TopList Яндекс цитирования
Русский переплет
Портал | Содержание | О нас | Авторам | Новости | Первая десятка | Дискуссионный клуб | Научный форум
-->
Первая десятка "Русского переплета"
Темы дня:

Ещё многих дураков радует бравое слово: революция!

| Обращение к Дмитрию Олеговичу Рогозину по теме "космические угрозы": как сделать систему предупреждения? | Кому давать гранты или сколько в России молодых ученых?
Rambler's Top100
Проголосуйте
за это произведение

 Человек в пути
29 июня 2015

Галина Акбулатова

 

Невоенные истории про войну


Моя мама, Горяинова Мария Матвеевна (5.05. 1923 – 8.06. 2009), во время ВОВ была в оккупации, а когда ее родную деревню Штевец (Курская обл.) освободили в 1943-м, то вместе с односельчанами она рыла окопы и заградительные укрепления, за что была награждена медалями «За доблестный и самоотверженный труд в Великой Отечественной войне», «50 лет победы в Великой Отечественной войне 1941 – 1945 гг.», «60 лет победы в Великой Отечественной войне 1941 – 1945 гг.» и получила удостоверение «Ветеран Великой Отечественной войны».

После окончания войны мама свыше сорока лет проработала поваром в районной больнице. Как бывалый, много переживший человек, она была кладезь всяких историй. В том числе и тех, где речь прямо или косвенно шла о войне и ее последствиях. Некоторые из них я успела записать еще при ее жизни



В оккупации


... Немец в черной такой форме... Забыла, как называется...

Эсэс...

Вот-вот, эти самые эсэсовцы... Но он добрый был человек... Как утро – кричит под окном: "Мари..." Это он меня так звал.

У немой (младшая сестра мамы, обе остались сиротами после «раскулачивания» родителей. – Г.А.) платьице закажанело (суп ест – прольет, картошку – все на нем). Он показывает на платьице: "Ая-яй-яй...плохо, Мари, киндер грязный..." Я ему – "Мыльца нет, нечем помыться...." Он – "Момент..." – и ушел. Приходит, приносит вот такусенький кусочек мыльца, – показывает мама кончик мизинца, – «На, помой девочку, сама искупайся, тут на все хватит...» И правда, кусочек малюсенький – а и намылись, и постирались, и еще осталось... В другой раз говорит: "У тебя, Мари, глаза как у немецкой девушки – голубые..."

А один раз тяпаю свеклу, вдруг заявляется: "Давай помогу..." Я – "Нет-нет, немецкому солдату не положено..." Он рассердился, пошел к Дерюгиной Маше, соседке, просить тяпку. Та, потом рассказывала мне, от страха остолбенела, думала с обыском пришел, а у ней горшок с бражкой стоял в подклети. Она понять сначала не могла – что ему нужно. Он по сарайке походил, ткнул на тяпку – эта... Возвращается, радуется: "Вот, Мари. Достал..." Ну тяпать-то он, конечно, не умел...

... Пришла пора – в неметчину забирают. Я сижу на крыльце, плачу: с кем немую оставлю, кому она нужна... Не услышала, как он сзади подошел... "Ты чего, Мари, плачешь?» – спрашивает. "Да не плачу я, не плачу..." – сама слезы вытираю. "Нет, скажи..." – пристал. Ну и сказала я, что в Германию отправляют, а у меня немая на руках, куда ее денешь... Он подумал-подумал и говорит: "Пиши заявление на имя коменданта: мол, сирота, сестра немая, не с кем оставить..." Я засомневалась: как я это заявление коменданту доставлю?.. Он знаками показывает: пиши, пиши, он, Ганс, знает – как. Принес мне бумагу, карандаш. Я кое-как нацарапала. Он велел старосте отнести. Потом он мое заявление взял у старосты и отнес коменданту, ну будто староста его просил передать. Это мне потом сам староста и рассказал. Так мы освободились от неметчины... Дай Бог ему здоровья, этому Гансу...

Наверно, он влюбился... – предположила я: даже в свои семьдесят с лишком мама была все еще статная женщина, с добрыми, приятными чертами лица.

Ой, что ты! – пугается мама. – Конечно, были такие, что валандались с немецкими офицерами. Так за ими и ездили, вроде обозных жен. Как наши стали наступать, немцы их и побросали – себе дороже. Вот одни такие дамочки и прибежали к нам с немой ночью – спасаться. Мать с дочерью. Чуть ли не в одном исподнем. Они сами из Курска. Все при немцах жили. Ну что – ревут, трясутся от страха, наши-то, ясно, их не пожалуют. Собрала я им кое-какой одежонки, кусочек сальца махонький, хлебца – у самих ведь ничего не было – да и отправила. Как сейчас помню – темнота хоть глаз коли, погода ужасная – ветер, дождь... Они цепляются друг за дружку, падают... Вряд ли они сумели уйти далеко – очень уж неприспособленные были... А Ганс?.. Что же Ганс... Он простой солдат. Им не разрешалось полюбовниц иметь... Он мне все фотокарточку показывал: женщину и двух девочек, лет пяти и десяти. "Моя фамилия", говорил...


Капитолина и Неля


Капитолину Григорьевну помнишь?

Смутно...

Старшая медсестра... Такая солидная, усатая, все рявкала, как мужик...

Я с сомнением киваю.

У ней больница, что дом родной. Она здесь и питалась, и одевалась, и купалась... С утра только и слышишь: "Мань, у меня масло кончилось..." "Мань, говядинки заверни..." "Мань, сахарку..." Я несла ей продукты, сестра-хозяйка – простыни, пододеяльники, халаты... Куда она все это добро девала? Наверно, продавала. Тогда ведь плохо было с товарами. А еще она гулянья любила. Как только праздник какой – Первое мая или День молодежи – собирает компанию, ну там… наш главный, рентгенолог, бухгалтер, какую-нибудь молоденькую врачиху прихватят – и на "Скорой" в лес. Уже с вечера Капитолина делала заказ: "Свининки зажарь, рыбки под маринадом сделай, да не скупись, не скупись: главный, сама знаешь, этого не любит..." Им, стало быть, погуще, а больному – пожиже... Но что я сделаю, они – начальство...

В больнице работала регистратором и младшая сестра Капитолины – Неля. Красавица... Глаз не оторвать. Все замечали, что Капитолина груба-то, груба, слова доброго от нее не дождешься, а вот к сестрице своей очень даже была расположена. У нее и все разговоры вокруг Нели: "Нельке новое платье справили...", "У Нельки зуб заболел...", "Нельку на танцах военный какой-то приглашал..."

Уже после смерти Капитолины мне один доверенный человек сказал, что Неля приходилась ей вовсе не сестрой, а родной дочерью, которую она нагуляла на фронте – она там медсестрой была, раненых с поля боя выносила. Капитолинин отец, чтоб, значит, репутацию ей сохранить, удочерил Нелю, вот по документам они и стали сестрами.

Репутация репутацией, но замуж Капитолина так и не вышла. А у Нели был муж, Виктор, шофер нашей больницы, и сын от него.

Как они потом жили, этого я не знаю: я уже тогда на пенсию вышла. Говорили, будто Неля стала сильно выпивать, и Виктор ее за то поколачивал.

Капитолина еще года два работала после меня, потом на пенсию отправили... Бывало, встречу ее в поселке, – мама вздыхает, горестно поджимает губы, – ничего от той, прежней Капитолины, не осталось – беззубая, в грязных чулках, волосы патлатые...

В позапрошлом году ее нашли мертвой. В собственном доме. Говорили, что ее удавил ее племянник, ну, значит, внук. Деньги какие-то искал.


Ваня-буржуй


Ваня по прозвищу "буржуй" был сторожем районной больницы. Он при больнице, а точнее, при конюшне, и жил. И никто не знал, откуда он родом, когда появился, сколько ему лет. Да, похоже, никто этим вопросом и не задавался: казалось, что Ваня родился прямо здесь, в яслях, с жеребятками, которых он принимал вместо ветеринара и выхаживал. Ребенком я не раз слышала, как мама бранилась притворно: "Вань, ты хоть бы помылся, весь лошадьми пропах..." "Ладно, тебе, Матвеевна, не ругайся... Ты мне лучше вынеси на улицу, чтоб не портить тебе воздух..." – добродушно отвечал сторож.

Одевался он и летом и зимой одинаково – в шапку, кирзовые сапоги, бушлат. Подпоясывался солдатским ремнем с пряжкой. Надраит эту пряжку мелом и ходит, радуется, что блестит.

Взрослые, и дети обращались к нему одинаково – "Ваня". А за глаза непременно добавляли – «Буржуй». Почему его так прозвали, трудно сказать. Мама считала, что "из-за толщины", усугубляемой бушлатом, с которым Ваня не расставался ни в жару, ни в холод.

Я думаю, он был болен, – рассуждала она по происшествии многих лет о Ваниной судьбе. – Сахар ел пригоршнями, иначе ходить не мог... Как прибился к больнице? Этого тебе никто не скажет. Уже, когда я поступила на работу, он там жил. Сразу после войны и прибился. У нас говорили, что на фронте его в голову ранило и оттого будто он в уме повредился. Но я-то тебе скажу: он умнее умного был. У нас с ним дружба сразу пошла: он мне и дров на растопку принесет, и за водой сходит, и помои для больничных свиней отнесет. Я за то двух его собак – Рекса и Шарика – подкармливала. А уж про самого и не говорю – и первое, и второе, и третье... При мне он гладкий стал, румяный, ну чистый буржуй...

После обеда он обычно обход территории делал: кто бы ни шел по двору, с каждым остановится, заговорит, до всего ему дело было. Увидел как-то: сидит на скамейке малый. Здоровый такой, косая сажень в плечах.

Чего загрустил? – спрашивает Ваня.

Завтра спинномозговую будут брать.

Кто брать будет?

Ася Яковлевна.

А... проститутка эта! Да она ничего не умеет, ты, милок, ей не давайся.

"Проституткой" он Асю Яковлевну стал звать после того, как ночью, обходя территорию больницы, заметил в "зубном" кабинете свет. Подошел поближе и в щелочку увидел, как Ася Яковлевна снимает кофту и как ее обнимает зубной техник... Он и закричи: "Проститутка, сейчас мужа позову..." И так шумел – до месткома дело дошло, разбирали их...

А тот малый правильно делал, что боялся. На другой день, как взяли у него жидкость, он и умер. Ваня до того переживал, будто брата родного потерял. Идет за Асей Яковлевной и ругается: "Проститутка, загубила человека... Не умеешь – не берись... Убийца..."

А что Ася Яковлевна?

Молчала. Старалась только Ване на глаза не попадаться: дескать, что с глупого возьмешь. А все знали, и главный знал, что она виновата – заражение у парня пошло.

Или еще случай был. Как-то выследил он Михайлова, нашего кладовщика. Как тот нагрузил на телегу два мешка комбикорма. Он к главному, так, мол, и так. А главный ему – "Путаешь ты что-то..." Ваня не отстает: "Ничего не путаю. Везет он комбикорм себе домой..." Взял да и позвонил сам в милицию. Кладовщика задержали у сушзавода. Но... партийный... Понятное дело, до суда не дошло. Кладовщик на следующий день над Ваней и посмеялся: что, дескать, не вышло по-твоему... И выгоняет его с работы: "Чтоб духу твоего здесь не было…"

И Ваня исчез. День его нет, ночь – нет... На другой день я пошла к кладовщику: "Григорьич,– говорю, – если с Ваней что случится, я первая свидетель: ты его из мести прогнал..." – "А на черта мне такой сторож нужен, – отвечает он. – Нет, чтоб смотреть за чужими, он своих ловит..." Потом подумал-подумал и смягчился: "Да и где я его буду искать..." А я примерно догадываюсь – где, собачки Ванины подсказали. "Запрягай-ка ты лошадь да поезжай на колхозное поле, он, наверно, в каком-нибудь стогу лежит..." – "Никуда я не поеду, – говорит Григорьич. – Тоже мне барин выискался, лошадь из-за него буду гонять. Небось есть захочет, вернется..." – и, как упертый, на своем стоит.

Пошла я тогда к главному. Он на меня руками замахал: "Некогда мне тебя слушать..." Но я не ухожу: "Вы уж извините, Василь Андреич, а только выслушать вы меня должны..." И рассказываю, как кладовщик выгнал Ваню-буржуя и что его уже вторые сутки нет на месте. Тут главный и сообразил, что дело может плохо обернуться. "Немедленно ко мне Михайлова!" – говорит.

Кинулась я звать кладовщика. А больные мне: "Да он запряг лошадь и куда-то уехал".

Через некоторое время появляется Григорьич, а с ним Ваня-буржуй. И правда, нашел он его в стогу, только Ваня ни за что не хотел возвращаться. Еле уговорил его кладовщик.

Взяла я оладьев, что остались от ужина, навела компоту послаще и пошла на конюшню. Вижу: лежит он прямо на голых досках, скрючившись весь.

Ну что ты, Ваня, лежишь, – пеняю я ему. – Наверно, есть хочешь. Я тебе оладиков с компотом принесла...

Не надо мне ничего, – говорит Ваня. – Я умереть хочу.

Ты меня, Ваня, обидеть хочешь, – делаю я вид, что обиделась. – А это ведь я послала Михайлова за тобой.

Спасибо, Матвевна, – отвечает он мне. – Только я все равно умереть хочу. Пусть по-ихнему выходит, – и отворачивается к стенке. Очень уж Ваня за справедливость был; никак не укладывалось у него в голове – почему не вора наказали, а его, сторожа, который вора поймал, выгнали с работы?

А у тебя укладывается? – задаю я маме провокационный вопрос.

О-о, доченька, я еще и не такое видела... Но я ж не Ваня.

Ну и что дальше?

Да все то же. "Ваня, – улещаю я его, как ребенка малого. – Главный вызывал Михайлова к себе. Он его накажет... Вставай, Ваня..."

Поднялся Ваня, попил компота, поел оладиков. И мне:

Спасибо, Матвевна. Ты – человек.

Так и жил Ваня при больнице. А как на пенсию вышел, снял комнатку у одной старушки. Но, видно, годы брали свое. Стал Ваня часто болеть. Попадет в больницу, санитарки его по старой памяти намоют, во все чистое переоденут. Хорошо к нему относились. Он и умер в больнице. А кто он, откуда, где был ранен – так и не узнали. Безымянный солдатик.



 


Проголосуйте
за это произведение

Русский переплет

Copyright (c) "Русский переплет"

Rambler's Top100