слово "милиция", Семен Савельевич побледнел и затих, на лице его возникла непреклонная решимость.

- Правильно! Милиция. Видно, чему быть, того не миновать. Пойду сдаваться. Проводите презренного, не побрезгуйте, - тихо попросил он Андрея.

Решимость Семена Савельевича была все же пересилена доводами Андрея, который еще больше посерьезнел и заговорил, когда они вышли на улицу.

- Послушайте, Семен Савельевич, зачем вам торопиться? Вы ж больны, вам в больницу надо. А ночью. я обещаю вам, мы вместе найдем вашего Арктура. Идемте, я провожу вас домой. Отдохнете, может быть, в больницу сходим.

Семен Савельевич задумался, в глазах его сверкнула радостная мысль.

- Идемте, я покажу вам мою коллекцию.

 

*

 

Староста Володя - любитель аквариумных рыбок сидел на скамейке перед подъездом Фазаратова, тщательно составляя план встречи с Семеном Савельевичем.

- Володя! Здравствуйте, - обрадовался гостю Семен Савельевич,- заходите, хорошо, что пришли. Как отдыхается? Понравилось?

- Спасибо. Понравилось. Как вы? Легче? Дай, думаю, загляну, попроведаю. Да и то сказать, быть в городе и не увидеть, как люди его живут - все равно, что не побывать вовсе.

- Да-да, вы правы!

- Ну и группка же попалась! Сброд...

Что касается группы, то говоря о ней, Володя погорячился, хотя группа, действительно, была, так сказать, социально неравномерной. Володиным заместителем избрали очень невысокого ростом врача-терапевта, чрезвычайно интеллигентного вида с бородкой-клинышком, о которой молодой белобрысый спортсмен с уважением сказал за прошлым ужином: "Я заметил, что люди с такой бородой - шибко умные люди". Замечательное открытие свое спортсмен вывел после того, как заместитель старосты изобрел воистину гениальный обход запрета "приносить и распивать": "По-моему, дегустировать вина в хорошей компании и при хорошей закус... гм... беседе... Я, знаете ли, люблю так посидеть, подегустировать..." При первой дегустации убеждение наблюдательного спортсмена в справедливости своей теоремы еще больше укрепилось. За рабочим столом собрались, бесспорно, первоклассные специалисты: врач, атлет, две несимпатичных девицы, друг спортсмена, еще два-три лица. Нет, Володя в этом, разумеется, не участвовал, но при сем присутствовал, потому что идти ему никуда не хотелось.

-...набрали чернил и сидят, смакуют, особенно этот, заморыш. "Нет, нет, ребята, это не просто виноградная гроздь, это напоминает запах утренней росы на лозе". Тьфу! где он ее нюхал? У нас кроме смородины - никакого винограда. "Нет, нет! Ты маленькими глоточками, задержи, задержи... Ну, как?" Тьфу! Дальше - больше, прямо царек маленький: "А это на степную полынь нашибает".

Одного упоминания полыни было достаточно, чтобы огорчить Семена Савельевича и, если бы не Андрей, поспешивший переменить направление беседы, дело могло получить беспокойное продолжение.

- Многое посмотреть успели?

- Посмотришь с ними! Бабы - по магазинам. А эта и рада, придет утром: ну что, дескать, как настроение? Сегодня маршрут такой-то, опять, конечно, пеший...

- Кто? - насторожился Андрей.

- Да Анастасия, гид наша. Плюгавик наш к ней было: "Вы настоящая гречанка!" И начал заливать, что без кофе не может, а здесь, хоть и нет растворимого, можно хлебнуть в любом гастрономе, что составьте, дескать компанию.

- Ну и составила?

- Как же, такая составит! Спасибо, говорит, но я не могу, меня ждут и ушла с каким-то, который ее ждал в "Мерседесе", похоже, иностранец...

Эх, горька, видно, не одна ты, полынь-трава! Не слышал Андрей больше ни Володи, переведшего разговор на зоомагазин, ни Семена Савельевича, пообещавшего Володе обязательно подкараулить в этом магазине пару каких-то редких и чрезвычайно необходимых Володе розовых карасей, у которых главное - темное пятно на спинном плавнике...

 

12

 

Утром Семен Савельевич почувствовал себя настолько больным, что решил последовать совету Андрея и отправился в поликлинику.

Теплый, липкий туман, почти безвредный здоровому, оседал испариной на лице, доставляя больному Семену Савельевичу мучительные ощущения. Чтобы от них отделаться, он принялся вспоминать народные приметы, связанные с туманами. Кое-как одолел бедняга тополиную аллею, вошел в поликлинику и пристроился к хвосту длинной очереди в регистратуру. На прием к врачам √ "узким специалистам" или к более доступным участковым записывала седая женщина, очень полная, идеального, то есть именно такого вида, какой должен быть у диспетчера, сортирующего настырных больных по одному ему известной методике. Бывалая старуха успевала спросить больного из "живой очереди", ответить в телефонную трубку ровным голосом и не менее ровным почерком, интересно отставив мизинец и держа ручку перпендикулярно к столу, написать на картоне вожделенные номера кабинета, очереди и так далее, снабдив все это абсолютно неповторимым иероглифом.

Когда очередь Семена Савельевича подошла, последовало обычное:

- Что беспокоит?

- Мне к ЛОРу...

- Отоларингологов сейчас нет... Может, к участковому? Где

живете?

Семен Савельевич сказал.

- К сожалению, на сегодня ничего нет... Могу записать на

послезавтра.

- Я ж могу и не дожить, - жалобно пошутил Семен Савельевич.

- Ничего, вон какой крепкий мужчина! - подняв глаза, сухо улыбнулась дежурная. И тут же лицо ее сделалось отчего-то совсем не каменным, как мгновение назад. - У вас, по-моему, температура... Да, это видно. Пройдете сегодня, по скорой помощи, - поставила свои значки на куске красного картона и вручила его Семену Савельевичу.

Однако у заветной двери в кабинет кипело настоящее столпотворение, отличавшееся от Вавилонского лишь тем, что языки творцов никто не смешивал. Все говорили на одном. И на каком!

- Я здесь с восьми!..

- А я с полвосьмого! Отойди, жлоб!

- Я имею право... не толкайся!

- Все имеют ! Ишь, у него нет документов! Нет!

- Нет?! - старик-инвалид достал книжечку дрожащей рукой. -Нет?! А это что ?!

- Так что ж ты стоишь, как пень? - спросил злой парень, не пропускавший инвалида к двери.

- Совесть имею, а такой наглости не потерплю...

- Со-о-о-весть! Постановление Совета Министров вас не касается?

Подошла молодая женщина и спросила:

- Кто крайний?

- Ишь, люди стоят, а она права качает. Нахалка!

- Зачем же зло на мне срывать? Хотя старухи все такие.

- Жлобка!

Семен Савельевич воспользовался короткой паузой, возникшей от яростной остановки дыхания у обеих спорщиц, и успел тихо спросить:

- Можно мне пройти вне очереди? Вот, я с температурой, - Фазаратов показал красный квадратик.

Что и говорить, вопрос его вышел не самым подходящим для этой минуты. Все, кто были в очереди, с интересом посмотрели на Семена Савельевича, и вдруг вместо новых воплей визгливым хохотом вырвался воздух из груди захлебнувшихся крикуний; следом за ними оглушительными раскатами разразилась вся очередь.

Семен Савельевисч растерялся.

- Не вижу ничего смешного, - обиделся он. - Нельзя, так нельзя.

После смеха с очередью случилось что-то абсолютно неправдоподобное. Раздались участливые голоса.

- Конечно, конечно, пусть идет.

- Давайте установим очередь по совести, - последовало чье-то предложение.

Многие стоявшие вдоль стен, и готовые при малейшей заминке конкурента ринуться или шмыгнуть, или юркнуть в открывшуюся дверь, отошли от стен и спокойно уселись на пустые стулья. Послышались взаимные извинения, оправдания, завязались знакомства, и разговоры, один безобиднее другого, вполголоса раздавались теперь вдоль больничного коридора. Темы разговоров стали самыми разнообразными. И, как не трудно в это поверить, некоторые пациенты, подумав кое-какое время, махнули руками и отправились на работу. Очередь поредела. От непривычной благопристойности в поликлинике стало даже как-то скучновато.

Наконец, дверь открылась. Красавица-медсестра, а это была никто иная, как похорошевшая Нина, выпустив из кабинета больного ласково улыбнулась и пригласила:

- Пожалуйста, проходите.

Семен Савельевич тихонечко шагнул в кабинет. Больных принимал Адольф Митрофанович. После памятного лечения у Шиллинга он отказался от должности главврача и теперь служил обыкновенным терапевтом. Трудно понять, что толкнуло его на этот решительный шаг. Вышестоящему начальству было заявлено, что, дескать, быть администратором ему, Баранову, надоело и что, мол, он, Баранов, желает, как в молодости, приносить больным самую непосредственную пользу. Начальство нахмурилось и ответило, что дело, знаете ли ваше, что как хотите, ладно уж идите и приносите...

- Что беспокоит? - блеснул дымчатыми стеклами Баранов, обращаясь к Семену Савельевичу.

Под равномерный шорох пера Адольфа Митрофановича, не упустившего, казалось, ничего из его рассказа, Семен Савельевич обстоятельно перечислил все проявления своего катарального состояния. И тихое ли шуршание пера, полушепот ли врача, или молчаливое участие Нины сообщили Семену Савельевичу непостижимое доверие к медицине - он прибавил к своему рассказу жалобы, поразительно похожие на симптомы нового летучего недуга.

Адольф Митрофанович был невозмутим. Он надиктовал Нине рецепт, причем к обычному своему "калина, малина, чай" прибавил еще "мед и сок красной свеклы в обе ноздри три-четыре раза в день".

- А с неврозом вашим могу посоветовать обратиться к доктору Шиллингу. Правда, - Адольф Митрофанович снова сверкнул стеклами, чуть заикнулся, - правда, лечение у него платное и стоит довольно больших денег. Или, знаете что, сходите-ка в церковь, если вы верующий, исповедуйтесь, - пошутил Баранов.

- Спасибо, я так и сделаю, - пробормотал Семен Савельевич, выходя из кабинета.

- Будьте здоровы, - полетело из двери ему вдогонку.

 

13

 

Объяснение Андрея с Анастасией все же состоялось. Андрей от волнения заговорил сбивчиво и тихо, чем привел девушку в настоящее бешенство. Бесстрастное лицо красавицы вспыхнуло яростью, и она, задрожав, сказала с неподдельным презрением.

- У нас, историков, - она оказалась студенткой исторического факультета в университете, - очень ценится умение четко говорить, и культурным считается человек, умеющий изложить свои мысли ясно и по возможности громко...

Андрея это разозлило, хотя он и продолжал любоваться девушкой. Ярость совсем не испортило красоты Анастасии, а напротив, придала ей царственный облик.

- Оно, конечно, Александр Македонский герой...

- Вы что это?

- Ничего, Гоголя вспомнил.

- А-а, обиделся... Сами виноваты. Вы ж меня совсем не знаете, а говорите такое...

- Немного уже знаю, - Андрей снова поднял глаза на девушку.

- Ишь ты-ы! Ну что ж, будем общаться, - сказала Анастасия, усмехаясь и меряя Андрея чуть потеплевшим взглядом. - Расскажите о себе. Кто вы?

- Так, архитектор...

- Хм, кому это сейчас интересно...

- Это точно.

- А вы скучный.

Внезапно Андрею показалось, что все это происходило с ними давным-давно и где-то далеко от Города - в другом городе, удивительно похожим на этот. Он сказал об этом Анастасии, Девушка неопределенно повела плечиками.

- Знаете, Анастасия, с вами мне почему-то хочется говорить об искусстве, но я об этом мало знаю; хочется читать стихи - но они чужие; и, не смейтесь, хочется исповедаться...

Анастасию первые два сообщения развеселили: большинство мужчин, чтобы добыть к себе интерес, или стараются убедить, что они способны доставить нечто такое, чего не умеет большинство других, как то, организовать воскресные поездки в какой-нибудь престижный пансионат, теннисные корты, бассейн, или начинают пересказывать критическую чепуху из "Искусства кино", "Нового мира" и так далее об "элитарном", то есть об искусстве, абсолютно непонятном для остальных, естественно, серых зрителей и читателей.

- Нет, нет, стихов и эстетики не надо! А что значит "исповедаться"? Вы грешник?

Андрей смотрел мимо девушки в темнеющее небо, привычно уже разыскивая глазами изломанный силуэт загадочного Волопаса, и начал рассказывать, будто читая по невидимой книге.

- В тот год в наших местах расплодилось множество ондатры. Знаете? Шапки из нее здесь почему-то часто называют пыжиковыми. Тогда мех ее только начинал входить у нас в моду...

Анастасия подумала: "Боже, как они все одинаковы!" и нетерпеливым взглядом хотела показать Андрею свое разочарование, но тот, не глядя на нее, продолжал.

- ┘ Ну, естественно, ценится только зимний мех. Один раз мы с другом поздно вечером оделись потеплее, сели на мотоцикл и поехали на озеро проверять капканы.

- На собственном мотоцикле! - съехидничала девушка.

- Что? А, да... По ночам зимой у нас бывает холодно, за тридцать и даже в безветренную погоду на мотоцикле ехать - невыносимая мука. Кажется, что встречный воздух продувает насквозь, несмотря на меховые тулупы и ватные телогрейки. Наш промысел, конечно, был незаконный, тайный, попросту сказать - браконьерство... А шкурки нужны были для врача - у друга мать тогда заболела и, чтобы попасть к одному профессору, посоветовали вот такой способ... Пока ехали, было не до пейзажей. Помню только какой-то космический, повсеместный холод, такой, что воздух, небо и все-все, казалось, состояло из одного-единственного вещества по имени Мороз.

Наконец, мы остановились. До озера оставалось еще километр-полтора, однако ехать дальше было нельзя: могли услышать егеря. Мотоцикл оставили у копны соломы, брошенной осенью на полях. Кое-как поплясали, поразмялись, взяли мешки и пошли. Ходьба постепенно согрела и, представьте, все вокруг изменилось и потеплело; снег сухо поскрипывал под ногами, звезды таинственно блестели - ничто не закрывало их на земле: кругом была широкая и ровная степь. Когда ехали, мне казалось, что в этом кромешном царстве холода не может быть никакой жизни. Теперь же со всех сторон то и дело раздавались какие-то звуки, шорохи, крики. В свете луны попадавшиеся следы казались глубокими и страшными. Летали ночные птицы. Словом, это суровое царство по мере приближения к озеру оказывалось все больше и больше населенным, а само озеро походило теперь на столицу этой студеной степной страны. Честно говоря, из всех голосов я смог узнать только один - лай собак вдалеке - на заимке у егерей, потому что такое ночное приключение было у меня первым.

Внезапно из темноты раздался отчетливый, душераздирающий и жуткий своей неуместностью крик маленького ребенка. Я остановился, словно пораженный молнией. "С-слышал?" - спросил я друга, заикаясь. "Слышал". "Кто это?" "Это хорек зайца задрал". Тогда я вспомнил рассказы охотников о том, что раненый заяц всегда плачет, совсем как обиженный младенец. Крик еще раз или два повторился и пропал - там все было кончено.

Анастасия тихо вздохнула. Андрей замолчал.

- Дальше, - попросила девушка и притихла.

- По каким-то приметам друг без труда отыскал в камышах первую кучу. Ондатры делают посреди камышей такие рыхлые большие жилища из водорослей и камыша. Внутри там у них ходы-выходы прямо в воду, а сверху, занесенные снегом, кажутся обыкновенными сугробами, каких много кругом. Только скопление лисьих следов или маленькая нора хорька выдают.

В первом капкане было пусто. На морозе после теплой обители жестокий снаряд моментально покрылся тонким ледком и побелел; руки прилипали к его стальным челюстям с круглым маленьким язычком.

"Кажется есть! - сказал друг, выдернув из кучи капкан, в котором шевелилось что-то темное, величиной с рукавицу, - держи, души капканом!"

Мокрый зверек покрылся колючими ледяными иглами и уже не вырывался больше из стальной пасти, намертво стиснувшей заднюю лапку; он слабо шевелил голым хвостом-веревочкой да затравлено блестел круглыми отчаянными глазками... Не помня себя, я взял второй капкан, - голос у Андрея осип и прервался на мгновение, - и набросив его челюсти на горло зверька, обеими руками что было силы - сдавил... Зверек пискнул, захрипел, страшно бился он, пытаясь сорвать смертельный хомут, он извивался так, что задние лапки задевали мои руки... Наконец, по тельцу его пробежала тягучая судорога, хвост обвис, пальцы на передних лапках чуть разжались, и лапы стали похожими на кулачки маленьких рук... Я понял, что сделался убийцей.

Андрей замолчал. Анастасия посмотрела ему в глаза и увидела сверкнувшие слезы. Она порывисто прижалась к Андрею и заплакала неизвестно отчего. Андрей обнял ее, поцеловал, и оба замолчали, вслушиваясь в долетавший снизу к ним на горку шум вечернего Города.

Анастасия вздохнула глубоко в последний раз и тряхнула головою.

- Хочешь, я тебе погадаю? - и цепко и властно стиснула его левую руку, положила ее к себе на колени. - Ты сильный человек, - начала она с цыганской манерой, проводя своим пальчиком по таинственным письменам, - сильный и добрый. Жить долго будешь, - пальчик ее заскользил вверх по линии Судьбы. - Нет, дорогой, Судьбу не обманешь! Что это?

- Это так, шрам от ожога, - смутился Андрей и убрал руку. - Пойдем.

 

14

 

Вопреки оптимистическим и безответственнейшим обвинениям несознательной частью населения отечественной прессы в ее наклонности делать из мухи слона на этот раз даже самые мрачные и неправдоподобные прогнозы журналистов показались детской шалостью в сравнении с переменами, наступившими в жизни. Летучая болезнь неизвестной природы с непостижимой скоростью поражала все новые и новые области и, казалось, уже не было от нее спасения. Зловещее слово "эпидемия" стало самым обыденным, к нему быстро привыкли, также как и к более страшному слову "пандемия", уроненному в народ, безусловно, грамотными языками.

Но к осени прошли уже первые вспышки паники, рожденной неведомой угрозой. Большинство населения, благоразумно рассудив, что лучше в случае чего лечь в свою землю, смиренно стало ждать развития событий. Другая часть рассудила похожим же образом, однако выводы сделала самостоятельные и предалась занятиям, блистательно описанным в "Пире во время чумы". К чести населения часть эта оказалась совершенно незначительной, можно сказать даже мизерной. Была у населения и третья часть, не потерявшая голову и, вероятно, поэтому продолжавшая ею пользоваться. Но так или иначе тревога мрачной тучей повисла над всем разнесчастным населением да так, что даже солнечный свет показался темнее; и деревья, и дома, и река - все будто переменилось, будто ожило, но и сразу же немедленно начало умирать. Больно стало вокруг.

Бедные врачи наугад выписывали рецепты, верно все-таки определив направление - из аптек исчезли все успокаивающие средства от красавки до сильнодействующих наркотиков.

Естественно, такое беспорядочное и судорожное лечение оказывалось всегда лишним, способным только разве заглушить болезнь, загнав ее внутрь, или, вызвав побочное действие лекарств, отвлечь от страданий более сильными муками.

Изучение же недуга осложнялось тем, что почти мгновенно заболевание перекидывалось на исследователя, и он уже сам присоединялся к печальному числу пораженных "душевной бациллой".

Странное название это родилось в народе сразу после появления первых слухов, а слухи, как известно, летают куда быстрее, чем хотелось бы, и всегда опережают даже самого расторопного журналиста.

По непроверенным слухам, выходило, что болезнь имеет вирусное происхождение и протекает без видимых или доступных измерению перемен в организме, что болезнь неизлечима, что современная медицина застигнута врасплох внезапно появившимся вирусом и т. д., и т. д., и т. д.

Говорили, что болезнь не миновала никого.

Интеллигенты в "своем кругу" со страхом рассуждали о недавнем крахе Большого театра: будто вся его труппа отказалась от зарубежных гастролей и поддалась навязчивой идее работать только дома и в основном для отечественного зрителя.

Говорили, будто многие корифеи кино и сцены начали публично каяться в своих прошлых заслугах, будто многие публично же усомнились в своем таланте и отказались от премий и званий, полученных ими до болезни.

Говорили, что многие министры, академики и люди, объединенные обширным понятием "бюрократия", начали опять-таки прилюдно возводить на себя такое, отчего волосы зашевелились на головах у ошарашенного обывателя. Какой-то чиновник мешал хорошей, но чужой идее, а то и воровал ее. Так редактор одного из журналов по фамилии Большой-Талантер отклонял "за ходульностью тем и выражений" отличные вещи, чтобы вскоре разродиться на похожую тему самолично и исчерпывающе профессионально.

Кто-то брал взятки, кто-то коптил небо, а кое-кто состоял во главе мафии, похлеще итальянской.

Еще говорили, будто начались повальные и небывалые явки с повинной. В милицию шли все, кто, хотя бы раз, даже очень давно, даже на чуть-чуть, преступил закон. Но в милиции, оказывается, работали тоже не ангелы...

Воистину пали многие мировые и олимпийские рекорды. Нерушимыми остались только личные и неофициальные.

Нечестивые жены стали сознаваться мужьям в тайных своих изменах, мужья же со своей стороны тоже спешили покаяться в шаловливых отступлениях от супружеского обета. Рушились семьи по самым глупейшим мотивам, как, например, ушла любовь.

Не стало спекулянтов и безбилетников, продавцы перестали обвешивать и обманывать - словом, наступил настоящий хаос и неразбериха.

Говорили, будто владельцы автомобилей, чтобы не загрязнять воздух, начали ходить пешком или пересели на велосипеды.

Или, что дерзкие хамы и ворюги в Буэнос-Айресе, те, что совсем недавно похитили несколько медных статуй прямо от крыльца полицейского участка, отказались от вредного намерения наделать из украденной меди всяких микросхем и водрузили ворованных истуканов на пустовавшие пьедесталы.

Говорили всякое. Однако в это все поверить нет достаточных оснований.

И в этом ревущем, клокочущем, шипящем, хлюпающем, журчащем водопаде слухов не было даже ни самой маленькой светлой струйки.

Боже мой, ну какое нам дело до того, что женщины легкого поведения бросили свою древнюю профессию и устроились на меланжевые комбинаты? Но не скажите, не скажите...

А что же церковь? А что - церковь? Ударила в набат уцелевшими колоколами, потянулась к амвонам озабоченная паства, но редкие из прихожан двигались знакомыми путями, чувствуя духовное превосходство праведника над толпою недальновидных грешников. Робенький слушок о втором пришествии Сына Человеческого родился где-то в тесноте старенькой церквушки и, облетев страну, возымел вдруг силу великого пророчества - смятение и раскаяние заронил он в души верующим и безбожникам. Церковь не успевала теперь крестить каждого персонально и прибегла к испытанному способу киевского князя - воды многих рек приняли и понесли в себе утоплённые людские прегрешения. Прошел даже слух, что Черное море потому так и зовется, что днепровская вода принесла в себе от Киевских горок все самые грязные грехи наших пращуров-язычников.

Состоялось Второе Крещение Руси.

Однако это все, как было уже сказано, - слухи и непроверенные слухи.

Достоверно известно лишь одно: надвигались смутные времена. Каждый чувствовал себя жертвой, приготовленной к закланию, а чувство это, как легко понять, не из самых праздничных.

Болезнь, если не прямо, то косвенно, ударила по всем разом, изуверски искалечила многие судьбы, покорежила самые сокровенные планы и начинания.

Круто переменилась и судьба Анатолия Ефимовича. Странным образом недуг его обходил, но гнетомая всеобщим страхом душа его яростно взывала к "перемене участи".

- Боже мой, боже ты мой! Что стало с миром! Перебесились все... Зачем я экстраверт? Зачем? Скорее бы уже... нет! Нет! Со мной не случится! - думал и бормотал вслух Анатолий Ефимович. Справедливости ради надо сказать: Толя вовсе не страдал излишней мнительностью. Просто эпидемии не страшны человеку лишь в далеких ему землях. Анатолию Ефимовичу удалось-таки победить себя, однако то, что "жизнь - не халва", выражаясь восточно, он постиг на себе и самым прискорбным образом. Казалось, дела свои он обделал с необыкновенным изяществом: машина была запущена и оставалось теперь дожидаться пользы, Но вскоре выяснилось, что у машины случился на беду "холостой ход".

Началось все с того, что в конце лета на работу из отпуска, наконец-то, вышел долгожданный Андрей. А когда он появился в комнате, где смешанный с запахом "Прелести", уже поселился дух недоверия, очень схожий с настроением в приемной кожно-венерологического диспансера: поди, разбери, кто за справкой в бассейн, а кто - за более капитальной надобностью, коллеги, несмотря на любопытство, постарались кто переездом в дальний угол, кто экранчиком, кто балаганчиком из чертежных досок - оградить себя от опасного соседа. Удивительное дело, почему даже среди людоедов почти все считают себя людоедом лишь чуть-чуть, так сказать, людоедом в меру и не особенно кровожадным людоедом. Оно конечно, сравнивать коллективы интеллигенции с дикими антропофагами или с несчастными венериками - дело негодное и небезопасное... Поэтому в дальнейшем воздержимся от подобных неуместных метафор. Но легкую враждебность или, лучше сказать, - подозрение, направленное на Андрея, отметить все-таки необходимо.

В первые дни после отпуска мало у кого встретишь хорошее настроение - и редкому счастливцу не знакомо это унылое состояние. Хорошо еще, если коллеги отнесутся с пониманием и не изловчатся иезуитским манером снабдить рассеянного отпускника посторонней работой. Обыкновенно отпускнику хватает одной недели для полного восстановления потерянных за отпуск чутья и внимательности. Почти во всех известных нам коллективах беднягу в эти дни все за глаза называют немецким словом Freier*, употребляя титул с безусловным знанием его иностранного значения. Андрей в первый же день почувствовал необычное к себе отношение. Zum Freier** всегда, как перед настоящей свадьбой, приходили гости, а к нему даже Поклонский старался не приближаться. Трудно было не увидеть, что его стали избегать, даже не скрывая этого, с самого первого появления его в мастерской. Как только он показался в двери, один из донжуанов, перед этим по телефону изысканно убеждавший какую-то Светушу посмотреть, что творится за окном и вспомнить о летящем времени, о преходящих радостях молодости, в том, что она глупенькая и не знает недавнего постановления Минздрава, что это постановление в связи с угрозой неизвестной болезни предписывает женщине не сопротивляться больше десяти минут, что он ей подарит копию с этого постановления, что листья кленов и каштанов в это лето вымахали такие роскошные и здоровенные, что из них без труда можно соорудить набедренную повязку и, пока тепло, пощеголять в таком виде где-нибудь в диком уголке на пленере - словом, моловший языком всякую чепуху, на какую способны в таких случаях лишь редкие удальцы, буркнул в трубку: "всего!" и прекратил свою предосеннюю песню.

Кроме перемен интерьера за время отсутствия Андрея в мастерской появилось и новое лицо - молодой специалист Юра с "антисоветским" приемником. Правда, теперь узнать его было труднее: солидности ради у него на носу красовались новенькие очки с затемненными стеклами.

День начался. Косвенные взгляды коллег, бросаемые украдкой на Андрея время от времени, несколько конфузили хозяев, когда встречались, неудачно вильнув, с печальными глазами подозреваемого. В такую минуту сослуживец походил на деревенского сладострастного подростка, застигнутого врасплох темным вечером под окошком соседской бани, куда со смехом пробежали перед самым его носом две бойкие старшеклассницы и плутовским образом забыли про соблазнительную щелку в небрежно задвинутых оконных занавесках. Нескромное сравнение это сделано нами без тщеславного намерения украсить повествование, а совсем наоборот, цель у него вполне трезвая - дать дотошному уму хоть какое-то объяснение того, что сослуживцами двигало не одно лишь невинное и простительное любопытство, но куда более капитальный и основательный соблазн.

Атмосфера в мастерской стала сухой и казенной.

После обеда в эту атмосферу окунулся и Иван Иванович Корбюзьяк. Он почти ежедневно бывал в институте ближе к обеду и обедал тут же в институтской столовой, так что многие заподозрили в его приходах даже гастрономический интерес. И совершенно напрасно: Общепит, он, как и Аэрофлот, везде примерно одинаков. Однако частный интерес у Корбюзьяка все-таки имелся. Иван Иванович никак не мог позабыть ту блондинку, что познакомила его с институтом в первый его приход. Он решил присмотреться к ней попристальнее. Это обстоятельство не ускользнуло бы и от менее зоркого ока, чем у Анатолия Ефимовича, потому что, когда девица появлялась в столовой, Иван Иванович начинал вдруг отвечать невпопад и чуть даже краснеть от удовольствия, совершенно так же, как краснеет от удовольствия коренной сибиряк при виде отборного березового веника.

Однажды, улучив момент, Толя показал на девушку стаканом со сметаной и предложил: "Поглядите-ка, вон там барышня. Совершенный китайский болванчик! А ножки?! Прелесть. Хотите познакомлю?" Увидав, что на нее указывают сметаной, девушка ухмыльнулась, подошла и уселась за их столик. Лицо у нее и впрямь походило на болванчика и было "прелесть каким глупеньким". Так началось знакомство Ивана Ивановича с белокурой спортсменкой, оказавшейся директорской секретаршей. Правда, должность свою она заняла совсем недавно и сюрпризом для всех, хотя наиболее прозорливые сотрудники нашли вскорости пикантное толкование этому темному и занимательному факту. Известно: на чужой роток не накинешь платок.

- Отчего вы перестали играть в теннис? - спрашивал Галю Иван Иванович, облизывая губы, измазанные сметаной.

В ответ она двусмысленно повертела по воздуху, на наш взгляд, слегка крупноватой ладонью, такой, что при случае можно было принять эту ладонь за стандартную ракетку для пинг-понга. Одной лишь лучшей подруге своей Галя открыла как-то настоящую причину внезапной холодности к любимой игре. Положение, как говорится, обязывает. Приходилось ради дела жертвовать этой вредной прихотью: многие посетители директора решительно предпочитали хорошую парфюмерию опьяняющему дурману вспотевшей красавицы. Известно также, что чем больше оттенков в запахах разбирает у человека нос, тем выше у него должность, и то, что, к примеру, нос бродяги или крестьянина пропустит без внимания, бывает, составляет предмет для настоящей трагедии человеку с тонким нюхом... О вкусах не спорят.

От беседы к беседе с Галей Иван Иванович становился все бесстрашнее и в то мгновение, когда он входил в мастерскую, в голове у него родилась отважная мысль: "Пора!"

В мастерской, как было уже сказано, сгустилась рабочая атмосфера. Отчасти и поэтому первого появления Ивана Ивановича никто не заметил. Вследствие хитроумной фортификации, произведенной оробевшими архитекторами, плотность обитателей мастерской почти в точности повторила карту населения нашего обширного государства: всё сбилось в левый угол и прижалось к стенам. Так что этот левый угол "карты" был бы закрашен в густой коричневый цвет, в то время как на центр и передний правый угол, где стоял стол Андрея, пришелся бы самый акварельный и желтоватый тон.

Неожиданность интерьера вынудила Ивана Ивановича даже попятиться в коридор, чтобы оттуда сличить номер на двери мастерской с номером в своей записной книжке. Несмотря на всю простоту маневра, ретирада эта была исполнена Иваном Ивановичем неловко и много поспешнее, чем того требуют правила приличия - он исчез за дверью раньше, чем кто-либо его заметил. Дверь при этом отчетливо хлопнула.

Пока Иван Иванович сличал номера, укладывал книжку на место, едва ли не полтора десятка глаз показали в себе настоящее смятение, родственное тому суеверному ужасу, какой блаженной памяти святая инквизиция в разгул схоластических истин умела держать в узде посредством результативных мер. Надо признать, что эти жгучие меры, хотя и были решительными, оказались все-таки недостаточными - в наш просвещенный век инквизиторов почти не осталось, а ужаса между тем не убавилось.

Дошло до невозможного. Один чудак объявил по радио, будто он изобрел прибор, при помощи которого можно-де установить, чудотворная икона или нет. Больше того, этим-де чудомером он умеет проверить на чудотворность вообще всякий образец. А когда ему возразили, указав на отсутствие во всех системах мира единиц для измерения такого необыкновенного феномена, изобретатель в долгу не остался и заявил, что его измерения основаны на двух единицах: "да" и "нет". Говорят, он даже продемонстрировал действие своего инструмента на передовой статье в одной центральной газете - и точно: стрелка настойчиво показывала отрицательный результат.

Но больше всего озадачил и возмутил английский случай. Известный в Соединенном Королевстве экстрасенс, сидя без десяти двенадцать по Гринвичу в предместье Лондона у себя в саду на плетеном стуле, скуки ради и, конечно, не видя знаменитый Big-Ban, остановил здоровенные эти куранты посредством своей преступной секретной силы. По его собственному телевизионному утверждению, он при помощи этой же самой секретной силы в состоянии согнуть взглядом стальной прут почти двухдюймовой толщины, только этим он занимается редко и у него после этого сильно болят глаза. Когда нашего соотечественника и академика попросили прокомментировать эти загадочные обстоятельства, то он разъяснил, что оккультизм был вообще во все времена свойствен человечеству, что лучше всего поэтому провести эксперимент: нагнуть побольше прутьев разной толщины и выполнить статистику, что, если откровенно, он сам в это не верит: ведь не может же в самом деле взгляд, не будучи субстанцией, нести в себе такую чудовищную силу...

Второе появление Корбюзьяка в мастерской не стало, как можно было бы предположить, тем молниеводом, через который загоняют глубоко под землю трескучие следствия грозовой атмосферы. Больше того, своим отрицательным ответом на вопрос, не встретил ли он кого только что, Корбюзьяк еще сильнее всех озадачил.

По привычке Иван Иванович отправился было как раз в сторону андреева стола: там раньше располагался и Анатолий Ефимович, но на полдороге, взглянув на обернувшегося Андрея, понял свою ошибку в растерянности остановился.

- Иван Иванович, я здесь, идите же ко мне сюда! - позвал из балаганчика, похожего на ярангу, голос Анатолия Ефимовича.

Как водится в таких случаях, произошел обмен любезностями, во время которого Толя почувствовал что-то неладное и недоброе. Корбюзьяк выглядел точно в воду опущенный. В надежде скрыть свое смущение он, хихикая, принялся сообщать Толе про крах кооператива "Гименей", что занимался поисками семейного благополучия для одиноких граждан обоего пола, но запутался в заманчивых подробностях о каких-то наемных женихах и невестах, состоявших якобы в штате у "Гименея". Из рассказа Корбюзьяка можно было заключить немногое. А именно: во всем виновата эта проклятая новая болезнь, и что будто бы именно под ее воздействием "Гименей" всем своим составом пришел и сдался городским властям.

Сообщение о том, что Болезнь (а именно так, с большой буквы было написано это слово во всех газетах) достигла уже пределов Города, произвело в мастерской сильнейшие чувства, схожие, вероятно , с чувствами жениха на свадьбе, если бы ему пообещали, что его оскопят прямо перед первой его брачной ночью┘ И это сравнение выбрано нами также не ради пустой занимательности и затейливости, но единственно ради разъяснения: как-то понять эти душевные движения, обладая отзывчивым сердцем, еще можно, но вот описать их √ задача совершенно непосильная.

Обитатели мастерской разделились надвое. Одни поверили Ивану Ивановичу безоговорочно и тихо перебирали в памяти всю свою прошедшую жизнь от самого детства, и все прожитое показалось им сплошным весельем и наслаждением. Другие отнеслись к известию с сомнением и подвергли его всесторонней мысленной экспертизе. Мало-помалу мастерская приобрела вид телевизионного клуба для проведения там всяческих диспутов.

Неожиданно к сообщению Ивана Ивановича начали прибавляться все новые и новые случаи, расставив которые даже в самый случайный ряд, одна лишь неисправимо стоеросовая голова продолжала бы сомневаться. К примеру, старый знакомый Ивана Ивановича контролер-спортсмен, в запальчивости хватив кулаком по чертежной доске, над которой на нитке висело самодельное чучело дракона из восточного календаря, крикнул: "Сволочи!" и через длинную паузу прибавил:

- Она же давно в Городе. Я это понял. Только этим можно объяснить, почему все пассажиры теперь ездят с билетами!

По убитому горем предприимчивому атлету можно было заключить, что "Сильные руки" сильно ослабели┘

Молодой специалист Юра, видимо серьезно увлекавшийся психологией и, вероятно, желая практически показать свое умение, выскочил на середину комнаты и звонко прокричал:

- Послушайте, послушайте! Сегодня впервые, через столько лет, зазвонят к вечерне колокола всех церквей Города! Не ругайтесь, это же так красиво.

Попытка его закончилась полной неудачей. Наверно, и самый бы звон не остановил бы спорящих, а не только сомнительное обещание этого звона. Тогда Юра решился на крайнее средство: обратясь к Андрею, он громким голосом рассказал грязнейший анекдот. Подействовало. Спорить перестали. Воодушевясь промежуточным успехом, Юра принялся за второй анекдот, но, услыша имя героя этого второго анекдота, актера Ваньки √ неутомимого полового иноходца, Корбюзьяк густо покраснел, а Поклонский тщательно объявил: "Юра, вы дурак!"

Спор таким образом был прекращен, но молодой психолог, даже несмотря на такую очевидную свою победу, забыв про всякую психологию, выглядел теперь так, будто находился он не в мастерской, а в самой середине колоссального плевка, откуда выбраться трудно отчасти из-за брезгливости и нежелания плавать в таком мерзком водоеме, а отчасти из-за страха получить второй гостинец, выбравшись на новое и чистое (как известно, дважды попасть плевком в одно и то же место умудряются лишь редкие снайпера).

Потихоньку успокоились. Разбрелись по углам.

Анатолий Ефимович понял, что наступила решительная минута.

- Иван Иванович, - обратился он к Корбюзьяку, - так что заседание? Будем сносить? - Понимаете, Анатолий Ефимович,- Иван Иванович поник, - понимаете, дело в том, что комиссии показалось, что ваш дом √памятник архитектуры┘ А впрочем, я теперь и не знаю┘

- Позвольте, дорогой Иван Иванович, позвольте! Мы же дали заключение: никакой ценности дом не представляет. И вы с ним согласились. Так это или не так? Почему же теперь? Несолидно как-то это у вас выходит, товарищ Корбюзье!

И точно: Корбюзьяк выглядел несолидным и даже жалким. Со стороны он походил на чрезмерно деликатного интеллигента, который заметил, как обсчитали разиню-пенсионера в магазине, но уличить кассира ему мешает деликатность, а пропустить такое беззаконие мимо глаз √ гражданская позиция. И если кассир обсчитывает через одного, то есть самого бдительного интеллигента кассир одурачить и не пытается, то обыкновенно интеллигент укоризненно заметит кассиру: " Что ж вы так неловко, голубушка? Он же вам в дедушки годится! Грех один". Но замечание свое √ обязательно тихим голосом, чтобы, не дай бог, не унизить, но только √ пристыдить. Потом он догонит старичка в каком-нибудь переулке и, нежно держа за локоть, объявит ему о бессовестном кассире, разделит с пенсионером его сетования на нынешнюю молодежь и даже вызовется донести авоську с продуктами до троллейбусной остановки. Но беда кассиру, если он неуклюже зацепит амбицию нашего милосерда! Каких только прозвищ не добудет он себе и своим собратьям. Что сделается с милосердом! Тигр, а не человек.

Можно смело утверждать, что если бы Толя не уколол Ивана Ивановича "солидностью", то разговора их никто бы и не узнал. Но Толя уколол.

- Знаешь, что я тебе скажу? Прохиндей ты! Не выйдет у тебя ничего. Я не позволю снести этот дом! И чтоб ты знал, я ухожу добровольно с этой работы, но все материалы по сносу обязательно обнародую! Я подал в отставку! √ Иван Иванович, точно генерал приосанился и добавил, - это говорю я √ Иван Иванович Арбузяк! Да, вы не ослышались, это моя настоящая фамилия. Я-то, дурак, стыдился ее. Да она жешь не запятнанная никакими делишками с такими вот субъектами!

Бывший Корбюзьяк хлопнул своей папкой по столу опешившего Толи так, что из Толиного балаганчика раздался выстрел. Все, кто был в мастерской, бросились к балаганчику и нашли там действительно похожего на труп бледного Анатолия Ефимовича.

Что было в мастерской после того, Иван Иванович не узнал. Он выскочил за дверь и ринулся к Гале в безрассудной решимости расправиться немедля и со своею холостяцкой жизнью.

 

*

 

Анатолий Ефимович был взбешен. Он яростно вышагивал по улице, вваливался в переполненные очестневшими пассажирами трамваи и троллейбусы. Голова гудела, то есть можно сказать, ему было несколько дискомфортно.

Анатолий Ефимович сумел усмирить себя лишь с наступлением сумерек. Сумерки сгустились. Небо потемнело, Внезапно в небе раздался гулкий стон колокола: Толя оказался у стен древней церквушки. Некоторые ученые утверждают, что от удара большого колокола бежит по пространству чудовищная волна и убивает на своем пути всяких микробов и может даже оглушить комара или мелкую муху. Одним из косвенных доводов сторонники этой смелой и оригинальной гипотезы считают известные исторические факты: раньше почти у всех служителей культа отмечалась невероятная свежесть продуктов, и мухи вокруг них роились необыкновенно гигантских размеров, то есть как раз такие, каким и бас Царь-Колокола показался бы детским щелчком┘

Так это или не так, но с первыми ударами колоколов в мозгу у Анатолия Ефимовича наступило полное просветление.

"Эге,- смекнул Анатолий Ефимович, - похоже, Арбузяк-то заболел! Теперь, может, и я инфицирован!"

И опять железная воля его победила прихлынувшее было отчаяние. Анатолий Ефимович, чтобы увести мысли от страшных этих околоэпидемических дебрей, заставил себя слушать колокольный концерт.

Монотонный звон набатом поплыл над Городом. Во всяком случае такими показались первые удары незнакомому с колоколами уху Анатолия Ефимовича.

"Надо же, звонят, как на пожар┘Ага-а! Пожар! Ура, пожар!!"

Но колокола говорили совсем про другое.

 

15

 

Перед самым новым годом Семен Савельевич получил странное письмо. Он долго не мог догадаться, кем оно было написано, но открыл, вспомнил и, улыбаясь, начал читать.

"Здравствуй, Семен!

Пишет тебе из Сибири шофер Павел, тот, что вез тебя к поезду. Помнишь? Во первых строках своего письма спешу сообщить, что жив, здоров, чего и тебе желаю. Передаю привет от Гаврилыча, Маши и от бабки Евди. Помнишь? Гаврилыч у нас совсем с ума сошел. Нет, так вроде бы мужик ничего, но бывает находит на него, такое вытворяет! Ходит, как полоумный и бормочет про какую-то теневую сторону своей жизни.

Давеча надоумили его Евдя с бабами церковь строить в деревне, чтобы было где грехи замаливать, так он церковь строить уже начал, а про шалопая своего всем объявил, что отправит его по направлению от колхоза учиться в духовную семинарию. Теперь решить бы какую веру принять √ народ-то все безбожный. Так вроде бы большинством голосов, когда в клубе голосовали, православную принимать будем. А Гаврилыч носится с этой идеей, что твой миссионер.

Эх, Семен. Может, и правда церковь нужна? Вот я √ подлец подлецом и продажная душа. И ведь за что? За мешок дробленки, да за тюк соломы. А где взять? Скотину-то кормить надо┘

После ноябрьских морозы ударили. Снег выпал. Уброд. Начали колоть скотину. В воскресенье заколол и я своего Мартика.

Хлебнули мы с ним горя. Корова у нас молока дает помногу, но ненормальная: телится стоя. Так перед отелом я даже ночевал в хлеву, чтобы телок не убился. А март позапрошлый холодный был. Мартик у нас в избе до весны на кухне жил. Пол потом пришлось скоблить и красить. А летом один раз подходит к Дружку, к собаке, когда тот спал, да как буданет! Дружок с перепугу его за нос укусил, а потом как завизжит и давай хвостом вилять, ползать, да в глаза, сволочь, заглядывает. Друзья они с ним были. Дружок ему нос всегда лизал, в стадо за ним ходил, знали они друг дружку.

Нет, скотина все понимает. Мартик крикливый был. Голодный не голодный √ одно: орет, как за язык подцепленный. А субботу вечером ему только пить давали, чтобы требуха назавтра была пустой √ колоть тогда легче, работы меньше. Будто чуял. Всю ночь молчал и не ложился, и я не ложился. Ходил, чистил его и курил. А он смотрит на меня, дурак, шею тянет √ погладить просит, лизнуть старается. Эхе-хе-е! Обнял я его, говорю: "Ты прости, прости и не бойся завтра. Я ножи остро-остро наточил┘ быстро все будет и не больно". Он хватает за карман, играет.

Утром вывели его, связали ноги, чтобы не бился, повалили на бок┘ Я убежал за сарай. Когда пришел, голова была уже отрезана, и мужики начали шкуру с него сдирать. А снег красный, дымится. Дружок, падла, снег хватает. Саданул я его пимом, он аж отлетел┘ Мужики ржут: " Ты,- говорят,- Паша, женской души мужик"┘ Может, и так.

Ободрали Мартика, разрубили на четыре части, а чтобы таскать их легче было, прорези в мясе сделали, вроде ручек у целлофанового мешка. И голову ободрали. Веришь, Семен, глаза выкапывать побоялись. Стыдно сказать, Семен, выдолбил я за двором ямку и зарыл Мартикову голову, вроде бы как похоронил.

Ну и закатил я поминки по Мартику! А как же? Без водки бы мне эта свежина-то в горло бы не полезла┘

Половину мяса увез в город, сдал на четыреста без малого рублей. Когда подвесил мясо, то есть половину Мартика на крюки в холодильнике между других туш, вроде бы как родню какую из дому выгнал.

Семен, напиши, какая у вас там погода и что слышно про эту новую болезнь. На себе-то и не почуешь ее, говорят. Только со стороны видать. Поди-ка и сам заболеешь и не узнаешь.

А в меня вроде какой бес вселился и изводит. Собака каждую ночь снится в крови вся, и будто лижет ее здоровенный черный котище. А сон, поди, вещий. Спрашивал у бабки Евди √ не знает. Ты спросил бы там у ваших знахарей, может, они растолкуют.

Вот такие у нас дела, Семен. А может, и вправду церковь нужна? Ладно, до свидания, извини за почерк.

Павел".

Долго не мог отложить письмо Семен Савельевич. Читал и читал. И чем дольше читал, тем сильнее болела и без того уж изорванная душа. Он немного успокоился и улыбнулся, когда прочитал еще раз веселое приветствие на обратной стороне конверта "привет почталиону!"

 

16

 

Известно, что любые профессионалы умеют говорить на самое малое трех языках в пределах своего родного, а именно: во-первых, язык обыкновенный, то есть всеми одинаково употребляемый, во-вторых, язык специальный, понимаемый лишь немногими коллегами, и, наконец, язык особенный, любимый, употребляемый обычно среди коллег на дружеских вечеринках и называемый лингвистами мудреным словом "арго" или "феней" в компаниях известного состава.

Непривычному уху даже смешно шоферское выражение "на спущенном колесе" или строительное "мастодонтальная конструкция", а меж тем, первое обозначает всего-навсего хромого человека, а второе √ весьма надежную конструкцию.

Далекому от медицины человеку присутствие за дружеским столом между гуляющими врачами доставляет порой специфические чувства. Но для полноты картины приходится все же употребить до известной степени неприличную медицинскую терминологию.

Итак, для встречи Нового года в доме у Моисея Архиповича и Нины собрались за праздничным столом сам хозяин с очаровательной хозяйкой и Адольф Митрофанович с молодой подружкой. Новый год был только что встречен, а старый торжественно и пышно проводили. Чуть блестели глаза, тихо "для фона" жужжал телевизор.

Приятно холодная водка из хрустальных стопочек под второй тост шариком скользнула к желудкам, проложив путь виртуозно зажаренной баранине, нашпигованной чесноком, под отменным горчичным соусом √ любимому блюду Моисея Архиповича.

-У-у, гангрена, - ласково бормотал он, медленно отрезая крохотный кусочек, - у-у, божественный смрад! Ниночка, ты у меня сокровище. Так вы говорите, Адольф Митрофанович, тоже что-то читали про этот "бич народов"?.. Расскажите.

- Да ничего особенного, - отозвался Баранов. - Разве недавно вот на глаза попалась заметка, по-моему, в "Огоньке", будто бы где-то в Италии один тип попытался идентифицировать вирус, и будто бы это ему удалось. Частично удалось. - Адольф Митрофанович сознательно и надолго замолчал: он любил, чтобы рассказ выглядел значительно. Опрокинул полрюмочки, замахал рукой, зашептал, заведя глаза под лоб и оттопырив губы. - Тампон, тампон!

- Нина передала ему миску с солеными огурцами.

- Продолжай, - попросила подружка.

- Дальше! - подхватила Ниночка.

- Ну и? √ добавил Шиллинг и уставился.

- Кхэ, м-э. Так вот, якобы вирус этот совершенно необычный, будто небывалый, крупный, так сказать. И, представьте, заболевание передается странным путем, который этот горе-исследователь и обнаружил, однако скрывает┘ Ох, и огурчики же у вас!

- Для чего?

- Зачем?

- Считает, что это кара господня за людские прегрешения. Они же католики. К тому же он вроде бы и сам заболел┘ М-э, вон тот, с verruca*! Да. А путь распространения он вроде бы нашел статис-стически, - закончил Баранов и надкусил огурец.

- Да, и я замечал, что болеют не все, - задумчиво подтвердил Шиллинг. √ Однако пора чайку забульбенить. Нина, что там у нас? А!

Это я люблю! - потирая руки при виде взбитых сливок с малиной и брусникой, сообщил он, причем сливки обозначил таким медицинским термином, что подружка Адольфа Митрофановича гадливо искривилась и сморщилась вся, но от сливок все равно не отказалась.

Начался "сладкий стол", над которым летал невыразимый аромат индийского чаю, смешанного с жасмином и еще с какой-то "зверябоиной". Все замолчали, занятые приятным, надо согласиться, дельцем. Потом телевизор был выключен, свет потушен, включено мягкое елочное освещение и тихая музыка. Нет, нет! Ничего непристойного не случилось. Мы вообще не склонны верить сплетням о бессовестности повадок врачей. Просто все начали танцевать. После танцев чаепитие возобновилось.

- Нина, воды отошли, - напомнил Шиллинг, заглянув в огромный звонкой керамики чайник. - Надо бы еще заварить.

- Какой травки добавить? Может, душицы?

- Делай как знаешь. Мне все равно┘

- Конечно, origanum vulgare*, конечно же, душица, - подхватил обрадованный Адольф Митрофанович,- виртуозное средство от нервов и неповторимый аромат. Полезное с приятным, полезное с приятным. Позвольте, Нина, я это сделаю сам. Уж доставьте удовольствие. Моисей Архипович, голубчик, посодействуйте.

Шиллинг для содействия махнул рукой. Баранов на кухне занялся чаем, в котором, по его словам, он был непревзойденный специалист, по крайней мере, среди врачей Восточной Европы.

Освобожденная от чайных забот Нина и спутница Адольфа Митрофановича удалились в соседнюю комнату, чтобы заняться обыкновенными женскими делами, как то: журналом мод, колкими пересудами, легким хвастовством. А впрочем, мы в этом не специалисты.

Шиллинг же, оставшись в одиночестве, пребывал далеко не в праздничном расположении духа. Это происходило, вероятнее всего оттого, что он никогда не пьянел, а малая доза алкоголя, какую он позволял себе в праздничные дни, как известно, вносит в мысли стройность и особенную законченность. У Моисея Архиповича это завидное состояние всегда отличалось необъяснимой раздражительностью. С трудом удерживал он себя в такие минуты в границах приличия. Мысли его, как пчелиная семья вокруг матки, роились живым комом около чего-то важного, что трудно и разглядеть-то под копошащимся месивом.

"Должен, должен быть признак, должен же быть общий признак у всех, кто не заболел. Эх, если бы анализ крови. Хотя, она же не меняется┘ Попробую перебрать знакомых, кто не заболел. Так, Адольф. Адольф. Ну, этот без признаков, администратор. Нина┘ - на жене мысль Шиллинга взяла интимное направление. - Э, нет, не туда! Стоп. Ну, так что же? Я? Я сам. Что общего между мной и Адольфом? Профессия. Нет, не то┘"

- Сейчас вы поймете, что такое настоящий индийский чай! А где дамы? - Адольф Митрофанович доставил к столу серебряный поднос, уставленный маленькими, средними в хороводе вокруг фаянсового огромного, чайниками, пиалами, бутылкой с ромом √ словом, всем тем, без чего, по его убеждению, чай пить совершенно незачем.

- К чему это-то? - кивнул на ром Шиллинг, - вы и так уже почти паралич.

- Э-э, Моисей Архипович. Не видали вы настоящих-то параличей┘ Девоньки, милые, прошу к столу┘ Ух вы, падлоньки!

Чаепитие возобновилось. Приятная болтовня изредка была оживляема солеными анекдотами, но рассказываемыми так непосредственно, так лукаво и так прилично, что у дам вместо возмущения и негодования лица светились благосклонными улыбками. Адольф Митрофанович в эту ночь обнаружил в себе неиссякаемый источник разнообразных остроумных историй из взаимоотношения полов. Н, несмотря на его старания, искреннее понимание и скрытую поддержку он встречал лишь в дамских душах √ Моисей Архипович был сама озабоченность.

-Не умеем мы еще веселиться, - не умолкал Адольф Митрофанович, - а вот на Западе, там √ да! там умеют. Там даже, пардон, коитус √ искусство. Представьте себе, на днях по видику такое довелось посмотреть┘ Не-ет, ножки и все остальное √ чтоб вы не сомневались! М-м! Однако, с тех пор на некоторые продукты питания я смотреть без дрожи не могу┘ Мастера-а! Я нарочно прихватил кассету, можно полюбоваться!

- Адик, перестань, - подружка Баранова залилась заразительнейшим смехом, - ты прав, лучше ведь один раз увидеть┘

- Милочка, я тебе скажу, что, когда речь идет о любви, слово "увидеть" должно пониматься с точки зрения слепого, так сказать √ наощупь. Ведь любовь, как это давно известно, штука осязаемая, ибо носящий ее в ┘ сердце √ слепец в темных очках.

- Стоп! Стоп! √ заорал вдруг Шиллинг, - стоп, молчать всем!

Что поделаешь, Баранов и Нина умолкли, приготовившись было к незапланированному сеансу, а перепуганная подружка Адольфа Митрофановича принялась громко икать.

- Перестать! √ приказал Шиллинг, и она умолкла. - Мододец, Адольф Митрофанович! Какой вы молодец! Боже, до чего все просто! У нас есть теперь способ, если не вылечить, то предотвратить распространение этой заразы!

- Не может быть! Вы нашли способ?

- Нет. Пока еще нет, но это дело времени, и самого ближайшего. Уверяю вас! Но кое-что можно сделать уже теперь, хотя догадка моя требует изучения и проверки.

- Расскажите!

- Расскажи.

Шиллинг задумался и замолчал. Однако мощное желание поделиться с кем-нибудь открытием, не встретив к тому же отпора со стороны рассудка, заставило его начать объяснения.

- Повторяю, это пока догадка. А состоит она в том, что, вероятнее всего, Адольф Митрофанович, приготовьтесь! Вероятнее всего, болезнь передается через┘ взгляд!

За столом замолчали. На лицах слушателей в эту минуту можно было прочесть: "Эк, куда хватил!", "Боже мой, что с ним?", "Чтобы я еще когда в незнакомой компании┘"

- Не удивляйтесь, а лучше-ка вспомните. Ведь ни один из носящих темные очки не заболел! Так?

"Эге, а ведь он прав! Прав!"- подтвердил мысленно Баранов. √ Выходит, слепые и люди в темных очках

- Именно! - заверил Шиллинг. - И еще есть способ √ не смотреть в глаза.

- Надо срочно напечатать об этом сообщение! - деятельный Баранов готов был сорваться с места и бежать куда угодно. - Но ведь это только способ остановить болезнь. Лечить-то ее как?

- Надо подумать, - возразил ему Шиллинг, - надо подумать. - И задумался.

 

*

 

Когда гости ушли, Нина принялась было за уборку посуды, но Моисей Архипович остановил ее.

- Брось суетиться, - сказал он. - Пойдем-ка лучше спать. Только вряд ли я засну┘

- Расскажи, что ты задумал.

Шиллинг оценил чуткость жены, которой всякие разговоры о болезнях и о методах их лечения были в то утро, как легко понять, мало интересными, но рассказывать он все же начал. Он уселся в огромное кресло, усадил Нину к себе на колени. Они часто сидели так у камина.

Следует сказать, что, делая Нине предложение, Шиллинг не соврал: и впрямь частная практика дала вскоре первые и обнадеживающие результаты. Достаточно умеренная плата за лечение, вносимая больными. Даже за вычетом налогов и кое-каких расходов на влиятельных лиц, составила вскоре достаточные средства, чтобы заиметь собственный особнячок, который прилепился к покрытому почти дикими и дремучими зарослями крутейшему холму ли, кургану ли со скрытыми под ним тайнами целых поколений древнего Города. Надо отдать должное вкусу Моисея Архиповича: тихое место это было райским уголком. После выезда прежних владельцев √ двух старичков интеллигентного вида и тихих (а может, седина их и морщины придавали их облику такие завидные свойства), соблазнившихся поменять свой особняк на квартиру Шиллинга за сильно дополнительную плату, Моисей Архипович устроил внутренность дома на английский манер, сад был чуть расчищен, лужайка перед домом засеяна первоклассным английским газоном. Короче говоря, Нина и Моисей Архипович, сколько позволяли принятые правила приличия, зажили на широкую ногу.

Работать приходилось много. Но то была интересная работа. Никогда еще медицинская практика не знала ничего подобного. Шиллинг начал творить невероятное: лечил заикание, грыжи, прекращал нежелательную беременность, добавлял или уменьшал рост, менял цвет волос, группу крови, национальные и расовые признаки и, случалось, вытворял такое, о чем даже в нынешние времена в мало-мало интеллигентных кругах принято не упоминать. И все это, заметим, каким-то сверхъестественным воздействием на чужой мозг.

Боясь огласки и того, что в этом случае ему придется отказаться от монополии на владение методом, он никогда не забывал внушить всем, кто испытал на себе его чудодейные способности, полное забвение случившегося с ними. Можно себе представить, что бы произошло, если бы он этого не сделал!

Одна лишь Нина знала, как трудно ему было. Она с ужасом видела, как в муже вырастала жуткая мощь натуры и с покорностью ждала, чем все это закончится.

* * *

 

 

17

 

Через полгода жизнь снова вошла в спокойное русло. Открытие Шиллингом пути распространения болезни и предложенные профилактические меры попали в самую точку. Болезнь отступила. Правда, и сама жизнь неузнаваемо изменилась┘

┘Трещал и мерцал перегревшийся телевизор, черно-бело транслируя встречу с известнейшим литератором. Литератор мягко разъяснял собеседнику, казалось бы, банальнейшие вещи.

-┘Раньше барокко строили, менуэты писали √ эпоха! Теперь √ другая эпоха. Вам же известно, что в настоящее время наиболее читаемы те произведения, где подняты злободневные вопросы. Да, сейчас нужна жесткая, абсолютно реалистическая, пусть даже и натуролистическая, литература. Сейчас важнее мысль, а не способ ее выражения. Хотя, нужна литература всякая: и шлягер, если угодно, и серьезная, аналитическая┘

- Все определяет читательский спрос? А как же свобода творчества?

- О да! Ну тут уж спасает талант, у кого он есть!.. Понимаете, ваша ошибка состоит в следующем: первое и главное, нельзя механически сравнивать произведения искусства разных исторических эпох. Это же ясно любому культурному человеку. Я не хотел вас обидеть. Тургенев или тот же Достоевский тоже ведь писали, так сказать, злободневки. Но Достоевский √ гений и потому его творчество и по сей день актуально. А Тургенев √ классик, его литература и теперь читается с упоением, согласен. Но, на мой взгляд, он не до конца еще покончил с традицией, я бы сказал, розового романтизма и немножко обманывал (делая это прекрасно и с изяществом!) читателя, изображая так реальную жизнь. Современного читателя всегда вводит в заблуждение эта небольшая доза изящного обмана. Читаешь его повесть, где все герои говорят на таком изысканном языке, ведут себя так красиво, что невольно веришь в их духовное совершенство┘ А между тем, и в тургеневские времена, я уверен, хамства и ханжества было не меньше. Почитайте хоть того же Достоевского, Россия всегда была страной искренних подлецов, убийц и негодяев┘

На этом телевизор был выключен подполковником. Чем закончилась литературная дискуссия, никому не известно.

Подполковник снял фуражку, положил ее на трибуну.

- Господа-товарищи, послушайте инструктаж. Вы все приглашены сюда┘

- Похоже, надолго зарядит, - шепнул Андрею Юра. - Они сидели в ампирном особнячке из кирпича, крашенного зеленой краской, в актовом зале, окна которого выходили в маленький, почти квадратный дворик, где на бывшем плацу в середине буквы "П" из форменных фуражек начальник районного отдела внутренних дел наставлял оперативные группы национальных дружинников.

Вместе с ночью, прибавлявшейся отовсюду, в дворик опускались комары. Они проверяли верность рук у милиционеров и вызывали дружное шлепание, достигавшее сквозь окна слушателей в зале.

- Сегодня, как вам известно, - продолжал подполковник, - в школах Города проводятся мероприятия по вопросу проведения выпускных балов. Не мне вам рассказывать, какой это ответственный момент! Ведь вопреки действующим правилам некоторые школьники (и даже гимназисты!) пренебрегают ношением защитных очков и подвержены влиянию этого нового ретровируса, - мудрой улыбкой подполковник дал почувствовать аудитории, что понимает в словообразовании и просто отпустил каламбур. - И от них можно ждать всякого! Вообще, я бы сделал обязательной эту профилактическую меру, - вскользь заметил он, переходя к новому предложению в своих записях.

- Чтобы не утомлять вас, приведу лишь несколько примеров, какие возможны опасные действия со стороны выпускников.

Подполковник обстоятельно все перечислил.

- В связи с вышеизложенным, докладываю план наших действий. - Он чрезвычайно четко и быстро доложил план, который состоял в следующем. Вначале национальные дружинники разбивались на небольшие отрядики, каждому отрядику придавался милиционер. Начало вечера полагалось отдежурить в местах проведения торжественных балов, а потом √ сопровождать выпускников на встречу с зарей┘ Собственно, план этот почти в точности повторял прошлогодние┘

- Но в отличие от прошлых лет, кроме вас во время праздника будут обеспечивать порядок на нашем участке еще два эскадрона казаков, триста кинологов (это собаководы, кто не в курсе), - пояснил подполковник, - с собаками и небольшая флотилия из речных катеров. Но и на вас возложена серьезная ответственность, - закончил свои наставления руководитель операции "Выпускник".

 

*

 

Милиционер Юре, Андрею и еще двум другим бойцам их оперативной группки достался на редкость жизнерадостный и словоохотливый. Из его бесперебойной словесной пальбы ребята узнали, что дежурство у них начинается в двадцать три ноль-ноль в актовом зале гимназии, что там и для них поставлен служебный столик, что на гимназисточек и посмотреть-то √ счастье и т.д., и т.д., и т.д.

В раскидистых липах и каштанах маялись бессонницей соловьи, но и эти славные певцы замолкали, пораженные виртуозными трелями, которые отпускал их собрат в милицейской фуражке.

-┘наручники занимают много места и тяжелы. Сейчас их почти не используем. Сейчас у нас в моде вот такие штучки! - милиционер подбросил элегантную цепочку с двумя кольцами с полдюйма в диаметре или с дюйм.

- Что, специально детские выдали? - мрачно пошутил Андрей.

- Почему? Эта штука надевается на большие пальцы. Дешево и сердито!

- А если у кого больших нет? Ну, скажем, калеку ловим, тогда как?

Сержант пристыдил:

- Оперативник, а такие вопросы задаешь! Много же способов есть┘Ну, хотя бы ремнем от штанов. Носовыми платками, - еще с минуту полюбовался браслетиком и с сожалением засунул его в карман своего мундира.

- Недавно я эти кандалы домой прихватил, - продолжал он, - надел коту на лапы. Жена орет: развяжи! Кот скачет, звон стоит, вой┘ Правда, зверюга графин хрустальный кокнул, все разбросал┘ В квартире как после обыска.

За непринужденной беседой время прошло незаметно. Без пяти минут времени "Ч" четверка дружинников, ведомая милиционером, прибыла за указанный квадрат. Квадрат оказался недурно накрытым. Он стоял в такой точке, откуда было видно все, как на ладони. Стол обступали только четыре стула.

- Чтобы один все время дежурил у выхода, - подсказал милиционер. Он тут же осветил в подробностях, чего стоило ему найти еще днем эту точку в зале. - Отличный НП.

В самом деле, трудно было придумать место, более подходящее для предстоящей операции.

- Привет! Уже служим? √ как старому знакомому улыбнулась сержанту интересная официантка, у которой на груди был пристегнут крупный жетон, сообщавший ее фамилию. Фамилия не очень шла к цветущей работнице общественного питания, Вчерашняя. Ее командировали сюда из кафе "Лесная быль". Андрей усмехнулся.

- Чему ты радуешься? - спросил Юра.

- Да так. Пойду у входа подежурю. Не возражаете, командарм?

Сержант не возражал, но дал наставление:

- Если гимназисты кого не опознают, то проверяй пригласительные. В случае чего присылай гимназиста. Давай, через час сменим.

- И я с тобой, - поднялся Юра.

Они вышли на улицу. Андрею было взгрустнулось от воспоминаний, но тут на гимназическом крыльце возник какой-то верзила и попытался совершить инцидент. Он утверждал, что учился в этой гимназии, когда она еще была школой┘

- Все равно ж пройду! Я же здесь все ходы-выходы знаю. Спорим, выйду через пять минут из этих дверей!

- Ну, спорим!- моментально сообразил Юра и протянул руку. Верзила хлопнул по ней своею. Через мгновение он пропал.

- Зачем это ты? Он, вроде, выпил, еще убьется где-нибудь, - опоздал с вопросом Андрей.

- Не убьется. А если он и вправду выйдет, отдадим его сержанту┘ Ага, вот и он, - Юра натренированно схватил парня за руку и крутнул. - Что, попался?! Подержи, - сказал он, а сам побежал к милиционеру.

- Давай, парень, бегом отсюда, пока не влип, - неожиданно прошептал Андрей. √ Давай-давай, прямо домой без задержки!

И вовремя.

- Где он? - прилетевший сержант был решителен. Куда только пропала его бесшабашность! Одним словом, перед Андреем явился настоящий профессионал.

- Вырвался, собака┘

- Догонять бесполезно, - оценил обстановку гвардеец, - что ж ты так?

Андрей развел руками.

- Ладно, дежурьте дальше. А где гимназист?

Гимназист стоял в тени и почему-то был безучастен. В его обязанность входило опознавать в гостях выпускников гимназии, однако все они были давно опознаны и бдительность у гимназиста значительно притупилась.

- Здесь я.

- Узнал, кто приходил?

- Нет, кто-то чужой.

Сержант ушел.

- Что с тобой, Андрей? О чем ты думаешь?

- Жалко, что парня упустили┘

Вальс кружил щеголей-гимназистов, впервые облаченных во фраки, и их подруг в разноцветный воздушных нарядах. Музыка долетала до Андрея. Стало грустно, как на похоронах. Он совсем перестал слушать приятеля.

Через час их сменили. Они прошли и сели за столик. Милиционер был уже сыт и по-хозяйски сказал:

- Давайте, пейте чай, ешьте. Через сорок минут будем выдвигаться на склоны. Света, принеси чего-нибудь парням, - обратился он к Вчерашней.

Спустя час группа выдвигалась пешим способом к реке. Юра поинтересовался у сержанта, почему тот подался в милицию.

-┘ ведь платят не так уж и много.

- Да вроде хватает┘- усмехнулся сержант, но про свои доходы предпочел не распространяться. У него всегда после еды пропадало желание говорить. И только дважды он откликнулся на вопрос: "Кто идет?"

А ночь окутала тишиною берег. Безутешные ивы неслышно оплакивали что-то свое прямо за освещенной электричеством верхней дорогой. На ней скоро должны были показаться те, в честь кого устраивался праздник. Тихо. Только кое-где изредка неосторожно лаяла молодая овчарка, ужаленная в нос провокатором-комаром. Бестолковое животное тут же успокаивалось кинологом-хозяином √ и снова тишина расползалась по всему предпраздничному квадрату.

Когда склянки на катерах обозначили два часа ночи, выпускники заняли отведенные для них зоны, развели костры, включили магнитофоны┘ Кое-где зазвенели жалобно гитары. Дружинникам разрешено было говорить.

- Знаешь, Андрей, у меня из головы не выходит эта передача о литературе, - начал Юра, любивший порассуждать об искусстве, - ведь он прав!

- Кто?

- Этот писатель, что отвечал тому психу. Действительно, важна ведь мысль, а не способ ее выражения┘

Зашумела подъехавшая машина и помешала Юре договорить. Из машины вышел аккуратно стриженный в белой рубашке с коротким рукавом и в галстуке уже знакомый нам контролер-спортсмен. На пропуске значилось, что это не кто иной, а командир районного штаба национальных дружинников, куренной атаман, так сказать.

- Здравствуйте, - атаман поздоровался за руку со всеми. При этом он имел такой вид, будто пересчитывает всех на ощупь. - Как у вас, ничего не случилось?

- Да что здесь может случиться-то? Столько надзирателей.

- А что, - обратился к сержанту штабной, - весело же работать с такими орлами┘ Ладно, шутники, поеду, мне еще кучу постов проверять┘

Патрульный Nissan вжикнул и скрылся за поворотом.

- А может, и мы уже пойдем? Нас больше проверять не будут.

Милиционер отпустил с огромной неохотой. Он остался на участке в одиночестве и скуки ради начал переговариваться по рации со своими соседями.

 

18

 

- Черт тебя побери!

Андрей оглянулся на крик. Его приятель лежал на боку, потому что в темноте начал преодолевать косогор и не преодолел.

- Ты цел?

- Цел. Только бок немного ободрал. И вымазался, похоже, как черт. Хорошо хоть город сегодня пустой.

Но Юра ошибся. Когда парни выбрались из-под завесы ветвей над скользкой почвой к надежному асфальту. Они одновременно присвистнули.

Оказалось, Город и сегодня жил служебной, коммерческой, общественной и частной, целенаправленной и никчемной √ словом, разнообразнейшей ночною жизнью.

Реклама, неброская днем, обещала угостить позднего клиента по-арабски, по-японски, по-китайски или по-итальянски┘ Кто его знает, может, в этих неоновых обещаниях и не было обмана √ зачем-то же в кафе сидели люди. Но любопытно было наблюдать, как отечественные продукты превращались в небывалые и загадочные заморские деликатесы. Спагетти √ это не заурядная лапша с куриными потрохами и не приевшиеся галушки, вареники или пельмени.

Неискушенный в кулинарии посетитель уже не мог отделаться привычным: "второе с гарниром (или без)", а вынужден был перед посещением ночных заведений проходить теоретическую подготовку и листать толстенные поваренные книги. Но куда там! Кусочек мяса подавался неисправимыми фантазерами-поварами каждый раз под другим названием┘ Однако было вкусно!

"Лесная быль" пышно процветала. Ветхая калоша √ повседневный каботажник в бескрайних внутренних водах общественного питания таинственным образом преобразилась в элегантный лайнер для торжественных случаев. Долой ржавый якорь-гирю на дверях! Долой старье! Долой┘ Но не совсем долой √ и ржавая в прошлом гиря сочно светилась новеньким никелем, радостно отражая горящие шары плафонов. Из шаров было высыпано по изрядной горсти высохших тельц мух нескольких поколений и куда-то унесено. Одним словом, стерильность.

Изредка по ошибке, победив неумолимую дверь-тренажер, являлся кто-то из бывших посетителей. Вместо нерасторопной и ворчливой, но добродушной бабушки Поли √ старенькой буфетчицы посетителя встречали будто сошедшие с экранов "видео" белозубые улыбки очаровательных официанток. Взъерошенный посетитель ненадолго цепенел и, почему-то растерянный торопился к выходу. Но это днем.

А сейчас над всеми столиками дымились сигареты и подымался ядреный аромат от кофе под чудным названием "Андрюша".

- Общаются! А этот прямо жрет тебя глазами, жалко, что под очками не видать, - вышли покурить на воздух две длинноногие официантки в мини с передничками.

- Так, слава ж богу, есть на что посмотреть! Чтоб ты не сомневалась, - девица вздернула плечиками √ и тонкая рубашка, подчиняясь замыслу хозяйки, поочередно оголила груди. А хозяйка не торопилась их запрятать. Собственно, это сделать было трудно, почти нечем, да и незачем. Девица дала себя рассмотреть "этому", который ее ел, неторопливо водворила непослушные прелести на место.

Ну кто бы выдержал? Пока "этот" шел к ним, официантки о чем-то быстро перемолвились. "Этому" достался лишь конец их разговора.

-┘ баксов, - протяжно улыбнулась убегающая вторая своей полуголой подружке.

- Добрый вечер! Позыольте прикурить? - начал издалека "этот".

- Пожалуйста, - опять повторила движение плечиками девица, но на этот раз груди выглянули и спрятались самостоятельно. "Этот" нервно закурил.

- Вы очаровательны! - он посмотрел сначала в лицо. Потом уставился в, с позволения сказать, декольте.

- За это меня и держат! - с невинной улыбкой отвечала официантка.

- Трудно работать? √ со свистом насасывал сигарету разгоряченный клиент и оттягивал начало решительных переговоров.

- Зависит от клиентов. Многие даже сейчас не хотят понять, что за все надо платить┘

- Хм-м!?- выпустил кольцо дыма "этот" и спросил, - и как дорого?

- Цены √ в прейскуранте┘

- А за неучтенные услуги? √ наступал клиент.

А за неучтенные услуги "этому" помешали узнать учтенные, которые легли в основу грандиозного скандала. Скандал начался с того, что дверь с изображением джентльмена распахнулась и пропустила элегантного мужчину в темном пенсне, на руке у которого повис дежурный по известному пункту для мужчин.

- Я не стану платить, отцепитесь!

- Как это не станете? - опешил караульный.

- Позовите метрдотеля!

Метрдотель возник незамедлительно.

- В чем дело?

- Платить не хочет! - не отпускал жулика дежурный.

- Да отцепись ты! Я за вечер вынужден посещать это место в четвертый раз! Почему я должен платить? Вы меня недообслужили. К тому же у меня от ваших кушаний расстроился желудок. Проверить надо вашу кухню!

- Кухня у нас отличная, - громко обиделся метрдотель.

- Это все равно, что заодно и то же блюдо платить по несколько раз! Это грабеж! √ потерял всякий стыд джентльмен и своим возгласом прервал беседу официантки с "этим".

- Во дают! - обрадовался Юра. Они с Андреем как раз походили мимо "Лесной были".

Их обгоняли троллейбусы с выпускниками, которым досталось вместо встречи с зарей катание по улицам родного города┘ А город принадлежал не только им. Но ничто не могло помешать празднику ребят √ в каждом салоне за это несла ответственность бесстрастная фигура в милицейском мундире┘

 

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

 

Вот и все события, описателями которых нам довелось сделаться. События эти могли бы показаться набором ничего не значащих историй, если бы не последние, связанные с Семеном Савельевичем обстоятельства, также по случаю нам известные и дающие некоторые представления о дальнейших судьбах наших героев.

Один раз слякотным зимним вечером Семен Савельевич услышал, как к его дому подъехала машина. Хлопнула дверца, кто-то подошел к крыльцу, постоял, будто в раздумье, зайти или нет, и не вошел. Снова хлопнула дверца, резко взвизгнул сигнал, и Семен Савельевич, с опаской выйдя на крыльцо, увидел огоньки отъехавшего "BMW". Под дверью он нашел сверток и открытку со словами "Можете поступать со всем этим, как Вам заблагорассудится".

В свертке он обнаружил письмо Андрея к Анастасии и тетрадь, исписанную нервным и быстрым почерком.

Руководствуясь желанием внести некоторую ясность в рассказанную повесть и придать ей хотя бы относительную законченность, мы и решились привести здесь упомянутые документы. Кроме того, нам показалось, что ничего предосудительного в этих текстах и нет. Хотя упоминание в них о неких духовных особах смутило. Однако есть основания предположить, что описанные Андреем события, на самом деле и не происходили, а само описание их явилось следствием той ужасной его болезни, о которой он и упоминает в своих записках.

Добавим еще, что нами внесены некоторые изменения в имена людей, которых Андрей упоминал. Кроме того, некоторые слова из его тетради по причине неразборчивости почерка могут быть воспроизведены нами не совсем точно.

Вот эти документы.

 

* * *

 

Милая Анастасия!

Сказать по правде, я совсем не предполагал, что моя рука еще раз напишет Ваше имя. Однако я имею нескромность надеяться не только на то, что вы не рассердитесь, но и прочитаете все мои записи и не из одного лишь снисходительного любопытства

Когда посылка найдет вас, меня уже больше здесь не будет и, так как отныне мы с Вами никогда не увидимся, отнеситесь к моей писанине как к запискам, если угодно, мертвого человека.

Анастасия, вы честны (хотя и по-женски), логичны, умны, образованы и даже научны и, чего доброго, заподозрите меня в стремлении изобразить себя этаким современным Печориным. Оставьте это. Во-первых, такое сравнение будет далеко не в мою пользу во всех отношениях, начиная от моего отнюдь не дворянского происхождения и кончая тем, что в отличие от Григория-то Александровича, не отгадавшего, по его словам, своего высокого предназначения, но все же вкусившего игру могучих внутренних сил и страстей, никаких особенных и исключительных качеств Вы у меня не отыщете. Я никто. Хотя и никто с некоторой амбицией. Ф во-вторых, вместо Печорина, как известно, дневник ему составлял великий Лермонтов, а я же, как Вы понимаете, рассказываю о себе сам и без посторонней помощи. Только одно огромное желание не наскучить Вам с первых же строк заставляет меня следить за узорами своего неумелого пера.

Помните ли Вы, когда-то над рекой я Вам рассказывал про зимнюю охоту? Глупо и сентиментально, но, тем не менее, я не сожалею о том, что Вам это рассказал. Тогда же Вы, если помните, очень серьезно гадали мне по руке и спросили про шрам на моей ладони. Теперь мне скрывать нечего, и я открою Вам, так сказать, роковую тайну этого шрама. Этот шрам есть ожог от сгоревшей в ладони фотографии одной особы, хотя к делу это и не относится┘ А страстишки-то, выходит, и к нам заглядывали!

Анастасия, в моих записках Вы найдете упоминания о Семене Савельевиче, моем хорошем знакомом и о том, что я у него видел. Там все правда. Очень советую Вам посетить его.

Что сказать Вам еще? Так не хочется расставаться! Я очень любил смотреть в ночное небо: чистый цвет! А днем небо и грязным бывает и почти всегда в мутных тучах, тучках или облачках┘

Как же так случилось, что всего-то и осталась у меня одна только любовь к чистой бесконечности ночной темноты с жутким желанием нестись куда-то далеко в эту исцеляющую бездну, ничего не боясь, ведь впереди √ только Пустота, никогда не причиняющая боли?

Прощайте.

 

* * *

 

Однажды, помнится во время праздной прогулки по Городу, я вывел довольно парадоксальное умозаключение. Это умозаключение, впоследствии доставившее мне немало утешительных мгновений, выглядит так: в общежитиях есть своя (и неповторимая!) прелесть. Исключительная выгода спрятана там для людей наблюдателей и выявителей человеческих типов и характеров. Но и нам, простым смертным, частенько кое-что перепадает.

Чаще всего эти ненавистные многим "общаги" расположены в центрах городов, снабжены и уснащены всякими удобствами и так близки к месту работы или учебы, что даже не нужна зимняя одежда. Жилицам общежитий, подобно самым респектабельным горожанам, не знаком ежедневный страх перед городским транспортом. Но эти выгоды √ внешние и поверхностные.

Немало и внутренних, капитальных. На мой взгляд, общежитие есть некое последнее подобие родо-племенного уклада, где, по крайней мере, две вещи: хлеб и соль √ есть всеобщее достояние. Если добавить к этому еще и заявление одной молоденькой матери-одиночки о том, что только жизнь в общежитии научила ее самостоятельности и независимости┘

Но √ в сторону шутки! Ведь, согласно неумолимой диалектике, все эти очевидные плюсы должны быть уравновешены. Именно это обстоятельство и вызывает у вспыльчивых людей прямо-таки ненависть по отношению к своему временному обиталищу.

В наше общежитие я поселился два года назад в шестой √ последний этаж, наличие которого делает обязательным в доме лифт. И этот лифт √ рядом с моей комнатой. В первое время мне трудно было привыкнуть к его гудению, также как и к пению суворовцев на вечерней прогулке.

Вообще, надо сказать, наш район изрядно милитаризован. Мое окно выходит в тупиковую улочку, в конце которой √ казармы какого-то военного заведения, а из глубины улицы смотрит на меня классический фасад суворовского училища с роскошным каштановым и липовым парком за ажурным бетонным забором. Но и это не все! В противоположной же стороне улочки. Но ближе к общежитию √ районный военкомат, из которого к нам в комнаты проведены аппараты односторонней телефонной связи, вероятно, на случай какой-либо тревоги. Завидное соседство! Особенно весной и осенью. Когда по старинному обычаю часов с шести утра провожают в армию под гармони и гитары, под частушки, плачи, песни и мат.

Однако все эти досадные минусы совершенно не умаляют достоинств моей комнаты: как-никак она принадлежит только мне! Известные удобства √ в прихожей, на двоих с соседями. Кроме того, из моего окна виднеется вдали чуть покосившаяся колокольня древнего монастыря, левобережный город и река. Так что ночью, если бы убрать первый план, мое окно √ волшебная картина, с освещенной колокольней, бесконечностью неба и блеском реки┘

Как известно, не место красит человека, а человек место. Наше место украшено небольшим кружком жильцов, имеющих нескромность считать себя этаким клубом молодых интеллектуалов и эстетов. Попасть в этот клуб мечтают не только хронически бездомные обитатели общежития, но и многие их знакомые со стороны. Сделать это непросто: пристрастный клуб ревниво бережет, так сказать, чистоту своих рядов.

Меня в эту, действительно, салонную обстановку с кофе, с дымом от сигарет, с (по выражению одного действительного члена клуба) аксессуарами и бутафорией приняли за одно циничное высказывание.

Дело было так. Однажды весенним вечером скуки ради я забрел на огонек к архитектору Богдану. Его комната притягивает таинственным образом и производит на любого, кто туда попадает, впечатление жилища средневекового отшельника: окно всегда занавешено плотными гардинами из пыльной ткани, кровать старинной работы из кованого железа чуть мерцает при тусклом освещении электрической лампочки-свечи, горящей в зеленой старинной бутылке. Старый стол завален толстенными книгами по искусству и увенчан бессмертным кофейником и громадной керамической посудиной (по словам Богдана, работы мастеров еще задолго до Рождества Христова), доверху набитой окурками.

Богдан, парень тридцати трех лет, небольшого роста, худой и длинноносый, при первом знакомстве вызвал в моей памяти классический образ воробья Пудика из детской книжки. Даже реденькая борода не придает ему возраста и солидности, однако прячет прыщи и рябь на его моложавом лице.

"В моих жилах течет чудовищная смесь. Не кровь, а царская водка. Посудите сами, одна прабабка, с материнской стороны, - красавица-шляхтянка, другая √ бюргерша. Имя и фамилия украинские √ подарок отца", - объявил он однажды уныло во время "заседания" клуба по национальному вопросу. Как тогда же выяснилось. Не у одного у него такое завидное сочетание. Почти все посетители клуба могли похвастать подобным же букетом престижных кровей: породу-то ее сразу видно.

Не успел я устроиться в кресло у стола, как начали собираться завсегдатаи. Первой вторглась, затрудняюсь в выборе подлежащего, ну √ дамочка лет двадцати пяти в спортивных брюках с великолепно обтянутыми колоссальными ногами с обширными бедрами, при этом с тончайшей талией, с длинными и густейшими каштановыми волосами, тяжелым покровом упадавшими на ее спину, на плечи и грудь. Мне кажется, все роковые женщины должны быть на нее похожи.

Меня заинтересовала ее кофточка, нечто вроде короткого пеньюара, вся в причудливых кружевах, каких теперь уж и не встретишь: на первый взгляд √ век, не меньше. Дамочка ловко устроилась на кровать и длинным грациозным движением изящной руки прикурила сигарету, принесенную с собой.

- Богданчик, я у тебя покурю, - сообщила она.

Богдан пожал плечами и пододвинул свою здоровенную пепельницу.

- Бог с тобой, братец, что у тебя за манера! Как ты смеешь подавать мне эту мерзкую кучу окурков? Да еще в присутствии чужого человека!

Она выпустила колечко дыма и с прищуром глянула на меня, пока Богдан нехотя поднимался с места.

- Кто этот молодой нахал, с таким усердием заглядывающий ко мне в декольте?

Я решил не оставлять ее в таком счастливом заблуждении. Как можно целомудреннее я возразил:

- Виноват, сударыня, но у меня не было столь глубокого намерения, к тому же очень трудно рассмотреть что-нибудь под столь роскошным каштановым покрывалом.

Дамочка вспыхнула от гнева, вероятно оттого, что размер ее бюста был, как говорится, весьма средним.

- Я всего лишь не решался спросить у вас, где шьют такие роскошные пижамы?

Вернулся Богдан с пепельницей.

- Ну чего ты стоишь, как истукан? Познакомь нас, наконец, с этим наглецом. Не могу же я орать на незнакомого человека!

- На кого это ты, Марфушка, опять орать собираешься? √ ласково спросил вошедший незаметно еще один действительный член клуба √ художник Саша в изумительной русой бороде и в таких огромных шлепанцах, что мне теперь трудно вспомнить, во что еще он был одет.

Меня представили Марфушке, которая оказалась вовсе и не Марфушкой, а Ледой. "Марфушку" Леда считала ошибкой родителей. Настроение ее вдруг повернуло на лирику.

- Богданчик, ты представляешь, на моем каштане появился цветок. Никогда не было и, наконец, дождалась! Ты видел? Это знамение! Что скажешь?

- Де-евственница┘- лениво буркнул Богдан, разливая по чашкам кофе.

- Ты √ циник, Богдан.

- Но циник, заметь, в меру. Во все главное √ чувство меры.

В дальнейшем как-то сама собой беседа потекла в том самом эстетическом направлении, которое так желанно многим слушателям со стороны. Помнится, досталось от Леды и Тарковским, и Феллини, не говоря уж о Гессе, Кафке и Достоевском┘ Я был ошарашен познаниями моих собеседников.

В неторопливые ленивые замечания Богдана, во вкрадчивую речь Саши резко и негармонично летели запальчивые фразы Леды.

- Дураки, ду-ра-ки, - кричала она, - вы не поняли главной идеи этой вещи! Ну скажи им, Андрюша!

Я что-то мямлил, но в грязь лицом все же, помнится, не ударил. Решив меня испытать, наша дамочка хитро спросила:

- А скажи-ка, Андрей, есть у тебя самая любимая книжка?

- Есть, - отвечал я, не моргнув глазом, - "Оптимистическая трагедия"

Немая сцена.

- Да, да, вы, я уверен, не поняли главной идеи этого произведения. Вот почему, по-вашему, оно так называется? "Оптимистическая трагедия"┘

- Ну, милый мой, это уж из школьной программы┘ Там комиссара, кажется, убили, - как-то брезгливо начала Леда, и я для нее почти перестал существовать.

- Все так, все так! Но, вспомните, там один из главных героев √ Сиплый говорит: "Революционный сифилитик лучше здорового контреволюционера┘"

- А ты, Андрюша, тоже циник.

- Но тоже в меру,- возразил я.

- Что ж, он способный ученик, - отрекомендовала меня Леда, и я таким образом был принят ею в клуб, подозреваю что на правах салонного гаера.

*

Сказать по правде, хорошее было времечко. И мне стоило бы возблагодарить бога за его блажь поместить меня в компанию скучающих эстетов.

Однако со временем мое ученичество, так сказать, завершилось. Мне сделалось довольно скучновато даже среди пыльных альбомов Дали, Эшера и посреди вздохов и восторженных стонов их почитателей. Увы, кроме этих вздохов и стонов от моих учителей по отношению к шедеврам я так ничего и не услышал. "Живопись и архитектуру не выразить словами!"- утверждали они. А я с этим согласен и до сих пор, но только про живопись и архитектуру, да еще, пожалуй, про музыку. Учители же мои со счастливой легкостью приставляли сию универсальную отмычку и ко всем остальным отделам в искусстве, утверждая, что совершенно недопустимо и даже непристойно формулировать то, что ты понял в прочитанном или увиденном. Ибо "в формулу заложен некий абсолют". Но нет-нет, да и пускались мои борцы с логикой в длинные споры о пресловутой "главной идее"┘ Но об этом, может быть, позже. Мои-то записки составлены как попало, безо всякой "основной идеи" и совершенно безо всякой хронологии┘

Плавное течение жизни в нашем клубе понятным образом было нарушено бушеванием страстей по грозному вирусу. Отношение ко мне и в клубе, и на работе заметно переменилось. Во мне почему-то увидели какую-то опасность или, лучше сказать, моральную прокаженность. Еще бы! Ведь я родился и недавно вернулся из отпуска из тех краев, где, как полагают, и возник этот зловредный вирус. Вероятно, были и другие тому основания.

Не знаю, вирус ли во мне укоренился или подействовала негласная изоляция от меня моих знакомых, только частенько в мою голову начали заглядывать нелепые мыслишки. В клубе бывал я теперь все реже и перестал быть в курсе современных мыслительных течений.

Да, чуть не забыл, в клубе у нас появился перед моим приездом из отпуска новый его член √ архитектор Юра, и в спорах по эстетике неожиданно принял мою сторону. Точнее сказать, ушел в эту сторону еще дальше, чем я. Он заявил, что в искусстве главное √ мысль, а не способ ее выражения. Оппоненты попросили его своими словами пересказать стихотворение, к примеру, Цветаевой, усмехнулись и больше к подобным дискуссиям постарались не возвращаться.

 

*

 

Я не буду оригинальным, если скажу, что больше всех других праздников я люблю Новый год.

В последний раз я встречал его одиноким шатанием по нижнему Городу, глядя на горевшие окна домов в его старинных улочках. Было морозно, не так, разумеется, как в Сибири, но все же к рассвету я изрядно продрог и решил отправиться на чаек к Семену Савельевичу.

Перед самым праздником он непонятно для чего поменял свою роскошную квартиру в центре на маленькую конурку прошлого века, совершенно необорудованную для жилья и гораздо больше удаленную от транспортных остановок, чем его прежние хоромы. Стоял этот домик в окружении таких же, приготовляемых к сносу, в почти диких зарослях на склоне высоченного холма. Район выглядел совершенной деревней, хотя и расположен тоже недалеко от центра.

Я тихонько поднимался вверх по склону узенькой тропинкой, когда увидел громадные собачьи следы, величиной с хорошее блюдце. По их виду нетрудно было заключить, что и само животное должно было обладать внушительной наружностью и решительным характером. Мое внимание к разным шорохам и темным силуэтам немедленно удвоилось. По счастью, ни воя, ни лая, ни, упаси боже, рычания слышно не было. На улочке было, так сказать, бессобачно, однако не безлюдно: какая-то пара в сильном возбуждении выскочила из соседнего с Семена Савельевича дома (кстати, весьма роскошного!) и пролетела мимо меня. Мне достался обрывок их разговора, внятный благодаря тишине и чувствительности моего слуха, изрядно усиленной необычайными следами.

Этот разговор, как выяснилось через некоторое время, имел заметные последствия. Мне показалось, что мужчина со смешным именем, что-то вроде Гадика или Адика, убеждал свою спутницу не разглашать тайну каких-то шиллингов или долларов, похоже, фальшивых, но за которые якобы можно купить зачем-то темные очки. "Типичные валютчики", - подумал я тогда. Однако последняя фраза, долетевшая ко мне, озадачила своей неуместностью.

- Ты пойми, на здоровье и на детей люди никогда денег не пожалеют!

Поразмыслив, я решил, что это верно, и чего, в конце концов, не услышишь в самую первую рань новогоднего утра.

Семен Савельевич долго не открывал. Слышно было, как за дверью он что-то уронил, словом, засуетился┘

Внутренность квартиры выглядела далеко не по-праздничному. По чудовищному беспорядку я заключил, что с Семеном Савельевичем опять что-то стряслось, а возможно, и в нем разгулялась эта самая новомодная болезнь. Еще осенью, когда мы с ним познакомились, он показался мне чрезмерно мнительным. Он вбил к себе в голову совершенно абсурдную и невозможную мысль, будто бы какой-то небесный житель Арктур спустился на землю и теперь размахивает над ним, Семеном Савельевичем, своей огненной нагайкой, якобы в отместку за его будто бы гробокопательство в прошлом. Психиатр, к которому он обращался (или он только говорил мне, что обращался?), объявил его состояние чрезвычайно редким случаем мании преследования, а может быть, даже и уникальным.

За чаем, чтобы отвлечь Семена Савельевича от мрачных дум, я рассказал ему о невиданных собачьих следах, и неожиданно последовало объяснение не только этих следов, но и некоторое объяснение тайны услышанного мною разговора.

- Это Тузик наследил, соседа Шиллинга собака┘

- Знаете, по-моему, для таких лапищ имя уж больно ласковое. Представляю себе этого Тузика.

- Да уж, имечко не подходящее┘

- А кто этот Шиллинг? - спросил я, уже догадываясь, что моя версия о валютчиках, похоже, никуда не годится.

- Не знаю. Будто бы врач. Практикует на дому. Всегда какие-то люди┘ Кстати, мне его как-то порекомендовали в больнице.

Последнее Семен Савельевич говорил уже из чердачной верхней комнатки, куда был затем приглашен и я, с предварительной просьбой ни чему не удивляться и не осуждать раньше времени.

Поднявшись по крутой лестнице, я увидел картину, перед которой померкла даже комната нашего Богдана со всеми ее "аксессуарами и бутафорией". Посередине небольшого. Почти квадратного помещения громоздился на поворотной деревянной платформе самодельный телескоп-рефлектор, труба которого была выведена наружу через отверстие в потолке. Обсерватория не была еще, по-видимому, оборудованной как следует, о чем свидетельствовал холод, царивший в ней. Существование же ее многое объяснило и, в первую очередь, перемену Семеном Савельевичем своего места жительства.

Вдоль стен были расставлены какие-то деревянные ящики. На мой вопрос, что там, хозяин ответил, что это его коллекция. Точнее сказать √ "вещественные доказательства"┘ Содержимое первого же ящика убедило меня в том, что я поторопился. Его психическое расстройство и вправду имело материальную основу. В этой холодной и маленькой комнатушке было собрано столько скифских сокровищ, сколько не накопил, я полагаю, даже прославленный Эрмитаж.

Я не стану, да и не смогу! описывать ни гребни с грифонами и львами, ни загадочного вида кубки-ритоны, ни змееголовые гривны, ни щиты, украшенные фигурами прекрасных чудовищ. Скажу только, что на самое первое ознакомление с "материальной культурой степей" ушел весь первый новогодний день.

Ближе к вечеру Семен Савельевич забеспокоился и объявил мне, чтобы, если меня это не затруднит, я остался у него ночевать. Я согласился, хотя быть может, опрометчиво и легкомысленно┘

 

*

 

На улице как-то быстро сделалось темно, будто сумерек не было положено вовсе.

После своего мне признания Семен Савельевич, казалось, успокоился и исподлобья наблюдал за мною. По всей видимости, моя искренняя растерянность оказалась самой подходящей в тот момент реакцией.

- Презираете меня? - печально спросил он.

- Нет, завидую. Вам столько удалось. Вы счастливый человек!

- Да уж, счастливчик! Дорогое счастье┘ Ни семьи, ни карьеры. Да еще этот Арктур с серпом.

Я напряг свою память и нерешительно пробормотал, что в это время года Волопас вместе с Арктуром в наших широтах и не должен быть виден. На это мое замечание Семен Савельевич ответил лишь измученной улыбкой усталого мудреца и пригласил меня к окулярам телескопа.

Звезды надвинулись на меня. Я повел себя глупо, как, вероятно, повел бы себя школьник, впервые допущенный к телескопу. Я начал просить Семена Савельевича найти Сатурн и очень был огорчен, когда выяснилось, что это невозможно. Зато вдоволь нарадовался лунному пейзажу и решительно заявил, что надо поискать Марс и увидеть его ледники на полюсах, что готов не спать до самого утра, лишь бы повстречать утреннюю Венеру┘ Вообще у меня обнаружились неплохие познания, точнее сказать, сведения из астрономии.

Семен Савельевич отвечал, что поспать в эту ночь все равно не придется, потому что Он скоро уже должен появиться. Но не знаю, сон ли тогда меня сморил, только, примерно, в полночь накрыла меня какая-то странная пелена, такая, когда все видишь и слышишь, но нет сил ни шевельнуться, ни слова промолвить. И я кое-что увидел и услышал.

Заметив мое состояние, Семен Савельевич растерялся, суетливо приник к окуляру.

-Что ж. Может быть, это и к лучшему, - пробормотал он и отошел от телескопа, чтобы упасть в кресло в бессильном ожидании. Не могу сказать, сколько оно продолжалось. Я, насколько позволяло мне мое положение, старательно наблюдал за направлением взгляда Семена Савельевича. Он то пропадал где-то в глубинах его существа, то внезапно устремлялся к "амбразуре" телескопа, сквозь которую проникал свет от Луны и звезд.

Внезапно на улице раздался жуткий собачий вой √ похоже, что соседский Тузик решил попробовать свой голос. Мороз пошел по спине от этого воя, страх обуял меня. Тузик выл протяжно и старательно, выл, будто по покойнику. Это было невыносимо.

Треск, похожий на электрический разряд, и вспышка света в "амбразуре" вселили в меня безумный ужас. И если бы ноги мои не отказались мне подчиняться, я, безусловно, был бы далеко от этого злосчастного места.

Похоже, я потерял сознание, а когда пришел в себя, увидел, что в комнате появился третий. Это был, по всей видимости, тот самый скиф Арктур, которого так пугался Семен Савельевич. Между ними продолжался разговор.

- Делай, как решил. Я сегодня уйду навсегда.

Семен Савельевич бросил на меня тревожный взгляд √ сверкнули косые глаза скифа.

- Его не бойся, он не жилец.

Я похолодел.

- Что ты хочешь с ним сделать? Он мой друг!

Скиф промолчал.

- Куда ты теперь, Арктур?

- У Арктура не было дома на земле, нет его и там! - снова косо сверкнул глазами в мою сторону

Сознание опять оставило меня. Опомнился я только после толчка Семена Савельевича на заре. В зеркале телескопа беззаботно отражалась всегда свежая моя покровительница. Лишь одно сиреневое облачко омрачало лик одинокой Венеры.

Я спросил, где Арктур. Семен Савельевич вяло махнул рукой на небо.

Мы неспеша позавтракали, выпили кофе и никто из нас не проронил ни слова. Расставаясь, я почувствовал, что встреча наша была последней. Видимо, то же чувство появилось и у Семена Савельевича: он долго-долго, виновато и безнадежно, держал мою руку в своих ладонях.

На улице у дома Шиллинга творилось что-то невообразимое. Гигантский Тузик прижимался к двери и оглашал всю округу своим мощным баритоном. Толпа людей запрудила улочку. Крутились телевизионщики, милиция. Раздавались возгласы: "Шиллинга! Шиллинга!" Помню, мне в глаза бросилась одна деталь: все, кто были в то утро перед домом Шиллинга, были в темных очках. "Толпа слепцов", - подумал я тогда. Ночное потрясение и пророчество Арктура относительно моей персоны сделали меня безучастным ко всему происходящему.

Я вернулся в общежитие и проспал целый день.

 

*

 

Разбудил меня Юра. Он был сильно чем-то взволнован.

- Пойдем к Богдану. Быстро!

В богдановскую комнатенку набилось столько народу, сколько в нее ни за что бы не поместилось без чрезвычайной на то причины. Все ждали какого-то события, которое, по-видимому, с минуты на минуту должно было появиться на телеэкран. Как всегда в особенно торжественные или траурные времена с экрана доносилась классическая музыка. Бывало, в дни всенародного траура звучал Шопен и Моцарт, Рахманинов и Бетховен. Удивительная музыка! Такая, какую хочется слушать и слушать, естественно, без трагических поводов. В тот раз передавали, по-моему, "Страсти по Матфею".

Музыка оборвалась на полуфразе. На экране возникло строгое обличье диктора-информатора. Все, кто был в комнате, казалось, даже дышать перестали.

"Как уже сообщалось, - загробно начал диктор, - сегодня мы начинаем серию оздоровительных телесеансов, которую проведет уважаемый доктор Шиллинг. Ему удалось, наконец, открыть способ излечения той злокачественной болезни, появление которой грозит чуть ли не самому существованию человечества. Приготовьте, пожалуйста, магнитофоны, ручки, карандаши, ибо сегодня вы получите практические рекомендации, как следует вести себя в условиях жесточайшей из всех известных человечеству эпидемий. Прошу вас, Моисей Архипович!"

Не берусь дословно передать речь Шиллинга. Помню лишь обстановку и свои чувства, связанные с происходившим на экране. Шиллинг говорил о гармонии в большом и в малом, как он выразился, о "макро-" и "микрогармонии". Он излагал какую-то свою, убедительно стройную и логичную теорию мироустройства, сопровождая чуть ли не каждый ее постулат словами "с точки зрения психонализа" или "разобраться в этом чрезвычайно запутанном обстоятельстве нам поможет все тот же психоанализ". И он, действительно, с изяществом использовал этот весьма сложный и эффективный инструмент. Следует отдать ему должное и в том, как умело была подобрана музыка, сопровождавшая его речь.

В сущности ничего нового я не услышал √ все та же давно забытая песнь о четырех платоновских стихиях.

Но вот когда с экрана заскрежетала, заскрипела симфония Шнитке (или что-то на нее похожее) и Шиллинг заговорил о quinta essentia*, со всеми начали происходить заметные метаморфозы. У Богдана затряслась голова, у Леды задергались руки, у кого-то, помнится, стучали зубы и шевелились уши.

А в моей голове гулко и могуче гудел вывод Шиллинга: "Именно мозг есть альфа и омега всего сущего, именно мозг, а не пресловутый эфир, есть quinta essentia мироздания!" Шиллинг говорил о том, что вся история человечества была лишь историей раскрепощения могучего потенциала - quinta essentia ┘Запылали перед глазами костры инквизиции┘

"┘только мозг может, если не постичь, то принять бесконечность пространства и времени┘"

Я, точно в детских снах, начал парить, падать в пространство, и темень и пустота надвинулась на меня. Исчез телевизор, пропала комната Богдана, пропало все┘ Я мчался в бесконечность. Но что это? Далеко-далеко в кромешной тьме вспыхнул желтый огонек, другой, третий┘- жутко запылало в беспредельной черноте единственное созвездие. Это был Волопас! Желтый Арктур отливал краснотой, точно звезда истекала кровью┘

 

*

 

Результаты лечения Шиллинга не замедлили сказаться. Большинство населения, спустя всего неделю после первого сеанса, профилактически щеголяло защитными очками и даже пенсне, прописанными телерецептом. Ловкачи даже успели сколотить на этом кое-какой капиталец.

Жизнь потекла нормально. К лету все улеглось. Общество выздоравливало.

Но сказать этого про себя я не могу. Кроме раздражения, даже злобы и отвращения, сеансы Шиллинга никаких перемен во мне не произвели. Я по-прежнему оставался отшельником или, лучше сказать, отщепенцем, правда, с той разницей, что под защитой темных стекол ко мне стали относится без опаски и даже с некоторой насмешкой, я бы сказал, с издевательской насмешкой. Но меня, по правде говоря, это уже и не беспокоило.

Я почувствовал, как замкнулся какой-то роковой круг. Я похудел, потому что ничего, кроме огурцов и тыквы с брюквой есть уже не мог. И не потому, что начитался у Гаргэна про пользу лечебного голодания или о вегетарианстве у Вокера. Нет, просто, когда я видел кусок мяса, перед моими глазами возникала окровавленная бычья голова и смотрела на меня больными глазами или свиная морда, исполосованная ножами, хрюкала и охала, как больная старуха. Помню, в детстве на первой рыбалке я никак не мог осмелиться надеть на крючок червяка √ мне было его жалко. Теперь этот червяк в снах полз к моему горлу, как удав┘

Потом я сам сделался червяком. Бесконечный лабиринт окружал меня, тягуче валились куски чернозема, прорезанного гигантскими корнями. Я просыпался в ужасе и кричал, рвал простыню, когда видел, как на меня медленно и неотвратимо налезает громадный рыболовный крючок, покачивается из стороны в сторону и матово поблескивает вороненой бородкой.

Невропатолог и психиатр развели руками, посоветовали новокаиновую блокаду позвоночника, растирания живота круговыми движениями и обратиться к экстрасенсам-знахарям.

Экстрасенсы в один голос объявили, что это сглаз, что мне обязательно надо принять православие, когда выяснилось, что я до сих пор неокрещен. Один из них, особенно ясновидящий, даже усмотрел на моей шее какого-то маленького человечка, и, будто бы, преглумливого и гадкого вида.

К тому времени у меня уже появился роскошный трехтомник "Толковой библии" в великолепном кожаном переплете с тисненым золотым крестом и с золотыми же юсами в названии. О том, как я заполучил эти книги, следует рассказать особо.

*

 

Как-то зимой, уже после первого сеанса Шиллинга, между Рождеством и Крещением зашел ко мне Юра и сообщил, что завтра он идет в приемную митрополита, где продают, а в предкрещенские дни, может быть, и даром дадут церковные книги. На всех книгах Владыко ставит собственноручно свой вензель.

На следующее утро мы и отправились. Резиденция митрополита расположена на старинной улочке и выходит в уютный четырехугольный дворик. К нашему приходу весь этот двор был заполнен толпой, остатки толпы даже не поместились во дворе и были выдавлены за ворота.

Процедура покупки "Священного Писания" оказалась не такой уж и простой. Сначала полагалось составить прошение: "прошу, дескать, благословить за наличный расчет такую-то книгу на таком-то языке и в таком-то количестве┘" Очередь вереницей торжественно продвигалась к столу с образцами прошения и терпеливо, как это и подобает смиренным христианам, сохраняла молчание, пока собрат за столом тщательно переносил на бумагу с замусоленного образца непривычные для мирянина церковные титулы.

Я скуки ради и в который уже раз оглядывал зал, куда, к слову сказать, мы пробрались только часа через два. Он был убран скупо, но и со вкусом. На стенах √ целая галерея портретов усопших церковников, написанных маслом, и два-три из них принадлежали к творениям кистей не из последних. В дальнем конце, так, что сразу и не заметишь, стоял дубовый стол. Туда и продвигалась вереница написавших прошения.

За столом восседал митрополит и благословлял.

Очередь в полголоса жужжала разговорами тихими. Две старушки рядом с нами, чуть не плача от умиления, вопрошали: "О чем говорит эта очередь? О том, что на святой Руси не погибла вера, а не погибла вера √ жива святая Русь!" Детина рядом с ними, похоже, верующий, но циник, ухмыльнулся и не то возразил, не то согласился: "Вы правы, бабуся, жива святая Русь, раз не перевелись в ней ухари-купцы да офени-коробейники. О чем говорит эта очередь? Имеющий, как говорится, уши да услышит, господи меня прости!" "Да что вы, что вы? √ возразили старушки. √ Не возможен, - говорят, - такой вариант. Кто же станет перепродавать книгу, да еще с таким благословением!" (Кто, не знаю, но книги со святым автографом через пару дней на толкучке пошли вдвое дороже против таких же и здесь же добытых, но по какой-то причине лишенных желанного вензеля.)

Митрополит выглядел строго и лаконично: седая круглая борода, митра, черная ряса в талию.

- На каком, - спрашивает, - языке молишься?

Тут, как на грех, мне убиенный Карамазов привиделся, Федор Павлович.

- Ни на каком, - отвечаю, - Ваше преподобие.

- Хорошо, что не обманываешь, - похвалил Владыко и вензель свой на мое прошение поставил. √ Ступай теперь вниз, к сестре Варваре. - И перстом на лестницу указует.

Ну, видно, правду знахарь мне сказал: был грех, сидел у меня на шее тот паршивец √ бес, похоже, оседлал.

- Ваше, - говорю, - преподобие. А для чего сия инстанция-то в лице Вашем здесь заседает? Ведь всех же подряд благословили и никому отказа не сделали. Чего, - говорю, время-то у себя да и у людей отнимать? Неужто сестра Варвара без благословения Вашего, да еще и за наличный расчет, распорядиться не сподобится? А вы сами-то, - говорю, - Владыко, помолились бы лучше лишний раз за наши пропащие души.

Вознегодовали все кругом. "Отобрать, - кричат, - благословение, выгнать в шею!"

А Владыко отвечает.

- Ступай, ступай! Обязательно помолюсь!

Юра в бок меня кулаком двинул, обругал дураком и олигофреном.

Еще часа через два, уже успокоившись, добрались и мы к сестре Варваре, орудовавшей в подвале и тоже за дубовым (где они столько дуба понабрали?) прилавком. И не одна орудовала! Сейчас больно признаться, а тогда я забыл и про четырехчасовую вахту в очереди, и про свои наставления митрополиту, когда увидел юную монашку √ помощницу сестры Варвары. Крепко, видно, оседлал бес мою шею, оседлал меня и попутал √ пропала бедная моя головушка! Каюсь, грешен, возжелал невесту божью... Бледное личико в черной оправе платка √ белая звезда на черном небе! А стать! Куда тем гимнасточкам да балеринам. Я как с цепи сорвался.

- Что же вы, - говорю ей, - барышня, тут делаете? Зачем молодость губите? Прятать такую красоту от людей √ вот и есть он самый тяжкий грех. Не замолить его, ни одним постом, хоть с голоду умри, не избыть!

Сестра Варвара в это время отвлеклась на минуту √ деньги считала (один чудак рублей триста мятыми бумажками притащил, похоже, унижениями да непомерными трудами на паперти раздобытых). А я, сумасшедший, монашке той горячие слова бормочу, а она, Господи меня прости!.. "и сквозь опущенных ресниц┘" Залепетала бедная что-то, застонала, слезы из глаз ручьем, трясется, и лицо мука исказила (а все равно - не видал красивей!)

Сестра Варвара тигрицей к нам кинулась. Вырвала прошение из моих рук, монашку мою обняла, успокаивает, а та открывает рот, будто задыхается и на меня с ненавистью смотрит Я будто к земле прирос. А сестра Варвара:

- Забирай, добрый человек, книги и уходи с Богом! Ступай, ступай. Не надо от тебя денег. Тебе Владыко даром благословил. Ступай! √ и девушку обнимает. √ Грех тебе, убогая она, калека. Ступай с Богом.

Кое-как вытолкал меня Юра за ворота. Там, помню, налетел я еще на двоих бородачей, по-видимому тоже каких-то духовных особ (из-под импортных курток у них кресты выпирали), обругал их басурманскими рожами за то, что один из них крикнул другому на всю улицу "hello!" и осенил себя крестным знамением: ты, мол, прости меня, Господи!

 

*

К тому времени утихла уже первая боль, рожденная сообщением Анастасии о своем замужестве и о том, что она с мужем-иностранцем уезжает в другую страну. Но все равно душа еще побаливала. И душа обрадовалась новому сильному чувству, родилась новая надежда заглушить страдание новым сильным чувством. Но вышло не по-моему, дико и страшно.

Из-за сумятицы в резиденции, вызванной моими проделками, мы с Юрой, понятно, даже и не попытались встать в очередь за вензелем на книги. Идти же туда опять Юра опасался из-за перспективы быть узнанным и побитым. Он до того извелся сам и меня истерзал своими упреками, что я пообещал добыть для него тот желанный ему трофей┘

Настоящая же причина моего нового визита к митрополиту была иной, настолько же дерзкой, насколько и глупой. Я вознамерился ни больше ни меньше, как спасти и исцелить несчастную красавицу.

Знакомый уже дворик был в тот раз пуст, а при входе на двери висел плакатик "Книги не выдаются". Но я все же решил войти. Поднялся по лестнице на второй этаж, в зал. Пустой, без толпы зал показался мне не просторнее, как надо было ожидать, а наоборот √ теснее, будто стены сдвинулись. Вероятно, эффект этот был произведен задернутыми шторами на окнах и сумрачным поэтому освещением. Я нашел дверь с перечислением всех титулов митрополита и повернул кованую медную ручку.

Митрополит склонил голову в очках над сметой, по-моему, на реставрацию какого-то храма и сокрушенно качал головой. Я кашлянул и вошел.

Владыко оказался сильно не в духе, что совершенно противоречило моим представлениям о характере духовных особ. Я немедленно струсил и чуть было позорно не ретировался, но бес, меня обуявший, взялся за дело, похоже, всерьез.

- Ваше, - говорю, - преподобие, сделайте милость, не гоните меня ради бога! Поговорить с вами пришел!

Он, по-видимому, тоже меня узнал, кивнул головою.

- Ваше преподобие, как вы полагаете, любовь √ это от лукавого или от бога? Я именно про ту, про страсть, что душу сжигает. А?

И я без обиняков выложил ему свой сомнительный проект относительно лечения убогой красавицы.

- Говорят, что доктор Шиллинг лечит все. Неужто он откажется по вашему-то ходатайству. А вы? Неужто не похлопочете? А, может, он, Шиллинг, и есть новый-то мессия!

Митрополит при последних моих словах поморщился и возразил.

- Незачем ее лечить. На все воля божья. Сказано: блаженны нищие духом, ибо их есть царствие небесное.

- Так то ж о нищих, а она, какая ж она нищая? Да у нее не душа √ пожар, зарево!

До сих пор не могу понять, почему я не был с позором изгнан, и как вытерпел Владыко такую мою заносчивость и бесцеремонность. Святой человек! И не просто вытерпел, а, к моему удивлению (уж не знаю, по какой такой тайной причине или это я его сагитировал?), согласился похлопотать о бедняжке и даже Писание для Юры отметил своим каллиграфическим вензелем. Тут мне бы и уйти.

Но с бесом сладить даже в присутствии такой священной персоны оказалось мне не под силу.

- Ваше Святейшество! Почему вы мне тогда Писание даром благословили? Что в этом жесте вашем эмблема какая?

- Не рядись в скомороха. Вот ты тут меня титулами разными┘жалуешь, понять не могу √ по глупости или по дерзости. Отмечен ты нехорошим знаком! Спасаться тебе надо.

- Совестно одному-то спасаться, да и кто на путь-то наставит, кто разъяснит темные, виноват! места в Священном Писании? Сам ведь могу и не одолеть. Организовать бы у вас здесь какой-нибудь курс начальной духовной подготовки, пусть даже и платный. Вроде воскресной школы┘Пастыря назначить.

Агитирую я его, а сам подспудно мысль о монашке моей содержу: может, еще когда увидеть доведется, если на курсы эти патриарх согласится.

- Церковь на то!

- Церковь, - возразил я, - это для верующих, а сомневающихся и колеблющихся надо сперва к твердой вере привести!

- Я подумаю. Ступай с Богом!

 

*

 

Раздумывал Владыко без малого полгода. Уже и каштаны отцвели, когда он, наконец, объявил свое согласие относительно духовного наставничества. А про монашку √ ни слова. Сам спросить его я не решался, узнать √ не у кого.

О духовных курсах я до поры до времени в "клубе" не сообщал, да и, как уже говорил, перестал бывать на его заседаниях.

Согласие митрополита пришлось, помнится, как раз на время выпускных балов в школах и гимназиях города. Нам с Юрой выпало обеспечивать порядок в составе чуть ли не целой армии с собаками и дубинками. Но, слава богу, в дело нас не пустили. Нам даже удалось сбежать с дежурства часа за четыре до его окончания.

Когда мы возвратились в общежитие, была уже глубокая ночь. Горела только дежурная лампочка и светилось окно Богдана в первом этаже. Сквозь это окно мы и проникли внутрь.

Все действительные члены "клуба" были в сборе, и мы решили к ним присоединиться, внеся некоторую суматоху разодранным юриным боком (он в потемках в лесу растянулся). Леда принялась смазывать рану отваром из каких-то трав, скрутила бедного Юру не хуже, чем добросовестный хирург. Во время процедур с примочками и руганью на бестолковых помощников продолжалась какая-то обычная беседа о дизайне┘ Не помню, я слушал краем уха и в беседу не вникал, то и дело улетая мыслями то к бедной монашенке, то в Австрию или в Лондон, куда, по моим расчетам, уехала Анастасия.

- Дурак, у Солженицына еще и про плотность чувства сказано! Почему-то вспомнился опустошенный Писатель из "Сталкера", который саркастически произнес: "душемер".

- А мне кажется, я знаю способ, как достичь полноты и достоверности. Шиллинг прав: дилетантизм опасен. Нужно выбрать для себя одно направление и в нем работать. Талант в этом выборе и должен проявиться, должен помочь уловить нужное направление.

- Чем-то на выбор темы диссера похоже! Изучить опыт предшественников, обобщить и недоношенную тему взять и доносить. Не так? Я бы тебе, Юра, посоветовал заняться литературой. Начертить табличку с двумя входами: сверху √ область жизни и вниз, в столбик √ виднейшие представители, ее описатели. К примеру, "уголовники и их последующая ловля" - Агата Кристи, "ботаника" - Тургенев, "гинекология" - А-в и В-в┘ Где на листе белое пятно, там и есть поле твоей деятельности┘ - Вот ты, Богдан иронизируешь, а в этом √ большая доля здравого смысла.

Сильно забегая вперед, скажу, что Юра воспользовался шутливым богдановским советом и даже, так сказать, его модернизировал: приспособил для выявления нерешенных литературных проблем персональный компьютер. И как истинный архитектор получал с экрана информацию в виде неких зрительных образов. Вскоре после этого он даже выпустил, правда, небольшим тиражом, первый свой рассказ, действительно, о редкой и экстравагантной области, если к тому же учесть, что автор рассказа мужчина, - о психологических аспектах российского сапфизма. Так сказать, "с точки зрения психоанализа".

Лишь под утро я сообщил нашу с митрополитам затею. Энтузиазма она не вызвала, и то сказать, трудно ждать бурных реакций после бессонной ночи и, может еще, по причине необходимости своеобразной платы за духовную пищу. Нам предстояло для начала выполнить бесплатно проект реставрации какой-то церквушки. А мне и не нужен был энтузиазм, попробовать же себя в новом деле согласились трое: Леда, Богдан и Юра. Бородатый Саша уклонился, сказав, что православие, и русское особенно, - религия для обездоленных, что потому, дескать, так и живем, если снова возвращаться к религии, так к такой. Какую проповедует весь цивилизованный мир, а "мордоваться" для этих мракобесов он, Саша, не желает┘Ну и бог с ним. Пастырем митрополит к нам приставил того самого молодца, который на святки заорал на всю улицу "hello!" своему напарнику и которого я обругал тогда за это басурманской рожей. Отец-наставник был всего пятью-шестью годами постарше нас с Юрой и ровесник Богдану. Он уже имел соответствующее духовное образование и числился у своего учителя кем-то вроде послушника или аспиранта.

Святость святостью, а пару раз я заметил отнюдь не бесстрастный взглядец на нашу Леду: с аппетитом посмотрел. Надо думать, потом ему пришлось бедняге попотеть, упрашивая Господа простить ему сие бесовское наваждение. Но, может, быть, я и ошибаюсь. Никакого ожидаемого просветления или облегчения я с началом занятий не получил. Видно, мой всадник правил так, что мой духовный взор видел во всем одну только дурную сторону.

Кажется, Достоевский заметил, что русский человек примет атеизм, как новую веру. Что-то вроде: иностранец-атеист скажет, что "я не верю, что бог есть", а наш-де √ "я верю, что бога нет". По этой классификации в атеисты я не попадаю. В Бога-то я поверил, но или потому что люди Его оболгали, или из-за недостаточного таланта отца-наставника, мне не удалось убежать от постыдного и греховного анализа Божьих дел. Все чаще наши занятия стали походить на своеобразные философские диспуты. И все чаще отец-наставник пускал в мою сторону испуганные и косые взгляды. Кстати, вот потеха! И он, и все остальные священники были-таки снабжены чудодейными защитительными очками.

*

Все это не могло долго продолжаться, тем более что проект на реставрацию мы закончил. Я был вызван к начальству. Митрополит не стал ходить вокруг да около.

- Что, не веруешь в Господа? - сам сказал, но я чувствую, что не все и главная причина √ другая.

- Что вы, Господь с вами! Хотя с другого боку┘ Знаете как узбеки и таджики про веру говорят? Не "верю в Бога", а "верю Богу". Огромная разница в этой ошибочке, мировоззренческая, так сказать. Я вам отвечу: не знаю.

- Почему же так?

- Почему, судя по Писанию, конечно, Бог благоволит тем, кто услаждает его ноздри ароматом жженого мяса ни в чем, заметьте не повинного жертвенного агнца?

- Да-а, задиристо начал┘ Я продолжал. Может, и по-дурацки, но от души.

- Вообще-то говоря, жестокую штуку он придумал: чтобы жить самому, надо убивать. Можно философствовать: "преджизнь √ жизнь √ сверхжизнь", кстати и между прочим развязывая себе руки для новых убийств. Ради этой самой промежуточной и вроде бы ненастоящей второй ступени, совсем не торопясь подняться на самую верхнюю┘ "Не вари козленка в молоке матери его". Простите за нехристианские мысли. Кстати, и Иегова жесток. Он даже избранному Иакову зачем-то ногу поломал. Что? Вероятно, так он отметил эту самую богоизбранность народа Израилева, наподобие ветки, отломленной для заметки пути в лесу нехорошим туристом. Кстати, все чаще в наших "православных" краях поговаривают о "неочевидности добра и зла" в Писании. Куда вы только смотрите! Ну, а раз они неочевидны, то это нам сейчас как раз и надобно, это нам и подавай! Подходящий тезис. Согласен даже и с этим, несмотря уже и на то, что первый-то грех, который прародители согрешили, был как раз их непомерный аппетит к райскому яблочку с древа познания добра и зла. Вот если бы воздержались, тогда √ да! Тогда незнание закона освобождает от ответственности.

Священник молчал и мрачно слушал. Я в запальчивости продолжал. - Воля ваша, святой отец, еврейский народ страдает за то, что он "богоизбран", а русский √ за то, что "богоносец". По прошествии времен какой-нибудь термин вроде "сионизма" изобретут и для остатков русских, рассеянных по земле. Вот скажите, бывает страдание за веру? Но словно читая мои скрытые мысли о бедной монашенке, священник тихо проговорил:

- Нет ее больше. Умерла. Завтра отпеваем.

*

 

Смерть несчастной монашки оглушила меня.

Я стал избегать общества, но оставаться одному сделалось мучительно и страшно. Да и одному остаться в последнее время стало почти что невозможно: как только я щелкал замком и со страхом поворачивал голову в сторону кресла в глубине комнаты, в кресле моментально устраивался мой нахальный и гадкий визитер. Похоже, это был тот самый ездок, которого углядели знахари-экстрасенсы. Он откровенно отдыхал после дневного стипль-чеза на моем горбу. Он даже подчеркнуто бессовестно был облачен в роскошный бешмет с великолепными газырями. Небрежно брошенная баранья папаха и непринужденная, даже вальяжная, поза выдавали в нем хозяина. И не только хозяина моей комнаты, но и хозяина моей судьбы. А то, что он был не ангел-хранитель и даже не просто ангел, он дал мне понять с самого первого своего появления.

Всякий раз, когда он приветствовал меня ехидным предложением располагаться поудобнее, я начинал задыхаться от ярости. Он смотрел на мое бешенство с видимым удовольствием и задавал свой самый страшный вопрос: "Зачем ты убил ее?"

Нет, я не сумасшедший, ведь записи мои, хоть и беспорядочны, но все же ведь и связны! Нет, я утверждаю: я не сошел с ума!

У меня нет оправдания. Жерновом повисла на моей душе столь внезапная гибель красавицы. Сперва я думал, что это Арктур на меня перекинулся, ну тот, приятель Семена Савельевича┘ Присмотрелся √ нет, мой помоложе. Сколько я не пытался выведать у него, кто он и откуда, решительно ничего не выходило. Сидит и ухмыляется косым ртом, басурманская (это-то уж точно можно было сказать!) рожа.

Поначалу на людях он ко мне не приставал. Сидел на шее тихонько и, наверняка предвкушал свой вечерний допрос. Иногда он даже отпускал меня куда-нибудь одного и оставался дремать в кресле. А потом осмелел, начал мне советы разные давать, как кому ответить или комментировал вслух происходившие события. Через некоторое время он меня совсем поработил и закабалил. Увидит, собираюсь куда, - сейчас вскочит проворно, достанет из-под кровати черкесское (или скифское, черт их там разберет!) седло с золотыми стременами. "Нагибайся!" - говорит. Становлюсь на четвереньки, жду, когда он меня оседлает. Эх! Вспомнить стыдно.

Так и ездил на мне по улицам. А жизнь менялась решительно! Так решительно и неожиданно, что даже древний Город забыл, что он русский и не просто русский, а сердце Руси. Мой всадник глумливо и подло на это заявил: "Раз Русь родилась из этого места, о чем во-он на том булыжнике написано кстати, дескать, есть пошла┘, то место это совсем не сердце, а другой орган." Вот подлец!

По улицам вышагивали национальные гвардейцы. И какие! Все бывшие спортсмены, под два метра, широкоплечие, черноусые, румяные, черноглазые, поджарые, длинноногие, как скакуны, в серой гвардейской форме. Залюбуешься! Многие и любовались с национальной улыбкой. Раз только видел, когда очутились мы возле православной церкви, как оттуда бабка какая-то вышла и, как на грех, мимо патруль из этих ребят дефилировал, как бабка закричала, будто ошпаренная, дескать, что ж вы сволочи и гады, святую-то Русь предали! Иуды, дескать, и тьфу на вас! Хлопцы на это: "Чего ты, бабка, разоряешься! Доживай спокойно и замаливай грешные делишки свои. Недолго уже осталось!" Всадник мой пришпорил меня, подъехал поближе и говорит: "Правильно, старуха, ты все это про них говоришь: предатели и есть, и все их свободолюбие можно выразить одним словом: наедимся! - и процитировал кого-то √ под знаком Иуды, хлопцы живем! Только ты ведь и сама, бабка, отступница и ренегат. Небось, комсомолила в юности! Ну, ладно, допустим, что ты раскаялась, о Боге вспомнила. А на небе-то, хоть и возрадовались такому отрадному факту, места тебе все равно не хватит, потому что за все века праведников теперь понабралось и ты, бабка, по конкурсу не пройдешь!" Да громко, изверг, все это прокричал. Бабка думала, что это я сказал, плюнула мне в лицо и пошла, заплакала┘ Хлопцы, хоть и длинноногие все и поджарые, догнать меня все равно не смогли. Мой как пришпорит меня, как гикнет, как заорет: "Выноси, родимый!" Я, как настоящий жеребец, отмахал версты три по пересеченной местности, не переводя духа и не оглядываясь.

Только у общежития я остановился, отдышался. Слышу, приятель-то мой тоже пыхтит и ругается. "Вот, - говорит, - ведьма, весь мундир заплевала. Пойду переоденусь."

Я √ мигом к Богдану. У него, как всегда, народ собрался и теперь уже, похоже, только исключительно единомышленники. Будто бы победу какую праздновали. К моему удивлению, там оказался и отец-наставник. Мне не очень обрадовались, но место дали. Богдан сунул мне в руки чашку с чаем. Я затих, стараясь не слушать, о чем они говорят, Это была редкая минута, когда я был без моего опекуна. В разговор решил не вступать, но скоро не выдержал, сорвался, в чем теперь и раскаиваюсь.

Кто-то предложил сыграть в "крокодила". В чем состоит эта игра, мне оно и до сих пор не понятно. Разбиваются на две команды, одна слово загадывает и начинает изображать его мимикой, то есть попросту √ рожи корчить, а другая должна слово по этим рожам отгадать. Ну, к примеру, лупоглазый, незнакомый мне юноша, открыл левый глаз, потом √ правый и разинул рот. Оказалось √ люстра. Не отгадали. Разинутым ртом он всю эмблему капитально усложнил и запутал. Богдан ему на это философски указал: красота-де без пестроты.

А сорвался я вот из-за чего. Леда, посоветовавшись со своей командой, поставила даже целый спектакль. Отец-наставник вышел из комнаты, Леда села у окна и уставилась в него. Вдруг: треск, стук √ входит батюшка, пинком (несильно) раскрыв дверь. Блестяще показал пьяного, подошел к столу, налил из невидимой бутылки в невидимую же кружку, хлебнул, поискал закуску √ и не нашел, махнул рукой. Увидел Леду, остолбенел. Она изобразила крик, он с кулаками - на нее. Что спрашивается?

- Русская культура. Потому и не закусывают, что нечем!

Хохот до слез. Я рассмотрел еще нескольких незнакомцев. Один из них √ верзила, совсем опьяневший, другой √ угрюмый, как запорожский казак. Верзила хлопнул рукой по столу.

- Да какая там культура! Один Тургенев. Достоевский √ поляк, Лермонтов √ ирландец, или там этот √ шотландец, Пушкин √ вообще негр, Ахматова - украинка, Гоголь √ украинец┘Кто там еще?

- Есенин, так вообще из Рязани┘

- Да! √ и, поняв, что его надули, - а что тот Есенин!

- Да так. А, к твоему сведению, Достоевский поляков, мягко говоря, недолюбливал. Почитай "Карамазовых" или "Игрока". Почитай, почитай! - Что мне читать, я и так знаю┘ Вмешался "запорожец" и удивил.

- Ты не прав, не-ет! Поляки для нас, славян, как светоч. Нам до них расти да расти. И ты, Игорь, тоже не прав. У русских тоже есть кое-что, правда, не совсем свое. Даже ведь и язык √ черт его знает какой язык: смесь какая! Сами ведь признают, что ни Европа ни Азия. Тут он, решив, видимо, подчеркнуть свое лояльное отношение к русской культуре, или еще почему начал читать "Незнакомку". Сбился в середине, неэстетично замычал. Глядя прямо ему в лицо я закончил. - Ты право, пьяное чудовище, я знаю √ истина в вине.

Немая сцена. Игорь поднялся и, схватив меня за горло, придавил к стене могучей рукою. "Запорожец" еле отбил меня, объяснив, что это, дескать, стихи такие.

Игорь утихомирился и спросил с надеждой:

- Евтушенко?

- Нет, Блок.

- Ну, все равно, немец┘

Хохот потряс комнатенку Богдана и, казалось, всех помирил.

Даже Игорь спел мне и заставил меня выслушать какую-то старинную казацкую песню, сопровождая ее комментариями. И, хоть я всячески отнекивался и просил его лучше слова переписать, он упрямо допел свою песнь до конца.

- Видишь! Эх ты, выхрест!

Но меня уже понесло.

- Я выхрест? Может и так, согласен. Только я выхрест в како-ом уже поколении. А вы предатели теперь, сейчас. Вот ты, Игорь, песню мне сейчас казацкую горланил: казак, мол, я, наследник вольного сословия. А казаки-то за православную веру твоих полячков в свое время! А ты орешь: я казак, я казак!

- Э-э, дорогой. Какое уж у нас, да и у вас православие? Известное дело. Разрушена вера в этой стране. И, если уж снова ее насаждать, так в таком виде, в каком весь цивилизованный мир исповедует! Жить в нищете стыдно, а мы √ "бедность √ не порок"!

- Да брось ты! Не верой наш народ покупают. Русской культуры, видите ли, и проявлений найти не могут. Я вам вот что скажу: еврейский народ велик тем, что создал Библию, а русский создал свою Библию, свою Книгу Книг √ Литературу. И какую! Вот святой отец не даст соврать, даже Иегова прогневался за Золотого Тельца. И у древних евреев ума хватило отказаться от кумира. А мы что?

- О, это же скучно, наконец! Опять √ "особый путь" России┘ Ну и пусть, Россия, если хочет, идет "своим" путем. А мы, и без бобов ясно, проживем как-нибудь┘ В России, почитай в газетах, при всей ее культуре, могилы уже обирают и покойниками лисиц да песцов откармливают. Живет же как-то Америка без православия. И "свой путь" никому не навязывает. И если уж ты скажешь, что в Америке жизнь для тебя не подходяща, то уж и не знаю, где тогда. На Луне разве? Кстати, это вы Америку кумиром сделали, а мы √ Европа! Да, я максималист: хочу всего √ и много, сейчас √ и по максимуму!

- Это, голубчик ты мой максималист Юра, другим словом называется. И, кстати, доступность, к примеру, музыки, когда ее в любой момент можно поставить на магнитофон и прослушать, согласись, снижает жадность ее восприятия. И так любое благо!

Игорь выложил свою тяжелую ладонь на стол и, глядя на свои толстые пальцы, возвестил.

- Правильно, Андрей говоришь, все зло от жидов и от русских! Библий они, видите ли понасоздавали, создатели! Жиды, небось ее или купили у кого, или на что выменяли, а русские, как всегда, "позаимствовали и переосмыслили", у жидов и позаимствовали!

Я замолчал. Да и не за православие я заступался. Все ополчились на меня.

- Дорогой мой! Сибирь и Америку осваивать начали одновременно. Притом в Америку шли "отбросы и авантюристы", а в Сибирь √ "лучшие люди". А какая разница! Потому что √ свобода личности!

Я сделал мою последнюю попытку возразить.

- Говорите, не навязывают свой путь? Да с самого начала перебили индейцев, а Панама, а "буря в пустыне"? Совсем же недавно. На глазах у всего мира и с одобрения всех! По большому счету, все мы предатели, "живем под знаком Иуды!"┘ Хотите сохранить здоровье, не обращайте внимания, "избегайте страданий┘"

- Да уж что-что, а страдать-то русские умеют! Жизнь не любят, потому и воевали всегда самозабвенно. Вон даже луноход, пишут, неизвестный герой вручную запускал. Поистине √ космическое страдание. Вот где настоящие космополиты!

- Да, талантливо умер!

-┘или теперешние русские богоискатели видят божественное проявление в выжившем из ума Порфирии Иванове, который ходит босиком по снегу, видимо, полагая, что снег √ это нечто вроде Новейшего Завета в виде божественных выделений. Никому и в голову не пришло, что, если учесть форму Земли, весьма напоминающую мужской парный орган, то снег, как это самое божественное выделение на ее поверхности, низводит человека до положения лобковой воши!

- Да, Юра, - сказал я, покосясь на его приемник, - свирепо сказано, по-парамоновски. Прямо хоть сопровождай эту идею симфонией Калинникова! Хотя, ты прав. В русских столько подлости, сколько не вместить ни одному народу. Так что русских не должно быть даже и с позиций гуманизма. Я уже в нетерпении оглядывался и нервничал, ожидая моего ездока, даже вроде соскучился по нему. Наконец, он появился. В роскошном белом бешмете, в белой же папахе, с кинжалом на поясе в золотых ножнах скифской работы.

- Где ты ходишь? √ набросился я на него, - познакомьтесь √ мой приятель. Постой, а как тебя зовут? Почему-то у всех вытянулись лица и округлились глаза. И посмотрели все почему-то не на него, а на меня┘

- Пойдем, Андрюша, домой. Я их не люблю.

- Ладно, пойдем, счастливо оставаться. А кстати, - уже в дверях заметил я, - запад и западня √ слова однокоренные┘

Зайдя в комнату, я сразу заметил, что на столе у меня, откуда ни возьмись, появился коньяк.

- Давай, Андрюша, выпьем.

Приятель вынул кинжал и открыл бутылку. Выпили. Мне стало повеселей. Я уже дружелюбнее пододвинулся к гостю и даже пару раз сам ему налил.

- Слушай, тебе ж нельзя пить по вашему закону! Ухмыляется, коньяк потягивает и лимон жует. А где взял? Напился гад и бокал мне разбил. Хотел ему морду набить, но передумал. Выпили еще. - А почему ты их не любишь? - Плохие они. - Сам-то хороший? - Плохие в таких бешметах не ходят!

- Врут ведь они про того нашего на луноходе? Представить и то жутко. Завел трактор, в последний раз на Землю оглянулся┘ Эх, во смерть!.. Ты одного меня знаешь из этой компании?

- Нет, всех и все про всех знаю.

- Да-а? Скажи тогда, правду говорят, что Анатолий Ефимович специально свои трущобы спалил? Архитектор!┘ Чего ты скалишься? - Cуета, дорогой мой, все суета! Сам ведь завидовал космической могилке! Там-то уж поди-ка не обыщут, да и не прокиснешь там без кислорода┘

- Нет, врешь, я не завидовал. Я народом своим гордился.

- Ерунда это все. Все народы обречены. Да и какое тебе дело до народа, если все равно помирать? Или ты Богу веришь?

- Ты же все про всех знаешь! Так верю я или нет?

- Дорогой мой, вера √ дело интимное. Сам думай. Выпили еще. - Ты того, который у Семена Савельевича был, знаешь? Кто он такой? "Не жилец",- про меня сказал. Врет?

- Даже если и правда, что в этом плохого?

- Но ведь и хорошего же мало┘

И, наконец, я решился спросить у него самое главное, самое для меня мучительное.

- Почему она умерла? Скиф понимающе улыбнулся и объяснил, что метод Шиллинга, в самом деле, поразителен и безотказен, но лечить им можно только людей со здоровым мозгом. Ущербных мозгом Шиллингу не исцелить. - Выходит, вымрут все, кто ненормальный? Это он ее убил! Он.

Я хлебнул еще из бутылки.

- Тебе его не убить и не думай об этом. Горе-мститель. Он, как Кощей Бессмертный┘А ты неудачник и душегуб┘

Я не дал ему договорить, схватил за шиворот, выхватил его кинжал и окрасил белоснежный бешмет темной кровушкой. Он громко и страшно захохотал, вырвался из моих рук и поплыл по воздуху, будто орденом щеголяя торчащей из него рукоятью, остановился у потолка и замогильно простонал. - Ты убийца┘ И, хохоча, вылетел в форточку. Я подбежал к окну. За окном желтенький огонечек устремлялся в Пустоту. Мне стало легче и я вскоре уснул. Впервые за долгие-долгие последние дни я уснул беззаботно. Уснул и услышал слабые-слабые, но внятные звуки "Реквиема". Во все небо пылал закат и по мере того как он угасал, нарастал звук, и вдруг на месте пылавшего солнца из зари выткалось светящееся лицо моей монашки. Она улыбалась и немыми, как при жизни, губами, казалось, звала меня к себе. Но теперь уже на ее лице не было муки, черты его были расслаблены, будто освобождены от злодейских чар. Она звала меня к себе. Потом этот сон начал повторяться каждую ночь.

*

 

Утром я решил еще раз повидаться с Семеном Савельевичем и отправился в его "обсерваторию".

Я с трудом узнавал еще совсем недавно по-деревенски тихий район. Будто какая-то огромная аккуратная рука выровняла нетронутые цивилизацией косогоры, ровными рядами геометрились липовые аллеи, яблоневые и сливовые сады. По недолгому размышлению я решил, что невидимая рука, так быстро и радикально преобразившая ландшафт, принадлежала, по всей видимости, опытному пчеловоду. И ошибся, хотя пасеку я вскоре обнаружил. Подойти к дому Семена Савельевича мне не удалось. Прекрасная пешеходная аллея, по которой я поднимался, уперлась в огромные ворота, вправо и влево от которых уходил высоченный забор. Над воротами красовалась надпись "Институт доктора Шиллинга". Делать нечего, я повернулся и побрел назад, вспоминая убитого мной призрака и бормоча: "Вот оно, логово Кощея".

Задумавшись, я шел очень долго и, вероятно, волей судьбы наткнулся на маленькую лачугу. С удивлением я обнаружил, что шел все время вдоль реки и не заметил, как оказался на самой окраине Города. Река плескалась в двадцати-тридцати метрах от избушки. Был уже поздний, по-настоящему осенний вечер. Хозяин понуро сидел на дощатом крыльце и курил под тусклой лампочкой. Седая голова его была поднята вверх, а устремленный в даль взгляд бездумно блуждал по небу.

Я вскрикнул от неожиданности.

- Семен Савельевич! Семен Савельевич! Как же вы здесь?

Он узнал меня, засуетился, приглашая в дом. Заходя, над дверью в свете темной лампочки я заметил вывеску "Музей древних ценностей". Лампочку Семен Савельевич попросил меня вывернуть, объясняя свою просьбу стесненностью в средствах и недавним покушением на этот незатейливый осветительный прибор приезжавших из Города байкеров. Рассказывая, как он отстоял свое имущество, он невесело обозначил смешок. - А как же ценности? Их что забрали? Семен Савельевич сообщил, к моему удивлению, что не только сами ценности, но даже и вывеска над дверью, скрыта от зрения носящих на глазах защитные очки, а не носящие их √ люди смирные и на грабеж не способные. Доводы Семена Савельевича показались мне недостаточно внушительными, когда я увидел внутренность музея. Все, что лежало недавно в ящиках в старом жилище, оборудованном телескопом, неизвестно каким способом было размещено на стеллажах, но, как это ни странно, места хватило даже и для размещения немудреного скарба.

Я обратил внимание на чудное зеркало, которое висело в самом центре экспозиции, спроектированной наподобие иконостаса. В зеркале я увидел себя, однако изображение размылось, исчезло, из мутной пелены выткался образ всадника, скачущего по степи с луком и колчаном за спиною. Конь летел над равниной, и в страхе разбегались, разлетались по сторонам непуганые степные обитатели.

- Туда нельзя долго смотреть!

Но я уже не мог оторваться. Всадник обернулся, и я в ужасе узнал ┘ себя! Тот я, который в зеркале, увидел вдалеке белую точку, дико гикнул, и чудесный скакун пламенем взвился и понесся вперед. Теперь уже бедные грызуны не успевали и погибали под роковыми копытами. Наконец, я приблизился сбоку на расстояние полета стрелы к белоснежной кобылице. Я чувствовал, как режет пальцы натянутая тетива, слышал, как засвистела каленая стрела, точно во сне увидел, как настигла она красавицу-кобылицу и та, не окончив шага, запнулась и разгоряченная, еще живая, рухнула в нетронутую траву. Я вылетел из седла, покатился по траве. - Охо-хо-хо! Ты убил ее! Ты убил ее! √ услышал я знакомый голос убитого мной призрака. Он летал над тем местом, где только что упал мой скакун. На месте раненой кобылицы лежала моя монашка со стрелой в груди, чуть слышный ее стон доносился и манил меня к ней┘ Я выскочил из лачуги, даже не попрощавшись с хозяином, и побежал в сторону Города.

У себя, уже успокоившись, я решил привести в порядок свой дневник, куда в последнее время стал записывать все, что со мной происходило. Может быть, я болен неизлечимо. Лечиться я не хочу.

*

 

Очень бы хотел, чтобы эти мои записи попали бы к Семену Савельевичу Фазаратову. Его адрес указан на обложке тетради.



Проголосуйте
за это произведение

Русский переплет



Rambler's Top100