e-mail: dv_info@rambler.ru

 

ПРЕСТУПЛЕНИЕ СОЗДАТЕЛЯ

 

Когда за мной пришли, то я к чему-то такому был готов. Слишком уж несуразно я жил последние несколько лет, необходимо было это как-то прекратить. И вот подвернулся несчастный случай.

 

Терентьев сидел в своей комнате. За окном стемнело, но он и не думал зажигать свет, сидел, тупо глядя в окно. Из коридора послышались голоса. Это соседка впустила кого-то в квартиру и объясняла незваному гостю, что Терентьев, наверное, в далёком отъезде, слишком давно его не было видно в коридоре и других местах общего пользования. К сожалению, визитёр оказался человеком ответственным и решил проверить.

– Алексей Иваныч, дорогой, вот вы где прячетесь.

 

Меня не обыскивали, мне не заламывали руки, меня вежливо препроводили.

Каждый из нас преувеличенного мнения о себе самом: я долго не мог поверить, что возводимые на меня обвинения – не надуманный повод, а самая натуральная причина. Никакой подноготной – чистая правда во всём её наглом и обидном естестве.

 

Терентьев потому так и притаился, что ждал гостя.

– Нам ведь с вами, Алексей Иваныч, надо хорошенько потолковать. А то что же получается, – продолжал тоненький голос, даже голосок визитёра.

Терентьев решительно не понимал, что именно получается. Ему казалось, что вообще ничего не получается. И не только у него.

 

Я – писатель, а следовательно, я – преступник.

Раньше писателя преследовали за что? За смелую сатиру! За свободолюбивую лирику! Это понятно, к этому мы привыкли, умеем, где соломку подстелить. Потом ещё оскорбление чувств верующих. За это ещё Сократа отравили, Аристотелю тоже досталось. Тут сам бог велел аккуратничать.

 

Терентьев угрюмо молчал, а пришелец как ни в чём небывало продолжал разглагольствовать. Его речь, изначально неправильная и сбивчивая, теперь совсем уж завралась. Слов стало не разобрать, но общий смысл угадывался безошибочно: это были какие-то жалкие и беспочвенные обвинения.

Терентьев и не возражал.

 

Герой романа найден мёртвым, следовательно, автора обвиняют в предумышленном убийстве. Логично! Мне сначала показалось, что они вообразили, будто прочли описание каких-то реальных событий. Но нет. Такого оскорбления моему таланту господа из комитета не решились нанести. С жанром текста никто не обманулся.

 

Страх не то чтобы измучил Терентьева, но с каких-то пор стал его настоящим существом. Всякий Терентьев – это страх, а, может, и всякий страх – Терентьев. А иначе как понять, что этот нелепый гость, потёртый человечек, явственный мизерабль не развлёк, не рассмешил, не уморил со смеху.

– Я понял, – прервал говорившего Терентьев, – вы – ангел смерти.

 

Стоп, стоп. Не так лихо, господа присяжные заседатели, не так лихо! Если вы считаете, что убитый герой, – назовём его «А» – обладает всеми правами человека и гражданина, то ведь и герой Б, тот, который бил, резал, стрелял, обладает не меньшей степенью реальности. Так? Вот его и ловите, его и судите, а я пошёл.

Не пускают. Возражают. Б, конечно, реален, и он своё получит, не век же ему бегать от правосудия. Но Б – только исполнитель, ассасин, наёмный убийца, несчастный, которого ввели в заблуждение и буквально заставили убить. Б достоин всяческого снисхождения, а вот ты – нет! Потому что ты ведал, что творишь!

 

Незнакомец даже обиделся на нелепое предположение. Хотя какой незнакомец? Это ведь Феденька, не просто знакомый, но даже какой-то дальний родственник. Со стороны, кажется, бывшей жены.

– Ты – ангел смерти, – поправился Терентьев, тем самым подтверждая окончательное узнавание.

Феденька слегка кивнул. Или это Терентьеву показалось.

 

Самое время немного потеоретизировать. Ладно А и Б, – обоих я описывал долго, подробно, качественно, хорошо представляя себе их внешность, говор, мысли, манеру одеваться. Так сказать, вырабатывал характеры. Тут действительно какая-то привнесённая вещественность. Размер и вес. А проходные персонажи, с ними как? Вот есть в романе некто В, соседка А по коммунальной квартире, она и появляется в тексте всего дважды: первый раз открывает дверь Б, когда тот приходит убивать, второй раз, когда даёт путанные и никчёмные показания полиции. О ней всего-то и сказано, что была она нечёсаной бабой неопределённого возраста. И ещё от неё пахло селедкой. Вот этой лохматости и селёдочного запаха хватит ли ей для того, чтобы начать самостоятельное существование? Если А и её убьёт, ну хотя бы ради того, чтобы не было этих лишних показаний, так меня и за второе убийство притянут? А?

 

После окончательного узнавания разговор этих двоих прекратился за ненадобностью. Они бы прекратили и молчание, но не знали, как это сделать.

Единственной несомненной реальностью оставалась сама комната, а всё то, что в ней было, становилось как минимум сомнительно.

 

Ладно В, у неё есть хотя бы имя и несколько индивидуальных примет. А вот А погожим майским идёт по улице, и ему попадается на глаза какой-то задорный велопробег, где его внимание обращает один из участников, который замыкает колонну, изо всех сил вихляя на аппарате со спущенными шинами. Вот кто-то из этих спортсменов накрутил педалей так, чтобы хватило для полноценного существования? Ну хотя бы бедолага отстающий, он своими спортивными унижениями смог выморочить себе мало-мальски юридически значимое бытие?

Вот предмет рассмотрения нового литературоведения и одновременно уголовного права.

 

Терентьев вернулся к своим привычным мыслям.

Думал ли о чём-либо Феденька, остаётся загадкой. То, что копошилось у него в мозгу, можно ли назвать мыслями?

Вообще не слишком ли смелое обобщение мы делаем, считая всех двуногих и без перьев – людьми.

 

Я вот тут прикинул. А сколько нас таких должно сидеть по тюрьмам: сочинителей, писателей? Ведь тысячи и тысячи книг каждый год издаётся! Должно быть, трещат по швам Бутырка и Кресты. Растянулись на полверсты…

 

Терентьеву казалось, что ещё несколько лет назад он был бойким молодым человеком из тех, которые не стесняются делать карьеру. Куда всё подевалось? Абулия, позорное безволие, превратила проворного торопыгу в этакую философскую амёбу.

Но потерявший весь мир не обязательно обретает душу.

 

Книг-то на свете много. Но вот лично я ни одного живого писателя не знаю. По именам – да, некоторые вполне себе громко звучат. А вот так, чтобы во плоти – нет, не встречал.

Я специально и напрасно ходил на различные сборища, презентации в надежде повстречать хоть одного живого писателя. Всё без толку: тут говорят, что мероприятие перенесли, там, что был писатель, из книги своей читал, был – да весь сплыл, в аккурат перед моим приходом, по каким-то своим срочным, неотложным, творческим делам. Такая вот незадача.

 

Между тем родственничек, Феденька, освоился в комнате, даже присел на край стула. Сидит такой махонький, только глазёнками сверкает. Яду в нём, белобрысеньком, что в твоей бледной поганке.

 

Впрочем, я слышал о двух бедолагах, которых загребли по аналогичным делам. Подельники. Их двое, да я – третий. Всего-то... На всю литературную Россию!

А ведь из написанного, изданного за последние годы большая часть – детективы, где без убийства никак. Тысячи детективов, тысячи убийств. Неужели так трудно поймать преступников, неужели написание детективов наделяет автора какими-то специфическими умениями?

 

Феденька был мальчик умненький, школу закончил без троек, но не блистал, явно не блистал. Не то что Терентьев, который своим неповоротливым умом ничего, кроме химии, освоить не мог, зато уж где проломил гранит науки, там ему была торная дорога переть до высоких степеней и должностей.

 

Следователь даже удивился, когда я его спросил про остальных писателей.

 

– Я думал, что про своих коллег по ремеслу вы всё понимаете. Они уже ничего не пишут, они только издают.

– Это как?

– Прогресс. С помощью всякой механики бесовской сочиняется, набирается текст: искусственный интеллект, все дела… В таком романе хоть гекатомбы устраивай – за такое не взыскиваем.

– Почему не взыскиваете?

– Инструкция!

 

Феденька по мере силпытался анализировать происходящее. А не с его бы умом…

 

Любопытно всё это. Нам изо всех сил обещают цифровое бессмертие. Новый кодекс уравнивает в правах привычных, биологических, аналоговых людей – и некие виртуальные сущности; казалось бы, всё: восстание машин, люди безнадёжно устарели, отстали от прогресса, прошлая ступень эволюции, выжили куда более приспособленные. А вот не тут-то было. Только та виртуальная реальность, которая создана непосредственно человеком, обладает некой трудно объяснимой дополнительной подлинностью, которую некоторые чрезвычайно смелые богословы называют душой.

Такой вот парадокс, антиномия…

 

Когда Терентьев познакомился с Лизой, ему было едва за тридцать. А она? Она всегда пребывала в каком-то неопределённом возрасте: то ли ближе к колыбели, то ли – к могиле. Время переживалось ею как-то нелинейно и неправильно.

 

Я продолжал свой диалог со следователем, который, как оказалось, был не прочь отойти от протокола и развлечься праздной беседой.

 

– А в чём цель нового закона?

– Разве у законов бывают цели?

– Обязательно. Иначе это не закон, а попросту вписанный в кодекс произвол. Так вот, я не понимаю, в чём смысл. Если так уж надо, могли бы просто запретить литературу. Мы – люди смирные, мы бы даже возразить не посмели. Но запретить нам управляться с собственными персонажами по собственному произволу – это какая-то утончённая форма издевательства.

– А, понимаю… Но цель, я думаю, противоположная: не запретить, а дать дополнительный импульс. Писатель должен понимать новую степень ответственности. Не просто «как слово наше отзовётся», а реальные рамки преступления и наказания.

 

Первой же мыслью Терентьева после свадьбы было: как избавиться от этой женщины, которая теперь вечно будет рядом. В его положении естественно было прибегнуть к помощи химии.

Но ведь так же подумает и любой следователь, расследователь, досужий родственник, родственничек.

 

Вернее всего убивает время.

 

Я согласен с новой реальностью и не стану увиливать.

 

– А у вас, у следователей, с ответственностью всё хорошо? Разве ваш текст…

– Какой текст?

– Дело: все эти протоколы, справки, акты, ничего не значащие по отдельности, но сопряжённые творческим умыслом. Разве такой текст, доводящий своего главного героя до стенки, не преступен?

– У нас не казнят. Да и с чего вы взяли, что именно обвиняемый автор является главным героем дела?

– Никогда не задумывался. Так принято считать.

– Начав дело, мы становимся в такое же прямое и недвусмысленное отношение к убийце и жертве, как и вы, из ваших героев они становятся нашими. С тою лишь разницей, что мы восстанавливаем правильное течение событий там, где вы его нарушили.

– А если роман завершается судом над преступником? Если описано даже исполнение приговора?

– То это не облегчит вашу участь.

 

А всё же убийство – такой поступок, который отвращает даже при понимании полной безнаказанности. Терентьев не стал по-настоящему виноватым в смерти Лизы, но разве от этого легче. Отказ от действия не означает освобождение от ответственности. Иногда даже наоборот. Терентьев мечтал, чтоб хоть призрак явился, с фантомом тоже можно было попрепираться о вине, невиновности.

 

А за персонажа, погибшего в результате несчастного случая или умершего от болезни, с меня бы так же спросили? Ведь это же я несчастный случай устроил, болезнь навёл.

Не знаю…

 

Юридических шансов выпутаться у меня нет, остаются подкуп и побег. Для подкупа мне не хватает денег, для побега – ловкости. Но бегущему может способствовать удача, подкупающему остаётся надеяться только на собственные силы. Стоило мне как следует обдумать и принять возможность побега, так сразу пришла передача: курево, чай, хлеб, в хлебе – подпилок.

Я принялся за работу. Никогда бы не подумал, что сталь решётки так хорошо поддаётся усилиям изнутри. Как будто она только и ждала такого ночного трудягу.

 

Терентьев чувствовал, как жизненные силы покидают его. Это было странное, но приятное ощущение. Вина Терентьева, если она и была изначально, делалась всё призрачнее, всё недействительнее.

Ныне отпущающе.

Феденьку же собственное бытие особенно не тяготило, но: бог дал, бог взял.

 

Я прошёл, никем не замеченный, по тюремному коридору, а там недалеко и на улицу. Никто меня не преследовал и, кажется, никто не искал. Я вернулся к себе домой и засел за переработку текста. Так, чтобы невозможно было придраться, подкопаться.

Если Ильфу и Петрову удалось воскресить Бендера, то что помешает мне воскресить А, три года в своём книжном гробу проведшего?

 

Терентьеву смутно припоминалась неприятная история, случившаяся в этих комнатах три года назад. Он после этого порядочно провалялся в больнице, находясь в каком-то полубреду, получаду. А теперь что выходит – выздоровел?

Только вот Феденька непонятно что тут в комнате делает.

 

С помощью новых законов они (кто они?) пытаются сделать нас безопасными, прозу – безлюдной, бессюжетной.

Оккамовскоенеумножение сущностей, не без труда вписанное в уголовный кодекс, даёт свои плоды: читать можно только откровенную машинную графоманию, за которую не вменяют. Как она выигрывает перед нашей выхолощенной, бессюжетной, интеллектуальной прозой.

Недобросовестная конкуренция.

 

«О богах я не могу знать, есть ли они, нет ли их, потому что слишком многое препятствует такому знанию, – и вопрос тёмен, и людская жизнь коротка». Это изречение Протагора почему-то одновременно припомнилось и Терентьеву, и Феденьке. Оба они были люди начитанные, с некоторой даже претензией на философский вкус.

 

Их незнание обо мне не может не радовать. Имея в виду то существование, ту дурную бесконечность бытия, на которую я их обрекаю, на что, кроме проклятий, можно рассчитывать.

 

Феденька никак не мог вспомнить, откуда в кармане его плаща взялся револьвер, но когда нащупал тяжёлую игрушку, то сразу понял, что надо делать…